На неделе приснился сон.

Мы сидим с Владом на какой-то даче и ведем подкаст.

Подкаст называется "Братья Карамазовы". Мы выглядим как обычно, но меня зовут Иван, а его — Алёша.

Летняя ночь, мотыльки летят на лампочку. Мы перетираем какой-то вопрос, и вдруг стучат в дверь.

Я сразу думаю: "Наверное, Митя пришёл". И сразу почему-то понимаю: пьяный.

С досадой думаю: "Вот блядь, нормально же сидели — нет, приперся! Всем интересным разговорам теперь хана, будем с этой пьянью нянькаться, его телеги пьяные выслушивать". (а я это ненавижу, так же, как и в жизни)

Но не впустить нельзя, конечно — брат всё-таки.

Мы в прихожей. Стены в побелке такой, которая пачкается. Лампа тоже такая, какие бывают на старых дачах. Открываем дверь. Там Митя. В расстегнутом гусарском мундире, с глазами красивыми, но пьяными.

Впускаем, сажаем. И он начинает рассказывать: вот, мол, он попал в такую ситуацию... Ему пришлось занять денег, и нужно, нужно отдать, сегодня же! — иначе он погиб...

Я говорю: "Алёша, не надо! Ничего этого не было, и он бухой в сраку".

А он такой: "Ваня, не мешай". И слушает.

Я говорю: "Лёша, ну он же врёт тебе в глаза — как же ты не видишь?!"

А он всё повторяет: не мешай, не мешай! И слушает Митю.

Я говорю: "Лёша, ты заебал! Давай я ему просто дам по мордам — и спущу с лестницы! Нет сил смотреть, как он тебе мОзги делает".

В итоге, Влад-Алёша даёт ему денег, и Митя, довольный, уходит.

Мы возвращаемся в комнату, и я вдруг говорю: "Знаешь, а ведь старуху — тоже я убил".

Раскольников, говорю, тут ни при чем. Он там всё страдал да меньжевался — ну, я ему и помог. Вселился в него, пошёл и грохнул старуху-то. Из сострадания, понимаешь? Он же мучился.

И тут Алёша мне отвечает: "Эх, Ваня, ну что же ты наделал... Ведь Бог всё управит, у него всё предусмотрено — для каждого — зачем же ты вмешался?"

А я говорю: "Погоди, почему ты мне рассказываешь про Божий промысел? Ты же буддист!"

И тут он улыбается так хитро — и подмигивает...

Друзья, принимаю поздравления: сегодня стал аспирантом Института философии РАН по специальности 5.7.1 "Онтология и теория познания".

А также отработал свой последний рабочий день в МФТИ. Спасибо Физтеху за всё — почти 10 лет я здесь провел, не считая учёбы.

Вот такой у меня сейчас поворот — как всегда, сразу по всем направлениям — только в прошлый раз я ещё и женился. :)

Скоро будет много интересного, в первую голову, про философию.

Не переключайтесь! Я уверен, вам тоже интересно, куда меня кривая выведет. :)

В этот раз.

https://youtu.be/Y7JG63IuaWs?si=I5hDHmypPVWWpNs3

В последнее время стал снова слушать Tool. Удивительная музыка: одновременно тяжелая, мощная — и наводящая на ум прохладную безмолвную ясность.

Будто твою внутреннюю линзу протёрли каким-то чудесным трансцендентальным спиртом.

Самое то, чтобы осмыслить перемены

Feed my will to feel this moment
Urging me to cross the line

Reaching out
To embrace the random

Reaching out
To embrace
Whatever may come

Итак, господа присяжные заседатели, что известно о жизни моего подопечного?

В отпуск съездил, на новую работу вышел. Пересмотрел "12 стульев" с Мироновым. Обнимал турецких котов. Плавал так яростно, что чуть не заработал отит. Но вовремя начал пить таблетки, и отит отменили.

А ещё в четверг утвердили тему диссера. :) Но для этого пришлось пошевелить булками извилинами и срочно прочесть ещё пару (небольших) книжек.

Единственное, где накопилось много долгов — это по каналу. Как минимум, я обещал вам отрывки из реферата. И вторую часть цикла про историю философии. И ещё очерк про "Глобализацию зависимости" надо наверное дописать, раз к нему есть интерес. :)

Как говорится, приступим, помолясь. :)

МИФ и СУБЪЕКТ

Предисловие

Прежде, чем публиковать здесь отрывки реферата, нужно сказать пару слов, а то будет непонятно.

Речь об идее кандидатского исследования. Эту идею я придумал, когда готовился к поступлению. В итоге она, к сожалению, не прошла — но я по-прежнему считаю её очень крутой. Я надеюсь всё равно ей заняться — пусть и под другим понятийным "зонтиком", более соответствующем нашей дисциплинарной рамке.

Мои же собственные теоретические изобретения коллеги отчасти раскритиковали (вполне справедливо), а отчасти отвергли как... слишком амбициозные. Если в двух словах, дело сводится к следующему. С точки зрения статуса, я не крупный философ, который может заниматься большими вопросами, а всего лишь аспирант, которому прилично заниматься какой-то узкой проблемой. Действовать иначе — значит нарушать неписаные правила: явочным порядком присваивать себе статус, который ты не заслужил.

Однако, конечно, я ими заниматься буду. Уж в этом-то я не сомневаюсь. Просто не в рамках диссертации. А вот буду ли я в итоге писать диссер — это вопрос открытый. Учёные — страшные педанты, а наука — как бы огромная фабрика с множеством цехов, где работа мысли сильно зарегулирована различными стандартами, инструкциями, требованиями и тому подобным.

Хочу ли я быть частью этой фабрики? Да не особо. Как часто бывает с масштабными социальными системами (институтами, организациями), пользоваться их плодами очень приятно, а вот быть их частью — не очень. Они всегда порождают отчуждённый труд, подмену содержания формой, уплощение смыслов и тому подобные печальные уродливые вещи. Зато громадные системы дают громадные результаты: инфраструктуру, технологии, науку.

Маяковский в своих стихах — посмертных и бессмертных, как потом окрестил их Пастернак — писал:

Мой стих трудом громаду лет прорвёт —
И явится весомо, грубо, зримо.
Как в наши дни вошёл водопровод,
Сработанный ещё рабами Рима.

Пользоваться каким-нибудь таким "водопроводом" — прикольно. Орудовать кайлом в каменоломне — не очень.

То же самое и с наукой. Хотя в целом работа этой громадной фабрики, конечно, вызывает уважение — но вот быть её частью не очень интересно. Как сказал недавно мой друг Никита (к.т.н., кстати): "Наука — это полная х**ня, если честно. Но вот то, что лампочка светится — это прикольно."

Так зачем мне это? Я имею в виду аспирантуру и диссер? — Ради возможности показать свои идеи людям, прошедшим эту школу. Ведь я действительно всего лишь продвинутый любитель. Что я читал — то читал, а систематических знаний у меня нет.

Хотя отсутствие систематического образования — это, как ни странно, скорее преимущество. То, что мне не отформатировали мозги как всем — увеличивает шансы пройти своим путём. Но и опасность изобретать велосипед крайне велика. Блуждать на тропинках, которые вообще-то уже хожены. Совершать старые ошибки.

Так есть ли шансы сделать что-нибудь серьёзное в одиночку? По-моему, очевидно, что нет. Так что я планирую присосаться, как блоха, к коллективному разуму сектора — напиться из него отменного коллективного знания — и превратить его во что-нибудь прекрасное. Steal, как говорится, like an artist. :)

И не говорите, пожалуйста, что так не честно. Я не первый день в шоубизнесе и отлично знаю: все, везде так делают. :)

01 - Люди как люди (часть 1)

В чем же состояла моя идея?

Пётр Леонидович Капица однажды сказал: "Науку делают не приборы, а люди". Очевидно, легендарный кентавр хотел обратить внимание на человеческую, людскую часть научного предприятия — в противовес материальной: установкам, приборам, инструментам.

Однако нельзя просто признать важность этой части — и остановиться. С этой точки приходится двигаться, а двигаться можно как минимум в двух направлениях. Один путь — концептуализировать людей как нечто неживое: превратить их в объективный фактор. Этот подход ёмко выражается словосочетанием "human resources": люди — важный ресурс, который можно накапливать или тратить, за который приходится бороться и так далее.

Другой — в том, чтобы осмыслить их как то, что они есть: субъективный фактор. В случае с наукой, отсюда следуют вопросы: как устроен субъект науки? Что в нем происходит? Откуда он вообще берется?

Это называют социокультурным подходом. Однако и у него есть два горизонта: социальный и личностный.

Социальный: думаем о том, как устроен субъект науки на социальном уровне. Изучаем явления социального порядка: структуры, нормы, институты. В этом ключе писали Кун (идея "парадигмы"), Лакатос (идея "исследовательских программ") и многие другие крутые и именитые авторы.

Личностный: думаем о том, как устроен субъект науки на личностном уровне. Т.е., что происходит внутри учёного? На каких идеях (смыслах) держится его кипучая активность? Что происходит у него в голове — прямо внутри его личности?

Меня всегда интересовал этот личностный аспект, на который косвенно указывает фраза Капицы. Действительно, науку делают люди — но им-то это зачем?

А если для них это естественно — или даже необходимо — то откуда они такие берутся?

Как говорил великий антрополог Клиффорд Гирц: чего, по их мнению, они добиваются?

План был такой: прочитать и сопоставить два типа текстов: с одной стороны, мемуары, переписку, публицистику крупных учёных ХХ века. А с другой — научную фантастику, на которой они выросли.

Что я там искал? Мне казалось, там есть что-то, из чего можно выделить некое "культурное ядро" науки. Некий культурный движок, на котором работает философия и наука — как глобальное человеческое предприятие.

О науке принято говорить как об институте. Но, по моему скромному мнению, это нечто большее. Свидетельством тому — то, что, помимо результатов, полезных в народном хозяйстве, она производит (когда больше, когда меньше, но в целом устойчиво) и энтузиастов, и подвижников (Покровская), и диссидентов (Галилей), и даже мучеников (Сократ, Джордано Бруно).

Вот эта-то пассионарная сторона меня и интересует — тем сильнее, чем активнее она нейтрализуется терминологией современной социальной науки.

Может ли "институт" заставить человека взойти на костёр? Какие "структуры" могут заставить человека пережить хотя бы такие траблы, какие пережил Галилей?

Нейтральная терминология современной социальной науки маскирует одно обстоятельство: в деле замешана страсть.

Да, конечно, наука — это социальный институт, это бесспорно. Но тогда приходится признать: внутри института действует что-то, творящее в людях некую странную алхимию, ведущую к странным, странным, странным поступкам.

Чего, по их мнению, они добиваются?

Ясно, что это "что-то" как-то связано с культурой. Что оно вполне реально и даже повсеместно. Но скажите честно: звучит ли в имени "социальный институт" что-то, хотя бы намёком указывающее на что-то подобное?

Так что я собирался делать, конкретно?

Сначала — про материал исследования.

С одной стороны, меня интересовали тексты, сохранившие следы личного присутствия крупных ученых. Научная статья или учебник тщательно очищается от любых следов личного присутствия. Меня же, наоборот, интересовали тексты, несущие в себе эти следы.

Поэтому — переписки, дневники, эссе, публицистика, научно-популярные работы.

Писали ли ученые такие тексты? Да, и довольно много. Только навскидку: Бор, Эйнштейн, Гейзенберг, Фейнман, Оппенгеймер — это из технарей. Лотман, Успенский, Гирц, Малиновский, Мэри Дуглас — из гуманитариев. Они писали, и тексты эти издавались. Скорее, удивительно как раз то, что при таком изобилии, эти тексты остаются настолько в тени.

А вторая группа — фантастика, на которой они выросли. Ведь откуда в голове у человека (ребёнка, обычно) возникает идея стать ученым? Это всегда передаётся произведениями культуры. А где в культуре разрабатывается тема науки и технологий? Так в научной фантастике. Активнее всего — именно там. По определению, научная фантастика — это произведение, где исследования, ученые, технологии либо прямо выведены в качестве героев (пример — "Солярис"), либо решающим образом повлияли на сеттинг (пример — "Бегущий по лезвию").

С этого места как раз начинаются мои собственные теоретические изобретения. :) Которые, напомню, отчасти аргументированно размотали — но в целом-то они устояли! Это как раз и удивительно. :)

Моя главная идея была в том, чтобы как-то схватить как бы культурное ядро науки. Ведь наука — не просто профессия: это профессия с существенным смысловым компонентом. Такая же, как профессия врача, учителя или дирижёра. Конечно, и там и там есть люди, которые делают это только ради денег. Но, во-первых, их явно меньшинство (были бы там большие деньги!), а во-вторых, никто ради денег не приходит в эти профессии. Это уж совершенно бесспорно.

Значит, есть какое-то смысловое ядро. Такое же, как, скажем, у врачей. У врачей есть клятва Гиппократа, к которой (раньше, по крайней мере) относились весьма серьёзно. У ученых такой формулы никогда не было. Но присутствие этого духа я хорошо помню, т.к. рос в семье учёных — и в кругу их университетских друзей. Это настроение было как бы распылено в сотнях разговоров, фильмов, книг — существовало одновременно нигде и всюду.

Но как изучать такое диффузное присутствие? Есть ли у него какие-то примеры в истории? Может, оттуда можно что-то перенять, в плане подхода?

А примеры таки есть.

Друзья! Планирую отпуск на 2025 год.

Вы знаете меня, а я — вас. Куда бы вы посоветовали мне съездить летом 2025го?

Идеи кидайте в комменты ☺️

UPD: Весну и осень тоже можно :)

В современности такое присутствие представлено, конечно, идеологией. А также рекламой и массовой культурой. Которые, с одной стороны, являются проводником для идеологий (средством распространения), а с другой — они и сами себе идеология. Просто потому, что идеология-то им не особо нужна. Чистое зрелище может существовать и само по себе.

Но этот материал уж слишком близок к нам, а главное — мы сами в него погружены. Причем даже если не погружены напрямую — то включены в какие-то альтернативные круги общения/чтения/смотрения, которые побуждают в нас определенное, не нейтральное отношение. Например: “сам я телевизор не смотрю, но мнение о нём имею”; “сам я аниме не смотрю, но мнение о нём имею”.

Так что попробуем разобраться на каких-то более нейтральных примерах.

Владимир Яковлевич Пропп в предисловии к “Историческим корням волшебной сказки” пишет:

В книге часто встречаются ссылки на сказки или выдержки из них. Эти выдержки надо рассматривать как иллюстрации, а не как доказательства. За примером кроется более или менее распространенное явление. Разбирая явление, следовало бы приводить не одну-две иллюстрации, а все имеющиеся случаи. Однако это свело бы книгу к указателю, который размерами превзошел бы всю работу. (…) Необходимо сделать еще оговорку относительно способа изложения. Мотивы сказки так тесно связаны между собою, что, как правило, ни один мотив не может быть понят изолированно.
[жирный шрифт мой — ВВГ]

О чем говорит Пропп?

Во-первых, о невероятной вариативности сказки. Такой, что сделать справочный аппарат по всем правилам — приведя все релевантные случаи — просто невозможно. Поэтому он будет приводить только пару примеров, для иллюстрации. И, в силу того, что у предмета есть объективное внутреннее единство, этого будет достаточно.

Во-вторых, о том, что мотивы сказки — при всём их разнообразии — настолько тесно сплетены, что не могут быть поняты изолированно. Правда, не совсем понятно, имеет ли он в виду мотивы внутри одной сказки, или перекличку мотивов внутри всего явления. Но вообще-то сложно отрицать, что и второе, межсказочное, переплетение тоже есть.

Добрый молодец, Баба-яга и даже Владимир Красно Солнышко все как-то внутренне связаны — хотя мы и не можем ясно выразить суть этой связи.

Иными словами, мотивы, образы и смыслы сказки составляют единую вселенную.

В общем, сказки — это примерно как игровой лор, только до самых древних приставок. Собственно, лор так назвали именно по образцу слова “folklore” — “народная мудрость”, “народное предание”. Параллель эта неслучайная, и мы к ней ещё вернемся.

Итак, пример распределенного (и при этом единого) текста культуры у нас есть — это сказки.

Кажется, правдоподобным, что среди людей, объединенных каким-то общим смыслом (или какой-то субкультурой), значимые образы будут циркулировать похожим образом. Припоминаться, пересказываться, варьироваться и переосмысливаться, пополняться новыми деталями.

Словом, что они будут функционировать как миф, разбросанный по сотням отдельных сказаний, легенд, сказок — и всё же составляющий единую вселенную.

Однако, как функционирует миф? И чем он отличается от бабушкиных сказок?

В эссе “Миф как драматическое развитие догмы” антрополог Бронислав Малиновский пишет:

Мы утверждаем, что миф — это неотъемлемая часть структуры всякой религии, а если более конкретно, то он представляет собой матрицу и ритуала, и веры, и морального поведения, и социальной организации. Это означает, что миф — не часть примитивной науки, не первобытная философская аллегория (…) ритуальные формы деятельности, законы морали ни в одной культуре не существуют обособленно — в изолированных сферах бытия; человек действует, потому что верит, и верит, потому что ему чудесным образом была явлена истина.

С точки зрения Малиновского, “священное предание” (миф) является первичным, исходным элементом религии. Исходным, потому что являет элементы догмы (по сути — философские представления о том, как устроен мир) в виде драматических историй:

…в конечном итоге основу любой веры всегда составляет священное предание, устное или письменное; священное предание, которое, конечно же, не исключает теологических интерпретаций и дополнений.

Вот как Малиновский иллюстрирует это на примере мифа о Потопе:

Потоп, например, с первого взгляда кажется не чем иным, как драматической историей. В действительности (…) потоп является мифологическим доказательством, подтвердждающим всепроницательность недремлющего ока Господня. Когда человечество совершенно сбилось с пути, Бог наказал мужчин и женщин, вознаградив лишь одного, кто составлял исключение. Потоп был чудом, и чудом с моральным подтекстом; (…)

Такие образы называются мифологическими прецедентами. Это элементарная единица мифа. Через них структурируется космос человека, живущего в нём. Причем, это представление передаётся не логическим обоснованием — а через убедительность мифа, подкреплённую чудом.

Апостол Павел по этому поводу писал: "...и эллины ищут истины, и иудеи требуют чудес".

Высвобожденная из мифа логика — теория — была как раз открытием древних греков. Ими были получены первые образцы знания, полностью опирающегося на рациональное обоснование — математика.

Философия была во многом попыткой перенести эту строгость и эту процедуру на весь мир, весь космос. Так, на дверях платоновской Академии было написано: "Не геометр да не войдёт".

А остальные народы Средиземноморья по-прежнему жили в мифе — и практиковали иные, более архаичные процедуры обоснования. Чудо, являемое непосредственно, повторяемое в ритуале — и припоминаемое в мифе, приводимое как довод, как аргумент, обоснование. Где эллины ищут истины, там иудеи требуют чудес.

Миф — и архаический, и современный — это прежде всего собрание мифических прецедентов. Архаический миф существует в форме устного предания. Современное сознание черпает их, в основном, из истории, кино и литературы.

Однако, выше речь всегда шла о религиозных культурах. Правомерно ли всё-таки переносить это на современных людей? И, тем более, на ученых — в огромном большинстве неверующих?

Насколько глубока, в действительности, их рациональность? Как глубоко простираются её ясные и прямые логические конструкции? И какую роль в их (т.е. нашем) сознании играет логика мифа — логика мифического прецедента?

И ещё, как работает сегодня миф — будучи оторван от ритуала? Ведь в архаичной культуре они действуют именно в связке. Припоминание чуда в мифе подкрепляется повторением чуда в ритуале. Вместе они поддерживают архаическое (традиционное, религиозное, мифическое) сознание с его представлением о космосе.