01 - Люди как люди (часть 1)

В чем же состояла моя идея?

Пётр Леонидович Капица однажды сказал: "Науку делают не приборы, а люди". Очевидно, легендарный кентавр хотел обратить внимание на человеческую, людскую часть научного предприятия — в противовес материальной: установкам, приборам, инструментам.

Однако нельзя просто признать важность этой части — и остановиться. С этой точки приходится двигаться, а двигаться можно как минимум в двух направлениях. Один путь — концептуализировать людей как нечто неживое: превратить их в объективный фактор. Этот подход ёмко выражается словосочетанием "human resources": люди — важный ресурс, который можно накапливать или тратить, за который приходится бороться и так далее.

Другой — в том, чтобы осмыслить их как то, что они есть: субъективный фактор. В случае с наукой, отсюда следуют вопросы: как устроен субъект науки? Что в нем происходит? Откуда он вообще берется?

Это называют социокультурным подходом. Однако и у него есть два горизонта: социальный и личностный.

Социальный: думаем о том, как устроен субъект науки на социальном уровне. Изучаем явления социального порядка: структуры, нормы, институты. В этом ключе писали Кун (идея "парадигмы"), Лакатос (идея "исследовательских программ") и многие другие крутые и именитые авторы.

Личностный: думаем о том, как устроен субъект науки на личностном уровне. Т.е., что происходит внутри учёного? На каких идеях (смыслах) держится его кипучая активность? Что происходит у него в голове — прямо внутри его личности?

Меня всегда интересовал этот личностный аспект, на который косвенно указывает фраза Капицы. Действительно, науку делают люди — но им-то это зачем?

А если для них это естественно — или даже необходимо — то откуда они такие берутся?

Как говорил великий антрополог Клиффорд Гирц: чего, по их мнению, они добиваются?

План был такой: прочитать и сопоставить два типа текстов: с одной стороны, мемуары, переписку, публицистику крупных учёных ХХ века. А с другой — научную фантастику, на которой они выросли.

Что я там искал? Мне казалось, там есть что-то, из чего можно выделить некое "культурное ядро" науки. Некий культурный движок, на котором работает философия и наука — как глобальное человеческое предприятие.

О науке принято говорить как об институте. Но, по моему скромному мнению, это нечто большее. Свидетельством тому — то, что, помимо результатов, полезных в народном хозяйстве, она производит (когда больше, когда меньше, но в целом устойчиво) и энтузиастов, и подвижников (Покровская), и диссидентов (Галилей), и даже мучеников (Сократ, Джордано Бруно).

Вот эта-то пассионарная сторона меня и интересует — тем сильнее, чем активнее она нейтрализуется терминологией современной социальной науки.

Может ли "институт" заставить человека взойти на костёр? Какие "структуры" могут заставить человека пережить хотя бы такие траблы, какие пережил Галилей?

Нейтральная терминология современной социальной науки маскирует одно обстоятельство: в деле замешана страсть.

Да, конечно, наука — это социальный институт, это бесспорно. Но тогда приходится признать: внутри института действует что-то, творящее в людях некую странную алхимию, ведущую к странным, странным, странным поступкам.

Чего, по их мнению, они добиваются?

Ясно, что это "что-то" как-то связано с культурой. Что оно вполне реально и даже повсеместно. Но скажите честно: звучит ли в имени "социальный институт" что-то, хотя бы намёком указывающее на что-то подобное?

Так что я собирался делать, конкретно?

Сначала — про материал исследования.

С одной стороны, меня интересовали тексты, сохранившие следы личного присутствия крупных ученых. Научная статья или учебник тщательно очищается от любых следов личного присутствия. Меня же, наоборот, интересовали тексты, несущие в себе эти следы.

Поэтому — переписки, дневники, эссе, публицистика, научно-популярные работы.

Писали ли ученые такие тексты? Да, и довольно много. Только навскидку: Бор, Эйнштейн, Гейзенберг, Фейнман, Оппенгеймер — это из технарей. Лотман, Успенский, Гирц, Малиновский, Мэри Дуглас — из гуманитариев. Они писали, и тексты эти издавались. Скорее, удивительно как раз то, что при таком изобилии, эти тексты остаются настолько в тени.

А вторая группа — фантастика, на которой они выросли. Ведь откуда в голове у человека (ребёнка, обычно) возникает идея стать ученым? Это всегда передаётся произведениями культуры. А где в культуре разрабатывается тема науки и технологий? Так в научной фантастике. Активнее всего — именно там. По определению, научная фантастика — это произведение, где исследования, ученые, технологии либо прямо выведены в качестве героев (пример — "Солярис"), либо решающим образом повлияли на сеттинг (пример — "Бегущий по лезвию").

С этого места как раз начинаются мои собственные теоретические изобретения. :) Которые, напомню, отчасти аргументированно размотали — но в целом-то они устояли! Это как раз и удивительно. :)

Моя главная идея была в том, чтобы как-то схватить как бы культурное ядро науки. Ведь наука — не просто профессия: это профессия с существенным смысловым компонентом. Такая же, как профессия врача, учителя или дирижёра. Конечно, и там и там есть люди, которые делают это только ради денег. Но, во-первых, их явно меньшинство (были бы там большие деньги!), а во-вторых, никто ради денег не приходит в эти профессии. Это уж совершенно бесспорно.

Значит, есть какое-то смысловое ядро. Такое же, как, скажем, у врачей. У врачей есть клятва Гиппократа, к которой (раньше, по крайней мере) относились весьма серьёзно. У ученых такой формулы никогда не было. Но присутствие этого духа я хорошо помню, т.к. рос в семье учёных — и в кругу их университетских друзей. Это настроение было как бы распылено в сотнях разговоров, фильмов, книг — существовало одновременно нигде и всюду.

Но как изучать такое диффузное присутствие? Есть ли у него какие-то примеры в истории? Может, оттуда можно что-то перенять, в плане подхода?

А примеры таки есть.

Друзья! Планирую отпуск на 2025 год.

Вы знаете меня, а я — вас. Куда бы вы посоветовали мне съездить летом 2025го?

Идеи кидайте в комменты ☺️

UPD: Весну и осень тоже можно :)

В современности такое присутствие представлено, конечно, идеологией. А также рекламой и массовой культурой. Которые, с одной стороны, являются проводником для идеологий (средством распространения), а с другой — они и сами себе идеология. Просто потому, что идеология-то им не особо нужна. Чистое зрелище может существовать и само по себе.

Но этот материал уж слишком близок к нам, а главное — мы сами в него погружены. Причем даже если не погружены напрямую — то включены в какие-то альтернативные круги общения/чтения/смотрения, которые побуждают в нас определенное, не нейтральное отношение. Например: “сам я телевизор не смотрю, но мнение о нём имею”; “сам я аниме не смотрю, но мнение о нём имею”.

Так что попробуем разобраться на каких-то более нейтральных примерах.

Владимир Яковлевич Пропп в предисловии к “Историческим корням волшебной сказки” пишет:

В книге часто встречаются ссылки на сказки или выдержки из них. Эти выдержки надо рассматривать как иллюстрации, а не как доказательства. За примером кроется более или менее распространенное явление. Разбирая явление, следовало бы приводить не одну-две иллюстрации, а все имеющиеся случаи. Однако это свело бы книгу к указателю, который размерами превзошел бы всю работу. (…) Необходимо сделать еще оговорку относительно способа изложения. Мотивы сказки так тесно связаны между собою, что, как правило, ни один мотив не может быть понят изолированно.
[жирный шрифт мой — ВВГ]

О чем говорит Пропп?

Во-первых, о невероятной вариативности сказки. Такой, что сделать справочный аппарат по всем правилам — приведя все релевантные случаи — просто невозможно. Поэтому он будет приводить только пару примеров, для иллюстрации. И, в силу того, что у предмета есть объективное внутреннее единство, этого будет достаточно.

Во-вторых, о том, что мотивы сказки — при всём их разнообразии — настолько тесно сплетены, что не могут быть поняты изолированно. Правда, не совсем понятно, имеет ли он в виду мотивы внутри одной сказки, или перекличку мотивов внутри всего явления. Но вообще-то сложно отрицать, что и второе, межсказочное, переплетение тоже есть.

Добрый молодец, Баба-яга и даже Владимир Красно Солнышко все как-то внутренне связаны — хотя мы и не можем ясно выразить суть этой связи.

Иными словами, мотивы, образы и смыслы сказки составляют единую вселенную.

В общем, сказки — это примерно как игровой лор, только до самых древних приставок. Собственно, лор так назвали именно по образцу слова “folklore” — “народная мудрость”, “народное предание”. Параллель эта неслучайная, и мы к ней ещё вернемся.

Итак, пример распределенного (и при этом единого) текста культуры у нас есть — это сказки.

Кажется, правдоподобным, что среди людей, объединенных каким-то общим смыслом (или какой-то субкультурой), значимые образы будут циркулировать похожим образом. Припоминаться, пересказываться, варьироваться и переосмысливаться, пополняться новыми деталями.

Словом, что они будут функционировать как миф, разбросанный по сотням отдельных сказаний, легенд, сказок — и всё же составляющий единую вселенную.

Однако, как функционирует миф? И чем он отличается от бабушкиных сказок?

В эссе “Миф как драматическое развитие догмы” антрополог Бронислав Малиновский пишет:

Мы утверждаем, что миф — это неотъемлемая часть структуры всякой религии, а если более конкретно, то он представляет собой матрицу и ритуала, и веры, и морального поведения, и социальной организации. Это означает, что миф — не часть примитивной науки, не первобытная философская аллегория (…) ритуальные формы деятельности, законы морали ни в одной культуре не существуют обособленно — в изолированных сферах бытия; человек действует, потому что верит, и верит, потому что ему чудесным образом была явлена истина.

С точки зрения Малиновского, “священное предание” (миф) является первичным, исходным элементом религии. Исходным, потому что являет элементы догмы (по сути — философские представления о том, как устроен мир) в виде драматических историй:

…в конечном итоге основу любой веры всегда составляет священное предание, устное или письменное; священное предание, которое, конечно же, не исключает теологических интерпретаций и дополнений.

Вот как Малиновский иллюстрирует это на примере мифа о Потопе:

Потоп, например, с первого взгляда кажется не чем иным, как драматической историей. В действительности (…) потоп является мифологическим доказательством, подтвердждающим всепроницательность недремлющего ока Господня. Когда человечество совершенно сбилось с пути, Бог наказал мужчин и женщин, вознаградив лишь одного, кто составлял исключение. Потоп был чудом, и чудом с моральным подтекстом; (…)

Такие образы называются мифологическими прецедентами. Это элементарная единица мифа. Через них структурируется космос человека, живущего в нём. Причем, это представление передаётся не логическим обоснованием — а через убедительность мифа, подкреплённую чудом.

Апостол Павел по этому поводу писал: "...и эллины ищут истины, и иудеи требуют чудес".

Высвобожденная из мифа логика — теория — была как раз открытием древних греков. Ими были получены первые образцы знания, полностью опирающегося на рациональное обоснование — математика.

Философия была во многом попыткой перенести эту строгость и эту процедуру на весь мир, весь космос. Так, на дверях платоновской Академии было написано: "Не геометр да не войдёт".

А остальные народы Средиземноморья по-прежнему жили в мифе — и практиковали иные, более архаичные процедуры обоснования. Чудо, являемое непосредственно, повторяемое в ритуале — и припоминаемое в мифе, приводимое как довод, как аргумент, обоснование. Где эллины ищут истины, там иудеи требуют чудес.

Миф — и архаический, и современный — это прежде всего собрание мифических прецедентов. Архаический миф существует в форме устного предания. Современное сознание черпает их, в основном, из истории, кино и литературы.

Однако, выше речь всегда шла о религиозных культурах. Правомерно ли всё-таки переносить это на современных людей? И, тем более, на ученых — в огромном большинстве неверующих?

Насколько глубока, в действительности, их рациональность? Как глубоко простираются её ясные и прямые логические конструкции? И какую роль в их (т.е. нашем) сознании играет логика мифа — логика мифического прецедента?

И ещё, как работает сегодня миф — будучи оторван от ритуала? Ведь в архаичной культуре они действуют именно в связке. Припоминание чуда в мифе подкрепляется повторением чуда в ритуале. Вместе они поддерживают архаическое (традиционное, религиозное, мифическое) сознание с его представлением о космосе.

А между тем, у меня снова новости.

Первая: я попал под машину. Но не сильно. Познаю дзен травматологии: ношу корсет, работаю стоя, много гуляю.

Вторая: вчера друзья показали мне просто невероятный какой-то мультсериал. Так он красиво нарисован, просто дух захватывает.

И кстати там очень даже есть про что подумать в смысле мифа о науке и технологиях, мифа о прогрессе.

В общем, всем рекомендую! А ещё - смотреть по сторонам. Даже если вы на пешеходном переходе.

Моя догадка в том, что можно. Но сначала нужно всё-таки прояснить: что я имею в виду под словом “миф”?

В XXI веке миф просто не может быть в точности таким же, как архаический. Хотя бы потому, что он соседствует с развитым рациональным (философско-научным) знанием.

Уже в эпоху классической античности (условно датируем её расцветом Афин в V-IV вв. до нашей эры) он соседствовал с другими формами культуры. С философией, из которой постепенно выделялась наука; с гражданско-политической сферой; с художественным творчеством. Дальше дифференциация форм культуры только нарастала.

Эти новые формы культуры атаковали миф и меняли его. И в IV веке уже нельзя было обосновать свои действия так же, как в IX: просто выполнить правильные ритуалы, убедительно задействовав знакомые символы. Это по-прежнему работало, но уже не со всеми… Взять хотя бы этих нигилистов типа Анаксагора, который договорился до того, что Солнце — это раскалённый камень! Или скептиков, или киников! Воистину, мир слетел с катушек.

А ведь это было только начало. Защищаясь от атак других форм культуры (в первую очередь, философии), миф менялся. То там, то здесь возникал синтез между тем или иным священным преданием и наследием греческой философии. Ко времени поздней античности такой синтез стал нормой.

Какой бы миф они ни несли в себе: греческий (неоплатонизм), египетский (герметизм), иудейский (христианство) или персидский (манихейство) — едва ли не все крупные религии поздней античности соответствовали этому стандарту.

Это был, так сказать, стиль эпохи.

И он оставил необычайно длинный след в истории.

Великий Сергей Аверинцев писал:

Далеко не случайно термин «догма», получивший впоследствии такое применение в истории христианского вероучения, пришел туда из обихода вольных греческих философских школ; мы встречаем его уже в диалогах Платона, весьма часто — у Эпикура и т.д. Задолго до того, как сложилось христианское словосочетание «догматическое богословие», античный рационализм создал словосочетание «догматическая философия». (…)

Целый ряд внешних форм школьной авторитативности был перенят христианской Церковью: кафедра главы школы — кафедра епископа; (…) термин «гомилия» в приложении к беседе философа и к проповеди священника; даже обязательная борода философа и столь же обязательная борода православного духовного лица, выделяющая и философов, и клириков в особое «сословие».

Однако, в этом синтезе не так уж много странного. Метафизический характер античной философии и науки, предполагавший чёткую, контрастную границу между самой наукой и её “началами”, создавал странную пустоту в самом центре её построений.

Что там находится, в самом центре? Аристотелев перводвигатель? Платоновское Единое? Иудейский Бог?

Ранним христианам не по такому уж бессодержательному недоразумению казалось, что структура дедуктивного рационализма от века ждет их проповеди, приглашает их водрузить свою святыню в пустом средоточии древней постройки ума; что античная философия — это загадка о «неизвестном Боге» (Деян. 17, 23), которую они призваны разгадать.

Словом, освоение мифа разумом не было односторонним — это была “улица с двусторонним движением”.

В лице эллинистической учености разум покорил миф, превратив его в рассудочную аллегорию, которую можно расшифровать одними средствами разума, если знаешь ключ.

А миф проник в самое сердце разума — и захватил его изнутри, поставив громадные ресурсы рациональной мысли себе на службу. Так родился странный близнец философии: богословие.

Диалектика, однако.

Но время шло. Культура рационального знания стала сильно сдавать. Дошло до того, что относительно полный корпус таких античных классиков как Платон и Аристотель пришлось заимствовать заново из арабских переводов. И то восстановили не всё — от Аристотеля остались только ученые сочинения, а его диалоги, которыми зачитывалась высокая античность, так и остались утеряны.

Можно говорить о реванше мифического сознания в Средневековье. Но потом было Новое время, и рациональность снова взяла своё. И в этот раз трансформировала вообще всё: промышленная революция, рынки, бюрократии, вот это всё.

К началу XX века наука воспринималась как главный авторитет примерно во всех вопросах — и не только философами-позитивистами, а большинством городских жителей. (Это, конечно, не касается всяких глухих углов, которые оставались вне Модерна и связанного с ним уклада.)

Какой смысл может иметь слово “миф” сегодня?

Имеет ли смысл вообще применять его к современному человеку — такому модернизированному, что дальше некуда?

Повторю: я думаю, что можно (не только я). Больше того, что это поможет распутать многие вопросы, которые иначе остаются непрозачными. Но сказав “А”, нужно говорить “Б”. Допустим, мы говорим о мифе сегодня — но что конкретно мы имеем в виду?

Попробую дать рабочее определение.

Миф — это большой нарратив, передаваемый человеку в произведениях культуры. Есть искушение сказать, что он и есть культура, но это не совсем так. Миф заполняет собой промежутки между другими формами культуры, более новыми и обладающими своей собственной структурой. Как аморфное, но живое тело он заполняет собой все промежутки, вмещает их в себя.

Миф состоит из множества отдельных историй (мифических прецедентов), составляющих священное предание. Если человек архаичный жил в общем мифе, то современный в каком-то смысле живет в индивидуальном. Священная история сегодня индивидуальна — она принадлежит данной личности. И она, одновременно, “держит” её существование. Если её нет, то и личности нет.

Однако миф включает в себя не все истории, а только те, что происходят в одном мире, в одной вселенной. И поскольку миф — это истории, их связывает то, что может связывать истории. Мир становится пространством, где разворачивается священная история.

Под властью этой объединяющей силы вещи мира завязываются в нечто единое. Мир становится сценой, на которой разворачивается некий космический сюжет.

Миф конституирует космос как место, где происходят события священной истории.

Получается что-то вроде игрового лора, или фентезийной вселенной. Вот только лор, как бы он ни затягивал, всё же всегда сравнительно легковесен: где-то внутри мы знаем, это это выдуманный мир.

А миф — это всё то же самое, но всерьёз.

Поэтому же миф неустранимо “нарративен”: это истории, а истории рассказываются. История — это материя мифа, его ткань.

Такое “мышление историями” — по сути, априорная форма, такая же как время или пространство. Только время и пространство — это априорные формы “чувственного созерцания” (Кант), т.е. восприятия и воображения. Точно так же материя и причинность — это априорные формы “рассудка” (Шопенгауэр), т.е. теоретического мышления.

А священная история — это априорная форма другого типа мышления. Мышления в ином смысле, чем то, что понимали под "рассудком" философы-идеалисты. Ближе к тому, что они называли “разум”.

По Канту, разум был той частью* ума, которая стремится к предельным основаниям, стремится объять бесконечное (хотя и не может этого сделать). Что получается из этой попытки? Священная история и космос как её место. И в этот же момент возникает/становится личность:
(а) как некто, кто ставит эти вопросы;
(б) как некто, кто принимает какие-то ответы на них;
(в) как участник космического сюжета, сознающий своё участие в нем.
___
* слово "часть", конечно, здесь не совсем подходит. Точнее было бы сказать "ипостась": в этом контексте разум проявляется вот так, в ином — он проявляется как рассудок. По-моему, это всё одна сущность — просто препятствия, об которые она "уплотняется", разные. В буддийских текстах она называется "ум".


Кьеркегор говорил, что нужно приветствовать даже отчаяние, потому что отчаиваться может только душа — а значит, ты её ещё не потерял. Личность, как нечто живое и претендующее на уникальность, возникает одновременно со священной историей. В каком-то смысле, она является её функцией — хотя тут сложно сказать, что первично.

Уникальность** дана личности только как уникальность пути, её роли и места в мире. Где-то внутри она знает, что это возможно — и страшно тоскует, если это не реализуется. Это и есть кьеркегоровское отчаяние.

Всё это возникает только в контексте священной истории. Только внутри неё могут возникнуть эти переживания, все эти смысловые поля, в которых есть значимое и незначимое, великое и ничтожное, спасение и погибель.

____
** Уникальность — тоже не совсем то слово. :) Речь, скорее, о значимой роли в космическом сюжете. Она (роль) и уникальна, и нет: часто ты делаешь обыкновенные вещи, но только ты сейчас здесь — и можешь растить этого ребенка, делать эту работу — значит, твой поступок практически, конкретно-реально незаменим. Он ценен как нечто единственное в своем роде — и в этом смысле уникален.

Высказываю это всё пока только как догадку. К сожалению, никому не могу гарантировать, что не занимаюсь ерундой — ни себе, ни вам. С этим приходится просто жить. :)

02 - Люди как люди (часть 2)

Сравнение с лором может показаться провокационным, но предлагаю присмотреться к нему повнимательнее.

Лор — это совокупность историй, размещенных в некой вселенной. Возьмите любую, которая вам более ближе всего: например, “Властелин колец”, “Звездные войны” или “Терминатор”.

Взятые как отдельные эпизоды, самопожертвование Гендальфа (“Ты не пройдёшь!”) или раздумья Сары Коннор, вырезающей “No Fate” на деревянным столике в пустыне Сонора, несомненно, являются в рамках данной вселенной мифическими прецедентами — т.к. они подталкивают нас к принятию определенной мысли как истины. Они похожи на картинки из старинной иллюстрированной рукописи. И на миф о потопе, который приводит в пример Малиновский.

Но и сами миры, помещающие их в себе, имеют свой смысл. Вспомним, опять же, мир “Властелина колец” или “Звёздных войн”. Сложно отрицать, что они имеют морально-философскую подоплёку — именно как целое, как миры.

“Звездные войны”, например, — это путь героя и его отношения с Силой, разворачивающиеся в контексте борьбы добра и зла (империи и джедаев). Причем добро и зло имеют определенный облик, и через это становятся связаны с характерной эстетикой.

При этом ощущение смысла, порождаемое мифическим прецеденотом, обычно усиливается, когда мы представляем его в контексте, создаваемом другими прецедентами.

Путешествие Фродо к Огненной горе становится весомее, когда мы узнаем истории Голлума и Исилдура (короля, победившего Саурона в последней битве добра со злом — но попавшего под власть Кольца).

Смерть Иисуса на кресте значит гораздо больше, если мы знаем о сомнениях, овладевших им в Гефсиманском саду.

Повторю: я прекрасно понимаю несопоставимость этих двух примеров. Но я хочу подчеркнуть структурное подобие. И там, и там мы имеем дело со священным преданием. Разница в том, что одно из них (христианское) стало основой жизни и смерти огромного количества людей, и это нужно уважать — а другое создано искусственно, как развлекательный контент. Но структурное подобие — как бы на уровне плетения нарративной ткани — по-моему, очевидно.

Что ж, год стремительно заканчивается — пора и подводить итоги. А заодно, немного отдохнуть от умнопостов — хотя мне очень нравится их писать (надеюсь, вам тоже всё нравится 😁).

Сразу скажу: итоги довольно неожиданные. Возможно, вы крепко офигеете, особенно если давно меня знаете. Я вас предупредил!

Итак, чем запомнится мне 2024-й:

1. Кризис среднего возраста.

Втайне я всегда считал кризис среднего возраста чем-то немного стыдным. Как будто это всегда о людях, которые завели свою жизнь куда-то не туда — а потом вдруг начинали менять её, ориентируясь на свои прихоти и не считаясь со своими обязательствами. Покупать красный спорткар, менять работу, уходить из семьи и т.д.

Но, оказалось, это совсем не так. Кризис среднего возраста — это когда ты долго-долго живёшь по принципу "Сейчас я буду делать то, что правильно, а то, что хочется — это потом, не сейчас. Потружусь пока ради будущего!". Живёшь так, пока не понимаешь, что никакого "потом" просто не будет.

Потому что (а) жизнь конечна и (б) компромиссы, на которые ты шел ради будущего и ради других, поставили твою жизнь в определенную колею. И эта колея ведет туда, куда ведёт.

Ну, и ты будешь по ней ехать до конца — если сам что-то не поменяешь.

В итоге, за этот год я сменил работу, купил машину и ушел из семьи. Выглядело это всё довольно дико, наверное, — как минимум, многих я сильно удивил. Но совершенно не жалею. Есть время собирать камни и время разбрасывать камни. Но именно поэтому у меня сейчас всё хорошо — не вопреки этому кризису, а благодаря ему.

По-настоящему трудно было только одно: принять на себя роль человека, который отказывается от обязательств. Отказывается делать то, что должен. Ведь и на работе, и в семье лучше было бы остаться. Лучше для других.

И ушёл я — в обоих случаях — потому что цена этого была для меня слишком велика. Несмотря на всё хорошее, что там было.

То есть, я поступил эгоистично, действовал в своих интересах. И всё равно почему-то я знаю, что это был единственно правильный поступок.

Думаю, сейчас я лучше понимаю реальный вес обязательств, потенциально длящихся до конца жизни. Раньше я его недооценивал. Нельзя коммититься делать что-то неограниченно долго и безоговорочно ("что бы ни случилось"). Это просто не человеческий уровень: такие обязательства могло бы брать на себя божество, всезнающее и/или всесильное. А человек не всезнающ и не всесилен. Поэтому, когда человек берет на себя такие обязательства, он берет ношу не по плечу: он ведёт себя как бог, будучи человеком. Греки называли это "хюбрис": дерзость.

Можно коммититься или безоговорочно, или неограниченно долго. Это человеческий уровень, это человеку по плечу. Это человек может выполнить, не принося в жертву долгу больше, чем следует. Долг ведь существует ради процветания жизни — а не наоборот.

Короче, было непросто. Но всё равно это хороший кризис — все бы кризисы были такие :)