Такие события как вчерашний теракт — требуют от нас действия. Но какого? Что делать конкретно мне?

Давно, уже почти два года назад, я решил записаться на курсы первой помощи. Мотивация простая: вот он я, мне 33 годика. Я много чего хорошо умею, на самом деле: могу совещание провести, могу бюджет рассчитать. Готовлю хорошо, кое-что умею делать руками. Договариваться умею с разными людьми. Аналитические способности кое-какие имеются. Могу даже спеть и сплясать (последнее, правда, лучше никому не видеть).

А вот перевязать кого-то, если не дай Бог что случится, — не смогу. И это неправильно.

На мой взгляд, минимальный ответ на эту ситуацию — пройти курсы первой помощи, или любые другие, где учат, что делать в экстремальных ситуациях. Иногда в знании совсем простых вещей — грань между жизнью и смертью.

Это самое малое, что можно сделать. Но это уже достойный, человеческий ответ — потому что он не сводится ни к одним переживаниям, ни к тому, что кто-то другой должен что-то сделать.

И, кстати, именно невозможность осмысленно ответить на произошедшее — обычно стоит за тревогой, которая нас гложет. Только, на самом деле, мы всё можем.

Поэтому я и собирался пойти учиться. Но откладывал.

Больше откладывать не буду.


P.S. Курсы есть, например, здесь и здесь. Вторые посерьёзнее — они для горных туристов и гидов. Ведёт их прекрасная и строгая Юлия Свитка, которая вела нашу группу в Приэльбрусье.

P.P.S. Кстати, ребёнок у нас давно уже на курсах МЧС.

Как-то раз на семейном ужине мама рассказала мне историю. Или не мама, потому что история про неё и смешная. Но, в общем, это уже неважно, потому что история такая, знаете, то ли смешная, то ли грустная — но подозреваешь в ней сразу какой-то смысл.

Как-то раз мама маленькая шла по улице и увидела в витрине чудесную лису. Чудесную, рыжую, очаровательную — тем страшным очарованием, которое, увы, даровано только созданиям, пушистым по всему телу. Мне не даровано, то есть. А то бы я развернулся.

Маме лиса приглянулась. Мама захотела лису отчаянно, страстно — так, как люди хотят только игрушку, и только в неполных девять лет.

Долго ли, коротко — но маме лису подарили. Судя по всему, кто-то пришел к бабушке в гости и, перед тем как идти ужинать и культурно выпивать, зашел к маме в комнату и подарил ей ту самую лису.

Маму нашли через час, горько плачущей. Так горько, как плачут только над разбитой мечтой, и только в неполные девять лет. Удивились, стали расспрашивать. Спустя несколько времени, поняли, что ситуация серьёзная: лиса-то, конечно, хорошая, но вот хвост... Хвост совершенно ужасный... То есть, как это — что не так?! Он же не в ту сторону!

Утешить маму, конечно, ничто не могло — но что-то всё-таки утешило. Мама вытерла слёзы. Взрослые побухтели как-то беспомощно, да и разошлись. А история стала семейным преданием — достойным соперником историй про Мишу и сволочей, про Марианну с кобыльчиком, про горькую яичницу и многих других.

Но, на самом деле, это не всё. Это только the story part of the story — а главное, конечно, было в другом.

А главное было вот в чем: что на самом деле значит "маме понравилась лиса"?

Наверное, мама представляла себе, как будет с ней играть. Как будет двигать этой лисой. Как поставит её, красивую, на ковёр или на паркет. Как она будет изящно ходить — и греться на солнышке — воплощая желанный детскому сердцу сплав ума и женственности. И силу, которая в нем.

Не зря в Василисе Премудрой звучит столько лись-его — а японские лисы-демоны кицунэ превращаются в красивых девушек. А английское foxy вообще переводится и как хитрая, и как привлекательная. -)

Возможно, мама хотела присвоить себе что-то лисье — что-то, что было у той лисы — через обладание этой игрушкой.

Короче говоря, когда мама увидела в витрине лису, она увидела не лису — она увидела своё счастье. Как бы окно в абсолютно счастливое мгновение игры с лисой.

А игра — совершенно особая штука, конечно. В ней всегда разыгрывается какое-то особенное мгновение — такое, что хочется проживать вновь и вновь. Как ты побеждаешь врагов, спасаешь принцессу, открываешь холодный термояд.

А может, ты просто красивая лиса. -)

В общем, лиса была порталом. Окном.

Конец истории мы уже знаем. И на первый взгляд, всё понятно: очарование рождает разочарование. Слишком высокие ожидания — делают человека хрупким. Вот только... что она на самом деле узнала в тот момент?

Понятно, деталей мы не узнаем. Но что по сути?

По сути, она узнала, что за счастье, которое ей улыбнулось, нужно заплатить больше, чем она рассчитывала. Сейчас поясню.

Когда лиса взглянула на неё из витрины, мама почувствовала, что счастье близко. Что оно где-то здесь — совсем рядом, к нему почти можно прикоснуться. И нужно просто завладеть волшебным предметом — ну, то есть, лисой.

Близость счастья опьянила её — как бывает и со взрослыми, конечно. Она стала хотеть лису постоянно и очень сильно — так бывает и у взрослых, конечно. А когда оказалось, что портал не работает... О, это надо совершенно отдельно понять — потому что и это бывает у взрослых тоже.

Что сказала ей жизнь в этот момент? Что мама никогда не будет лисой, и нет в ней ничего лисьего? — Нет. — Что таких лис, как хотела мама, на свете нет? — Нет. — Что счастье в принципе невозможно? — Нет, ничего подобного жизнь не говорила.

Просто оказалось, что возможность пробиться к счастью этим путем, через этот портал, через эту встречу — отменяется. И нужно искать новой. Вернее, что значит "нужно"?

Хочешь — ищи. Не хочешь — так живи. Но ты же хочешь, верно?

По сути, мама узнала, что за счастье, которого она хочет, нужно заплатить больше, чем она рассчитывала. Возможно, гораздо больше. А главное, без всяких гарантий, что вот ты столько вот вложишь — и тогда точно будет счастье.

И, я уверен, именно это её и добило.

В общем, к чему я это всё. Самое тяжкое в наших личных неурядицах — утраченных надеждах, упущенных шансах, несложившейся любви — не разочарование само по себе — а то, что мы точно знаем: счастье никогда не зависит на от нас на сто процентов. Оно всегда отчасти просто случается, просто даётся. И только потом — берется нашим усилием. Словом, оно всегда — не только по воле, но и по милости.

И каждый раз, когда что-то идёт не так, когда такие вещи заканчиваются (временами толком не начавшись) — мы остаемся в неведении: а будет у нас ещё один шанс? А случится ли с нами ещё что-нибудь такое же волшебное — как вот это, что было только что и только что кончилось?

Встреча с лисой была настоящей встречей. Мама встретила счастье — в форме, положенной ей по возрасту. Дальше нужно было идти ему навстречу. Мама была маленькой, и идти сама не могла — поэтому счастье ей просто принесли и подарили. А потом что-то пошло не так — так тоже бывает.

Но это детское отчаяние, которое так всех поразило, и которому никто не мог помочь — оно не оттого, что мама была маленькая или глупенькая. Нет, думаю, она просто понимала, что вот, это кончено, а будет ли когда-нибудь другое — неизвестно.

Мне тут дружески попеняли (трижды! три разных человека), что же это, мол, я канал забросил. :)

Дело, конечно серьёзное. Что я могу сказать в свою защиту?

Во-первых, как в том анекдоте — говорите, говорите, говорите! Нет в моей душе места нежнее, чем писательское самолюбие. А что его может потешить сильнее? Да практически ничего. :)

А во-вторых, я в это время работал над одной затеей. Напрямую она с каналом не связана, но у меня накопилось материала, ну, постов на 10-15 как минимум.

Только это не бывальщина, как в последнее время, а хардкорная философия. Сплошные эссенции да экзистенции, плеромы да ризомы — и много, много, много мертвых былинных умников.

А посему, объявляю опрос!

01 - О том, зачем это всё

Семь месяцев назад, когда я начинал это всё, я чувствовал легкую эйфорию. Что-то вроде чувства, когда долго делал вид, что ты приличный человек — не пьёшь, не куришь и матом не ругаешься — а главное, что тебе это нравится (!) — а потом... Потом случается что-то такое — что, в общем-то, можно уже и не притворяться.

Что мы чувствуем в этот момент? Свежий ветер в лицо. Как отец семейства взводит револьвер. Как хозяйка проворно подносит хворост. Грузный топот друзей, бегущих на помощь. Враждебные взгляды одних, понимающие — других. Где-то, кажется, кричат милицию. Может быть, и не к нам. Но проверять мы не будем. Эвакуируемся сами, так уж и быть.

Есть в такие мгновения ещё одно чувство — его можно заметить, если обладать должной подготовкой.

Это чувство удивительной свободы, почти неизвестной современному человеку.

Мы становимся свободны от своих собственных планов.

В моем случае, правда, никакого фиаско не было. Наоборот, мне впервые в жизни предложили профессионально заниматься философией.

Правда, для этого нужно пройти экзамен — экзамен по истории философии.

На этом месте в голове всегда звучат голоса папы и мамы, по-доброму объясняющих мне, что это, конечно, хорошо — но это не профессия. Профессия должна кормить, а этим денег не заработаешь.

Так мы часто говорили лет 15 назад. Идей, чем заняться, у меня было много, но все почему-то вот такие.

Слышу я, что они желают мне добра. Слышу, что беспокоятся. Беспокоятся, правда, не только за меня — и за себя тоже (что они будут делать с сыном, избравшим столь непрактичную профессию? На кого переложат всё, когда начнут стареть?)

Но с деньгами в последнее время всё неплохо — а время на выходных найти можно. И я начинаю готовиться.

Однажды друзья меня спросили: вот ты занимаешься историей философии. Мы понимаем, что тебе нравится — и рассказываешь ты интересно. Но скажи, как ты сам считаешь: зачем она нужна, философия?

Тогда я ответил примерно так.

Есть классический ответ, из 19го века. Он состоит в том, что философия призвана систематизировать знание. Создать некую общую рамку и поместить в неё результаты всех специальных наук (и естественных, и гуманитарных), связав их в единую систему.

Но принять этот ответ сегодня нельзя, потому что науки и сами прекрасно справляются с систематизацией. Правда, каждая из них делает это немного на свой лад, но тем не менее определённый консенсус насчёт того, как устроен мир, сложился сам, стихийно. И никаких вопиющих противоречий, требующих решения с помощью оригинальной системы, на горизонте, кажется, нет.

То есть, философия науке для этого не нужна.

А обыденное сознание вполне органично принимает то, что вот, есть мир, а науки его познают — и добавлять тут ничего не надо.

Не так было в 18 и 19 веке: тогда единый ответ казался очень близко, и построить его должна была именно философия. Философы тогда были в авангарде, впереди специальных/предметных наук по этой части — реально вели и направляли этот процесс.

Кант, Шеллинг, Гегель — все они были теоретиками естествознания, причём лучшими в свое время. Строить научную картину мира без философии тогда было немыслимо.

Но этот поезд ушёл, и пытаться запрыгнуть на него сейчас — нет никакого смысла.

Сегодня на первый план вышла другая её сторона: философия — это то место, где следствия некоторых особо важных мыслей продумываются до конца.

Поясню свою мысль: что я имею в виду под "продумываются до конца".

У каждого философа есть свои главные темы: "мыслящий тростник" и тому подобное у Паскаля, бытие и ничто у Хайдеггера, возможности познания у Канта — и так далее.

Эти темы бывают сконфигурированы вопросами, почему-то требующими ответа, а бывают — данностями, почему-то требующими осмысления.

Мысль Канта, например, кажется, шла больше от вопросов. Взять хотя бы три его знаменитых вопроса, которые он сам и сформулировал:
- Что я могу знать?
- На что я могу надеяться?
- Что я должен делать?

И добавил, что ответить на них — значило бы ответить на вопрос "Что такое человек".

Правда, вопросов такого калибра совсем немного — и большинство из них известны довольно давно:

Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — всё суета!
Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?

"На что я (будучи человеком) могу рассчитывать?" — вопрошает автор Книги Экклезиаста, 450-250 до н.э.

Или вот ещё:

Энкиду, друг мой, которого так любил я,
С которым мы все труды делили, —
Его постигла судьба человека!
Шесть дней миновало, семь ночей миновало,
Пока в его нос не проникли черви.
Устрашился я смерти, не найти мне жизни:
Мысль о герое не дает мне покоя! (...)
Энкиду, друг мой любимый, стал землею!
Так же, как он, и я не лягу ль,
Чтоб не встать во веки веков?

Что я должен делать (перед лицом неминуемой смерти)? — спрашивает автор Эпоса о Гильгамеше, 1700-1600 до н.э.

Вот примеры мысли, как бы идущей от вопросов. Хотя, на самом деле, это иллюзия — чуть позже вы поймете, почему.

А вот мысль Хайдеггера — по крайней мере, когда он пишет о нигилизме — в явном виде идёт от данности, требующей осмысления. Отправной точкой служит нечто, что уже здесь:

Нигилизм есть сама история сущего, когда медленно, но неудержимо выходит на свет смерть христианского Бога. Не исключено, что в этого Бога еще долго будут верить (...) Это похоже на то явление, когда свет тысячелетия назад погасшей звезды еще виден (...)

Нигилизм есть, напротив, то долговечное событие, от которого существенно меняется истина о сущем в целом, тяготея к обусловленному ею концу. (...)

Конец метафизики, однако, никоим образом не означает прекращения истории. Это начало серьезного отношения к вышеупомянутому «событию»: «Бог умер».
(выделено мной — В.В.Г.)

О чем здесь речь: вот, в Европе ХIХ века появляются нигилисты. Базаров там, вот это всё. Ходят себе да говорят, что ничего мол не существует, есть только наука и её позитивное знание. И ни во что они не верят, ни в Бога, ни в черта, ни в добро ни в зло. Ни во что вне науки.

Все охают, ахают. Многие говорят: нда, однако же... молодёжь... Но это — говорит Хайдеггер — это всё фигня, рябь на воде. Это первые ласточки того события, которое произошло глубоко внутри европейской культуры: Бог умер, вы понимаете, натурально умер. Ницше не шутил.

Теперь не получится больше никому втереть про Божественный авторитет и его заповеди. По простой причине — верить в него всё труднее, а иным уже и сейчас нельзя, невозможно, не получается просто! И сейчас это не получается у провинциальных хипстеров — а послезавтра этого не сможет делать никто. И вот тогда начнутся большие перемены...

Вы попробуйте соотнестись с этим событием всерьёз, говорит Хайдеггер. И у вас сразу начнется мышление.

Я к чему веду.

Вот это "продумывание до конца" — как раз с этого начинается. "Принять всерьёз" что-либо — это и значит начать последовательно продумывать его следствия. Просто только так и бывает: не приняв — не начнёшь, а приняв — не сможешь не думать.

И философия в собственном смысле начинается ровно в тот момент, когда это "принятие всерьёз" происходит.

Отличие от классического объяснения "философия призвана систематизировать" — в том, что систематизация предполагает раскладывание по полочкам неких готовых элементов. А философия этим не занимается — это просто не в её характере. Она совсем другая.

Она не раскладывает по полочкам чужие мысли, она думает свою.

Как говорится, почувствуйте разницу. :)

Философия состоит в попытке продумать мир полностью.

Продумывание это пытается охватить всё — а значит, в каком-то смысле оно всё упорядочивает. Но отправная точка — она же смысловой центр, вокруг которого бродит мысль — и на который всё накручивается — в каком-то смысле, случайная. Не определенная, не заданная до конца. Отправной точкой служит нечто, что «принимается всерьёз».

Поясню на примерах.

Экклезиаст принял всерьёз неизбежность смерти — и ему пришлось переоценить все ценности, которые принято ценить. Одну за другой он взвешивает их — и находит очень лёгкими.

Платон принял всерьёз идею общего блага — и получилось "Государство". Стройное и красивое — но до боли напоминающее улей. Только в том-то и дело, что если принять идею общего блага всерьёз — от улья нельзя уклониться!

Гностики приняли всерьёз несовершенство мира. А если мир создал Бог — то тут одно из двух: либо он не такой уж добрый, либо руки у него из одного места.

Схоластика приняла всерьёз Библию и формальную логику.

Возрождение было в основном культурным движением, выросшим из увлечения итальянских филологов классической латынью. Собственно, под «возрождением» современники понимали именно это: возрождение классической латыни.

Но были Николай Кузанский и Джордано Бруно — которые всерьёз приняли тот вакуум / открытую перспективу, которая возникла после того, как средневековое мировоззрение окончательно изжило себя и всем остобрыдло.

И попытались продумать мир заново.

Макиавелли принял всерьёз политику.

Декарт принял всерьёз то, что премудрость, которой учили его отцы-иезуиты, очень хреново обоснована. А другой — более лучшей, собственно, нету. И стал искать для знания какой-то подходящий фундамент. Нашел, что по-настоящему достоверна только наша способность сомневаться — и на этом, собственно, всё.

Но жить-то и действовать как-то надо — даже в условиях такой лютой измены. :)

Отсюда и главная тема Декарта: метод, который хоть как-то гарантирует достоверность.

Юм принял всерьёз, что из потока ощущений, который содержит опыт, никак не следует существование устойчивых вещей. То есть вещи не даны как вещи — они конструируются у нас в голове. А отсюда следуют такие следствия, что никому мало не будет.

(Всё это страшная схематизация, конечно. Эти люди и школы открыли и продумали гораздо больше. Но мы не будем сейчас вдаваться.)

Кант принял всерьёз Юма. Но, хорошенько вглядевшись в опыт, обнаружил, что в нем есть априорные формы — нечто, что присутствует в опыте, но дано до опыта. Они даны нам в готовом виде — это очень удобно. Но отсюда же следует, что выйти за их пределы мы не можем. А значит, как там обстоят дела на самом деле — никогда не узнаем.

Гегель принял всерьёз Канта. И заметил, что Кант конечно здорово придумал — но так не бывает. Предмет не существует отдельно от метода. В нашем понимании/модели предмета полностью сохраняется и тот метод, с которым мы к нему подходили: вопросы, которые ставили; промежуточные ответы и т.д. Истина о реальности содержится не только в ответах — итогах мысли — но и в самом пути, которым она шла.

Ницше принял всерьёз кризис веры в сверхчувственное ("смерть Бога") — который настиг европейское человечество после триумфа технонауки — и начал инвентаризацию того, во что теперь можно верить ("переоценка всех ценностей"). Философствуя молотом и разбивая кумиров, он нашел, что верить можно только в одно: в силу. Отсюда идея сверхчеловека. А через один-два шага размышления – Willen zu Macht (воля к могуществу) – уже как метафизический принцип, пронизывающий всё сущее.

И так далее, и так далее, и так далее.

В общем, вот моя рабочая гипотеза: принятие всерьёз — инициирующая процедура философии.

Философия всегда начинается с того, что философ принимает всерьёз одну какую-то штуку, которую он понял про мир — или даже не понял ясно, а смутно предчувствует. «Принять всерьёз» значит, столкнувшись с чем-то, — с какой-то реалией жизни — удерживать этот гештальт и попытаться продумать всё, к чему он ведёт, до конца.

Одновременно, философия стремится промерить своими шагами всё, собрать в своей мысли всё — в этом смысле она систематична. Но мир можно начать собирать с разных точек. Отправная точка, исходный пункт, эта маленькая вакуумная вертихвостка не задана однозначно.

Разные отправные точки диктуют разные объяснительные схемы («концептуальные схемы», как называл их Толкот Парсонс). А сборка мира на основе разных концептуальных схем даёт разные результаты.

Кстати, так получается и в предметных науках. Поэтому они и не могут договориться (это не происходит само собой), поэтому возникают «аномальные» междисциплинарные зоны. Но какая-то сила должна собирать весь мир – промеряя его своими шагами – иначе и предметные науки «проваливаются» (задуманы-то они как части единого проекта! который в том числе обещал понимание мира в целом).

Одновременно, философия стремится собрать всё. Разница с исходным проектом «систематизации наук», от которого я отмежевался в первом посте, в двух вещах.

Во-первых, философия собирает не механически («организуя» некие готовые содержания) — а органически, продумывая мир от начала и до конца.

Механический способ — более технологичен и по-своему незаменим, т.к. позволяет объединять труд огромных коллективов (наука — громадное коллективное делание). Но так можно осуществить только очень грубую сборку: «в огороде бузина, а в Киеве дядька…»

Вот есть электроны, а есть гены, а есть культуры, а есть психика, а есть жизненный мир... Совершенно несоразмерные схемы. Как говорит один мой знакомый, кровь, говно, песок и гвозди. Кто их сшивать-то будет? И как?

Во-вторых, философии совершенно не обязательно собирать именно результаты предметных наук. Наука жёстко зависит от такой технологии описания реальности как «факт». О том, какие ограничения это накладывает, мы поговорим ещё.

Философия же может «собирать» всё, черпать понимание везде — от анекдотов до мультиков, до ухода за мотоциклом.

(Правда наше понимание того, что такое наука, тоже исторично – и меняется постоянно – но наука «идеальная», чистая всегда опирается только на факты — причем, на факты, которые можно подтвердить устойчиво воспроизводимым экспериментом. Иначе нет полной достоверности.)

То есть, у философии есть методологическое своеобразие, состоящее в:

- процедуре «принятия всерьёз» и попытке продумать мир полностью, начав с последствий того, что было принято всерьёз (а они — как любая цепочка причин и следствий — во-первых, нигде не заканчиваются, а во-вторых, спутываются с другими цепочками причин и следствий);

- методологической всеядности (она, в отличие от науки, может иметь дело не только с тем, что а) измеримо б) можно воспроизвести в эксперименте – и при этом добиваться-таки некоторого уровня доказательности).

Это своеобразие даёт уникальный результат: благодаря ему, она улавливает те реалии, которые наукой не ловятся, «фактом» не ловятся. И интегрирует их в свою теорию – благодаря этому получая гораздо более богатое, «плотное» описание реальности.

Это и есть ценность, которую даёт философия.

Это и есть сама философия.

Исходя из этой догадки я и буду строить свой рассказ.

А первую часть — о том, зачем это всё — можно считать законченной.

Как говорится в одном бородатом анекдоте: «И это таки раз…» 😁

P.S. Важная оговорка.

Полностью продумать цепочку причин и следствий, конечно, невозможно — она нигде не заканчивается и нигде не начинается. Цепочка всегда бесконечная, а мы можем сделать только ограниченное количество шагов. Но если честно попытаться, можно уловить тенденцию. Пройти конечное количество шагов, получить конечное количество "точек", уловить тенденцию и достроить из них бесконечный ряд.

А дальше этот ряд — как и ряд математический — сходится к какому-то значению. И несмотря на то, что в ряде бесконечное количество членов — это значение можно вычислить.

Как минимум — сделать оценки сверху и снизу, установив тот диапазон, где оно находится. Т.е. куда сойдутся процессы, если будут достаточно долго идти в рамках этой тенденции.

При этом мир будет проходить эти точки медленно — в темпе естественного развития процессов. А философ, если он действительно крут — продумал их заранее, и таким образом как бы заглянул в будущее. Чем круче философ, тем дальше он может заглянуть, не теряя связи с реальностью.

Отсюда способность философии предсказывать будущее — но (парадоксально, вроде бы) только достаточно далёкое.

Которая правда её иногда подводит — потому что тенденция может и поменяться.

Вот, допустим, навернется современная техноцивилизация — и сразу "смерть Бога" начнет явочным порядком отменяться. Это значит — всё, история перескочила на другую ветку. И гениально крутые прозрения Ницше (который был конечно пристрастный и злой чувак, но мыслил глубоко) постепенно начнут давать всё большее отклонение от реальности.

P.P.S. Как несложно догадаться, я говорю не о философии академической. Которая по стилю и организации сильно приблизилась к типичной предметной науке – но довольно много от этого потеряла, на мой скромный взгляд.

Я говорю о философии «вечной» -- т.е. об относительно устойчивой форме человеческой жизни/деятельности, встречающейся едва ли не всюду и на всем протяжении истории. Она меняется, конечно, но в ней есть и неизменное: попытка собрать в мысли весь мир, начинающаяся с принятия всерьёз какой-то реалии.

Почему именно «реалии», а не «факта» – об этом позже. :)

А теперь вопрос: о чем вы хотели бы, чтобы я написал дальше?

У меня есть конечно свои идеи, но очень интересно, что интересно вам :)

Напишите свой вариант в комментах.)