Кстати, забавный факт: разведка по-английски называется “intelligence” — то есть, дословно, “разумение”. Понимание субъектов, находящихся в одном с тобой ландшафте — их целей, стратегий, установок, доступных им ресурсов, внутренних и внешних отношений — невероятно расширяет твои возможности.

Во-первых, ты можешь не предпринимать действий, которые всё равно ни к чему не приведут, т.к. добрые соседи не дадут тебе довести их до конца.

Во-вторых, ты можешь с пользой для себя вступать в союзы и кооперации — потому что достаточно хорошо понимаешь другого, и что ему нужно.

В-третьих, ты можешь правильно выбирать, когда и с кем конфликтовать. Конфликт ведь крайне редко заканчивается уничтожением противника. Обычно он заканчивается, когда одна из сторон доходит до некоего предела, за которым она не может или не хочет больше продолжать. Неправильно рассчитанная “структура приоритетов” противника может очень больно посадить на жопу. Примеров в истории огромная масса.

И в-четвертых — можно практиковать что-то вроде иглоукалывания: относительно малыми воздействиями запускать на территории противника стихийные процессы, которые давно назрели и перезрели, и только нуждаются в точке кристаллизации или в каком-то толчке — как лавина, готовая сойти при первом выстреле. Противник отвлекается на сдерживание этих лавин, тратит ресурсы, дезорганизуется. А ты в это время планомерно развиваешься — и удерживаешь стратегическую инициативу. Это высший пилотаж, но тут нужно очень глубоко понимать противника — лучше даже, чем он сам.

Зато именно это приносит максимальные результаты при долгом, стратегическом соперничестве. Поэтому, кстати, у сверхдержав XX века в почёте были разные “понимательные” дисциплины: в Америке — советология, в СССР — американистика, востоковедние, арабистика.

На дворе декабрь — а значит, мы на финишной прямой. Мы едем по ней на велосипеде, который горит. И мы горим, и всё горит, и мы в аду.

В такое время как-то ни писать, ни читать особо не с руки. Поэтому я решил взять небольшие каникулы, до Нового года примерно.

Вот когда мы доедем до финиша, сядем за стол, положим в рот первую ложку оливье, выпьем бокал берёзового сока... Тогда держитесь :)

Ну что ж, первая ложка оливье (или что вы планируете есть) приближается с большой скоростью — пора и подводить итоги года.

Лично у меня в нем произошло гораздо больше хорошего, чем плохого. Что-то потому что я упёрся и добился, что-то наоборот — потому что забил и отпустил — а что-то и вовсе само собой. Итоги получились довольно личные — так уж вышло — но, конечно, у этого списка есть и непубличная часть. :)

Итак, в 2023 году...
1. Я мало-мальски взял контроль свою рабочую нагрузку. Это огромный шаг для меня, потому что всегда был довольно лютым трудоголиком — срывающимся в периоды прокрастинации, когда ресурсы кончались. Теперь это кажется в прошлом, я работаю планомерно и равномерно — хоть и меньше по времени, но зато более качественно.
2. Достаточно регулярно занимался спортом. Снова и снова убеждаюсь в том, насколько это важно для кукушечки.
3. Более-менее наладил сон. Раньше засыпал с трудом, по 2-3 часа иногда. Теперь правда стал слишком рано просыпаться — но это всё же гораздо лучше.
4. Снова стал довольно много читать. Кстати, зачастую по утрам — а что ещё делать, если ты вскочил в четыре утра? Ещё раз убедился, что это это важнейшая часть моей жизни — время с книгой ни с чем не сравнится. Ну и ещё снова есть, о чем писать в канал!
5. Реанимировал этот канал — по-моему, вышло удачно. Мне очень нравится, надеюсь, вам тоже. :)
6. Дочитал с пацанами "Логико-философский трактат".
7. В первый раз лет за 15 сходил в горы. Кайф невероятный! И люди отличные. (Идея была Лерина. Лера, спасибо!)
8. Съездил в Турцию с палатками. Тоже светлый момент, мне очень понравилось. (Идея тоже Лерина. И тоже отличная!)
9. Совершенно по-новому выстроились отношения с коллегами. Лена, Алексей, особенно с вами: вы натурально моя надежда и опора — а я, надеюсь, ваша.
10. За 2,5 месяца организовать и провести инженерную олимпиаду всероссийского масштаба — и вывести её в перечень РСОШ. Из профессиональных результатов этот наверное самый глобальный. Удивительно, как у нас это получилось, но получилось же.
11. Что получилось: выйти из довольно тяжелого состояния, в которое я загнал себя постоянной работой. Не в последнюю очередь, из-за этого я когда-то забросил этот канал. Теперь оно прошло, и субъективно это самое хорошее, что со мной случилось.
12. Что не получилось: подружиться с немыслимо красивым котом, который живет у нас во дворе. Я кормлю его сосисками и смотрю влюбленными глазами, но он пока приближается не ближе чем метра на полтора.
13. Тоже не получилось: достаточно проводить время с родными. Получается больше, чем раньше, но им всё равно не хватает, и они по-прежнему когтят мою несчастную тушку и ворчат постоянно, что меня хрен поймаешь.
14. И тоже не получилось: дать концерт нашим дуэтом с Томасом. Репетировали-репетировали, но не вырепетировали. Хотя короткое выступление (на три песни) всё-таки было, и пара демок тоже. И это получилось хорошо :)

Как-то так.

P.S. Возможно, вы спросите — а как же мир, глобальные события? Мир, без сомнений, то ещё местечко — и в 23м он ещё раз это наглядно показал. Так что всем, кого всерьёз зацепило негативными событиями этого года, я искренне очень сочувствую, и в критических ситуациях всегда готов помогать. Но это всё же не новость: это просто такая штука, к которой мы привыкли, как жители Помпей и Геркуланума привыкли к тому, что живут на вулкане.

Жили там много столетий, а когда он бахнул — уверен, всё равно все удивились.

На новогодних праздниках я ел, спал, читал и занимался спортом. Не потому, что я такой зожник (хотя ореол пьяных приключений несомненно померк со временем — может, потому что приключений-то больше и не происходит?) — а потому, что пил лекарства. Впрочем, по гостям я всё-таки ходил.

В гостях, конечно, снова ели — и разговаривали. Ругали фильмы, обсуждали, кто что видел, чем болел, что купил/продал/построил. Рассказывали всякую бывальщину. И спорили об отвлеченном: об истории, литературе, даже философии и экономике. И вот на что я обратил внимание.

Если компания собралась смешанная — то есть, присутствуют и мальчики, и девочки — то спор развивается постепенно, и достаточно осторожно. Любой спор — всегда конфликт, но здесь позиции обозначаются развернуто, контраргументы — аккуратно, несогласие — тактично. Все участники стремятся не доводить градус конфликта до уровня, когда начинается личное противоборство. Все стараются не задеть противника лично. Все хотят, чтобы всё было цивилизованно.

Если же компания чисто мужская — то всё порой происходит очень бодро. Внезапно так, причудливо и динамично. Вдруг в середине рассказа — например, о том, как один из участников сходил в музей — и видел там то-то и то-то — звучит сакраментальный вопрос: "Ну, ты же понимаешь, что это х**ня?"

(На всякий случай отмечу, что речь не о быдлокомпании — а о вполне образованной, как формально (с точки зрения дипломов и степеней), так и по сути. В сущности, этот же вопрос мог быть задан и без использования идиом — просто так сложилось.)

Но погодите — что, собственно происходит? Что именно "это"? Что именно в "этом" неверно с точки зрения оппонента? Здесь никто не избегает конфликта — наоборот, тот, кто его начинает, получает некое преимущество. Он создаёт для противника "вилку": он может или спасовать — в той или иной форме согласившись — или принять вызов и начать защищать то, о чем он рассказывал, от такой оценки. При этом он всё равно будет выглядеть не выигрышно — т.к. он защищается, оправдывается — а позицию инициатора вообще никак нельзя атаковать — она же не заявлена! Больше того, и саму позицию, и даже сам предмет спора можно выбрать уже после того, собеседник среагирует. :)

Правда и выход из этой вилки, конечно, есть. Достатоточно просто улыбнуться и сказать неторопливо: "Интересно... Обоснуй?" Нужно просто выдержать накат — и не начать суетиться.

Как к этому всему относиться? Лично я, как обычно, отношусь с одобрением. Хотя конечно это не очень вежливо и обходительно — но такие заходы могут стать началом интереснейших дискуссий. Гораздо более динамичных и азартных, чем медленные, пешеходные, цивилизованные дискуссии. И главное — при должном владении предметом — ничуть не менее содержательных.

Главное — не теряться. :)

P.S. На всякий случай: конечно, не всегда в мужских компаниях спорят именно так. Но в смешанных компаниях такое происходит уж совсем редко, и всегда воспринимается как
скандал, как разрыв нормального общения.

Почему? Это вопрос открытый. Некоторые биологи полагают (раз, два), что мужчины более охотно идут на открытый, явный конфликт — тогда как женщины стараются его избегать — предпочитая неявные, скрытые, внешне-бесконфликтные стратегии конфликта/соперничества. Это связывают со слишком высоким риском не выжить, если твоя мама в результате бытовой ссоры отправилась к праотцам — а на дворе лихой палеолит.

С другой стороны, это во многом культурная фишка. Например, сугубо культурное, интеллигентное воспитание — оно и мальчиков не готовит к такому стилю общения. А воспитание попроще, когда такие зарубы всё-таки иногда случаются — вполне готовит и девочек к самообороне от боевой риторики.

Январь в плане рабочей нагрузки выдался совершенно адский — даже хуже, чем декабрь. Тяжело, наверное, ещё потому, что уж когда-когда, а в январе такого не ожидаешь: всегда и везде это мёртвый сезон — а тут нам как будто решили окончательно привить реализм, отсутствие иллюзий и чёрный-чёрный-чёрный юмор.

Жарясь в колесе своей карьерной сансары, думал вот о чем: чтобы хорошо работать, нужна надежда, что ты справишься. Что вот у тебя получится — вложенные усилия оправдают себя, и получится хо-ро-шо. Ты взглянешь и скажешь, как в одной старой-старой книжке: ...и увидел он всё, что создал, — и вот, хорошо весьма.

Без этого упования, говорю, не будет старания. Рвения, тщания, прилежания. Отдачи, энергии, творчества. И кайфовых результатов, конечно, тоже не будет.

Но эта же надежда делает тебя уязвимым к провалам и критике. Заставляет воспринимать их болезненно, лично. А ведь в теории можно воспринимать эту тысячу входящих обстоятельств — которые ломают планы, связывают руки, заставляют заниматься фигнёй — очень легко: видно, сегодня Вселенной нужно не это. Ну, не нужны миру графы Монте-Кристы — почему бы тогда не поработать управдомом?

Раз не нужны тут творцы — почему не побыть криэйтором?

В конце концов, если тебе за энто вот плотют — значит, оно кому-нибудь нужно. Скромнее надо быть, да?

С критикой, правда, немного сложнее: всё-таки раздражение и негатив чувствуешь напрямую. Но если ты не старался — то и тут никакой проблемы. Подумаешь, сердится человек. Ну, плохо ему, похоже. Чем мы, говорю, можем помочь? Посочувствовать можем. Чаю ромашкового налить. Корвалолу накапать. Обнять и плакать, наконец.

А вот если ты старался — тут уж извини, братан, раньше думать надо было. Теперь когда разносят твой результат — плохо уже тебе. Причем плохо ощутимо так, неслабо, конкретно так плохо. И это тебе уже надо ромашкового чаю — и корвалола, и проч.

Я это к чему? Не верьте коучам, дамы и господа. Творчество на работе — это не путь к счастью. Вкладывая душу в работу, мы нарушаем технику кармической безопасности, и делаем это на свой страх и риск. Мы сами создаём в своей жизни новую эмоциональную привязанность.

Уступая своей душе в её желании желать, в её любви что-нибудь любить, в её влечении к увлечениям, приключениям — приключения мы и получаем.

Так будем же относиться к этому всему дурдому как к бесконечному сериалу про Индиану Джонса — коим он, в сущности, и является, если у тебя живая душа. :)

По собственной беспечности, в отпуск я поехал не на Шри-Ланку, а в Сочи. Хотя жена мне говорила, между прочим, загранпаспорт поменять. Но — не помогло.

В итоге, вместо зарубежного туризма, пришлось заняться внутренним. Поехал сперва в Переславль-Залесский, потом в Ростов Великий, потом — к друзьям в Воронеж. И вот, на пути из Воронежа в Сочи меня настигло неизбежное, наверное, если путешествуешь по России поездом. А именно — сцена в вагоне-ресторане.

За столом сидело четыре подруги — женщины лет 30-40 — и очень мило, культурно отдыхали. Пили шампанское. Женщины были очень красивы. Мужчины — проявляли внимание, но довольно тактично. Даже огромный мужик в камуфляже, который с грацией Копатыча поднёс дамам три маленькие бутылочки белого — стоически выслушал вежливый отказ, неуклюже пококетничал — и отвалил.

Я сидел через столик и писал. И невольно слушал всё, лукаво улыбаясь в бороду.

Но вскоре появился ещё один. Этот подкатывал настойчиво, душно и продолжал, несмотря на отказы. Подруги явно не знали, куда от него деться. Я долго думал, вмешиваться или нет: во-первых, я не супермен, и даже не терминатор. А во-вторых — стоит ли? Они вроде и сами справляются — а меня никто не зовёт.

Но смотреть на это было тяжко и унизительно — и вот я, рискуя фэйсом, вступился за женщин.

Дальше, конечно, последовало выяснение, кто я такой и по какому праву вообще вмешиваюсь. Я успешно всё обосновал (не зря я чиновником работаю, хе-хе-хе). Женщины стали меня благодарить, субъект — скандалить уже с ними. Подключилась проводница и сказала, что щас вызовет охрану. Субъект отступил, злобно шипя и щёлкая хелицерами.

И вот, возвращаясь в своё купе после этой нервной процедуры, — не поверите, что я вспомнил. Софистов.

В чем было основное ноу-хау софистов? Они умели строить гладкие логические конструкции, в которых незаметно подменяли смысл одного-двух слов — а потом навязывали собеседнику вывод. Мол, с логикой всё в порядке? Значит, и вывод верный. Так им некоторое время удавалось всем доказывать, что они самые умные — а за деньги могут научить и тебя, анонимус. Но стоить это будет дорого.

Потом среди афинских граждан нашелся Сократ, который тоже умел делать такие штуки — и даже очень хорошо. Правда, Сократ был странный. Его не интересовали ни деньги, ни статус. Ему, как брату Ивану у Достоевского, не надобно было миллионов — а надо было мысли разрешить. Поэтому Сократ и его ученики поломали софистам всю игру, многократно опозорили и разрушили бизнес.

К чему я это вспомнил?

Когда мы выясняли, кто на ком стоял — этот тип совершенно серьёзно доказывал мне, что это я нарушил некие неписаные правила. Что-то вроде неприкосновенности частной жизни. Мол, кто тебя звал? Никто? Ага, ясно. Женщины протестовали? Нет. А зачем тогда ты влез? И так далее. Не буду дальше воспроизводить эти насквозь гадские, лицемерные построения, но с точки зрения аргументации — это же софистика в чистом виде!

Вот так. А в Воронеже меня ещё спрашивали, зачем нужна философия. ☺️

P.S. Женщины, кстати, меня горячо благодарили.

Такие события как вчерашний теракт — требуют от нас действия. Но какого? Что делать конкретно мне?

Давно, уже почти два года назад, я решил записаться на курсы первой помощи. Мотивация простая: вот он я, мне 33 годика. Я много чего хорошо умею, на самом деле: могу совещание провести, могу бюджет рассчитать. Готовлю хорошо, кое-что умею делать руками. Договариваться умею с разными людьми. Аналитические способности кое-какие имеются. Могу даже спеть и сплясать (последнее, правда, лучше никому не видеть).

А вот перевязать кого-то, если не дай Бог что случится, — не смогу. И это неправильно.

На мой взгляд, минимальный ответ на эту ситуацию — пройти курсы первой помощи, или любые другие, где учат, что делать в экстремальных ситуациях. Иногда в знании совсем простых вещей — грань между жизнью и смертью.

Это самое малое, что можно сделать. Но это уже достойный, человеческий ответ — потому что он не сводится ни к одним переживаниям, ни к тому, что кто-то другой должен что-то сделать.

И, кстати, именно невозможность осмысленно ответить на произошедшее — обычно стоит за тревогой, которая нас гложет. Только, на самом деле, мы всё можем.

Поэтому я и собирался пойти учиться. Но откладывал.

Больше откладывать не буду.


P.S. Курсы есть, например, здесь и здесь. Вторые посерьёзнее — они для горных туристов и гидов. Ведёт их прекрасная и строгая Юлия Свитка, которая вела нашу группу в Приэльбрусье.

P.P.S. Кстати, ребёнок у нас давно уже на курсах МЧС.

Как-то раз на семейном ужине мама рассказала мне историю. Или не мама, потому что история про неё и смешная. Но, в общем, это уже неважно, потому что история такая, знаете, то ли смешная, то ли грустная — но подозреваешь в ней сразу какой-то смысл.

Как-то раз мама маленькая шла по улице и увидела в витрине чудесную лису. Чудесную, рыжую, очаровательную — тем страшным очарованием, которое, увы, даровано только созданиям, пушистым по всему телу. Мне не даровано, то есть. А то бы я развернулся.

Маме лиса приглянулась. Мама захотела лису отчаянно, страстно — так, как люди хотят только игрушку, и только в неполных девять лет.

Долго ли, коротко — но маме лису подарили. Судя по всему, кто-то пришел к бабушке в гости и, перед тем как идти ужинать и культурно выпивать, зашел к маме в комнату и подарил ей ту самую лису.

Маму нашли через час, горько плачущей. Так горько, как плачут только над разбитой мечтой, и только в неполные девять лет. Удивились, стали расспрашивать. Спустя несколько времени, поняли, что ситуация серьёзная: лиса-то, конечно, хорошая, но вот хвост... Хвост совершенно ужасный... То есть, как это — что не так?! Он же не в ту сторону!

Утешить маму, конечно, ничто не могло — но что-то всё-таки утешило. Мама вытерла слёзы. Взрослые побухтели как-то беспомощно, да и разошлись. А история стала семейным преданием — достойным соперником историй про Мишу и сволочей, про Марианну с кобыльчиком, про горькую яичницу и многих других.

Но, на самом деле, это не всё. Это только the story part of the story — а главное, конечно, было в другом.

А главное было вот в чем: что на самом деле значит "маме понравилась лиса"?

Наверное, мама представляла себе, как будет с ней играть. Как будет двигать этой лисой. Как поставит её, красивую, на ковёр или на паркет. Как она будет изящно ходить — и греться на солнышке — воплощая желанный детскому сердцу сплав ума и женственности. И силу, которая в нем.

Не зря в Василисе Премудрой звучит столько лись-его — а японские лисы-демоны кицунэ превращаются в красивых девушек. А английское foxy вообще переводится и как хитрая, и как привлекательная. -)

Возможно, мама хотела присвоить себе что-то лисье — что-то, что было у той лисы — через обладание этой игрушкой.

Короче говоря, когда мама увидела в витрине лису, она увидела не лису — она увидела своё счастье. Как бы окно в абсолютно счастливое мгновение игры с лисой.

А игра — совершенно особая штука, конечно. В ней всегда разыгрывается какое-то особенное мгновение — такое, что хочется проживать вновь и вновь. Как ты побеждаешь врагов, спасаешь принцессу, открываешь холодный термояд.

А может, ты просто красивая лиса. -)

В общем, лиса была порталом. Окном.

Конец истории мы уже знаем. И на первый взгляд, всё понятно: очарование рождает разочарование. Слишком высокие ожидания — делают человека хрупким. Вот только... что она на самом деле узнала в тот момент?

Понятно, деталей мы не узнаем. Но что по сути?

По сути, она узнала, что за счастье, которое ей улыбнулось, нужно заплатить больше, чем она рассчитывала. Сейчас поясню.

Когда лиса взглянула на неё из витрины, мама почувствовала, что счастье близко. Что оно где-то здесь — совсем рядом, к нему почти можно прикоснуться. И нужно просто завладеть волшебным предметом — ну, то есть, лисой.

Близость счастья опьянила её — как бывает и со взрослыми, конечно. Она стала хотеть лису постоянно и очень сильно — так бывает и у взрослых, конечно. А когда оказалось, что портал не работает... О, это надо совершенно отдельно понять — потому что и это бывает у взрослых тоже.

Что сказала ей жизнь в этот момент? Что мама никогда не будет лисой, и нет в ней ничего лисьего? — Нет. — Что таких лис, как хотела мама, на свете нет? — Нет. — Что счастье в принципе невозможно? — Нет, ничего подобного жизнь не говорила.

Просто оказалось, что возможность пробиться к счастью этим путем, через этот портал, через эту встречу — отменяется. И нужно искать новой. Вернее, что значит "нужно"?

Хочешь — ищи. Не хочешь — так живи. Но ты же хочешь, верно?

По сути, мама узнала, что за счастье, которого она хочет, нужно заплатить больше, чем она рассчитывала. Возможно, гораздо больше. А главное, без всяких гарантий, что вот ты столько вот вложишь — и тогда точно будет счастье.

И, я уверен, именно это её и добило.

В общем, к чему я это всё. Самое тяжкое в наших личных неурядицах — утраченных надеждах, упущенных шансах, несложившейся любви — не разочарование само по себе — а то, что мы точно знаем: счастье никогда не зависит на от нас на сто процентов. Оно всегда отчасти просто случается, просто даётся. И только потом — берется нашим усилием. Словом, оно всегда — не только по воле, но и по милости.

И каждый раз, когда что-то идёт не так, когда такие вещи заканчиваются (временами толком не начавшись) — мы остаемся в неведении: а будет у нас ещё один шанс? А случится ли с нами ещё что-нибудь такое же волшебное — как вот это, что было только что и только что кончилось?

Встреча с лисой была настоящей встречей. Мама встретила счастье — в форме, положенной ей по возрасту. Дальше нужно было идти ему навстречу. Мама была маленькой, и идти сама не могла — поэтому счастье ей просто принесли и подарили. А потом что-то пошло не так — так тоже бывает.

Но это детское отчаяние, которое так всех поразило, и которому никто не мог помочь — оно не оттого, что мама была маленькая или глупенькая. Нет, думаю, она просто понимала, что вот, это кончено, а будет ли когда-нибудь другое — неизвестно.

Мне тут дружески попеняли (трижды! три разных человека), что же это, мол, я канал забросил. :)

Дело, конечно серьёзное. Что я могу сказать в свою защиту?

Во-первых, как в том анекдоте — говорите, говорите, говорите! Нет в моей душе места нежнее, чем писательское самолюбие. А что его может потешить сильнее? Да практически ничего. :)

А во-вторых, я в это время работал над одной затеей. Напрямую она с каналом не связана, но у меня накопилось материала, ну, постов на 10-15 как минимум.

Только это не бывальщина, как в последнее время, а хардкорная философия. Сплошные эссенции да экзистенции, плеромы да ризомы — и много, много, много мертвых былинных умников.

А посему, объявляю опрос!

01 - О том, зачем это всё

Семь месяцев назад, когда я начинал это всё, я чувствовал легкую эйфорию. Что-то вроде чувства, когда долго делал вид, что ты приличный человек — не пьёшь, не куришь и матом не ругаешься — а главное, что тебе это нравится (!) — а потом... Потом случается что-то такое — что, в общем-то, можно уже и не притворяться.

Что мы чувствуем в этот момент? Свежий ветер в лицо. Как отец семейства взводит револьвер. Как хозяйка проворно подносит хворост. Грузный топот друзей, бегущих на помощь. Враждебные взгляды одних, понимающие — других. Где-то, кажется, кричат милицию. Может быть, и не к нам. Но проверять мы не будем. Эвакуируемся сами, так уж и быть.

Есть в такие мгновения ещё одно чувство — его можно заметить, если обладать должной подготовкой.

Это чувство удивительной свободы, почти неизвестной современному человеку.

Мы становимся свободны от своих собственных планов.

В моем случае, правда, никакого фиаско не было. Наоборот, мне впервые в жизни предложили профессионально заниматься философией.

Правда, для этого нужно пройти экзамен — экзамен по истории философии.

На этом месте в голове всегда звучат голоса папы и мамы, по-доброму объясняющих мне, что это, конечно, хорошо — но это не профессия. Профессия должна кормить, а этим денег не заработаешь.

Так мы часто говорили лет 15 назад. Идей, чем заняться, у меня было много, но все почему-то вот такие.

Слышу я, что они желают мне добра. Слышу, что беспокоятся. Беспокоятся, правда, не только за меня — и за себя тоже (что они будут делать с сыном, избравшим столь непрактичную профессию? На кого переложат всё, когда начнут стареть?)

Но с деньгами в последнее время всё неплохо — а время на выходных найти можно. И я начинаю готовиться.

Однажды друзья меня спросили: вот ты занимаешься историей философии. Мы понимаем, что тебе нравится — и рассказываешь ты интересно. Но скажи, как ты сам считаешь: зачем она нужна, философия?

Тогда я ответил примерно так.

Есть классический ответ, из 19го века. Он состоит в том, что философия призвана систематизировать знание. Создать некую общую рамку и поместить в неё результаты всех специальных наук (и естественных, и гуманитарных), связав их в единую систему.

Но принять этот ответ сегодня нельзя, потому что науки и сами прекрасно справляются с систематизацией. Правда, каждая из них делает это немного на свой лад, но тем не менее определённый консенсус насчёт того, как устроен мир, сложился сам, стихийно. И никаких вопиющих противоречий, требующих решения с помощью оригинальной системы, на горизонте, кажется, нет.

То есть, философия науке для этого не нужна.

А обыденное сознание вполне органично принимает то, что вот, есть мир, а науки его познают — и добавлять тут ничего не надо.

Не так было в 18 и 19 веке: тогда единый ответ казался очень близко, и построить его должна была именно философия. Философы тогда были в авангарде, впереди специальных/предметных наук по этой части — реально вели и направляли этот процесс.

Кант, Шеллинг, Гегель — все они были теоретиками естествознания, причём лучшими в свое время. Строить научную картину мира без философии тогда было немыслимо.

Но этот поезд ушёл, и пытаться запрыгнуть на него сейчас — нет никакого смысла.

Сегодня на первый план вышла другая её сторона: философия — это то место, где следствия некоторых особо важных мыслей продумываются до конца.

Поясню свою мысль: что я имею в виду под "продумываются до конца".

У каждого философа есть свои главные темы: "мыслящий тростник" и тому подобное у Паскаля, бытие и ничто у Хайдеггера, возможности познания у Канта — и так далее.

Эти темы бывают сконфигурированы вопросами, почему-то требующими ответа, а бывают — данностями, почему-то требующими осмысления.

Мысль Канта, например, кажется, шла больше от вопросов. Взять хотя бы три его знаменитых вопроса, которые он сам и сформулировал:
- Что я могу знать?
- На что я могу надеяться?
- Что я должен делать?

И добавил, что ответить на них — значило бы ответить на вопрос "Что такое человек".

Правда, вопросов такого калибра совсем немного — и большинство из них известны довольно давно:

Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, — всё суета!
Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?

"На что я (будучи человеком) могу рассчитывать?" — вопрошает автор Книги Экклезиаста, 450-250 до н.э.

Или вот ещё:

Энкиду, друг мой, которого так любил я,
С которым мы все труды делили, —
Его постигла судьба человека!
Шесть дней миновало, семь ночей миновало,
Пока в его нос не проникли черви.
Устрашился я смерти, не найти мне жизни:
Мысль о герое не дает мне покоя! (...)
Энкиду, друг мой любимый, стал землею!
Так же, как он, и я не лягу ль,
Чтоб не встать во веки веков?

Что я должен делать (перед лицом неминуемой смерти)? — спрашивает автор Эпоса о Гильгамеше, 1700-1600 до н.э.

Вот примеры мысли, как бы идущей от вопросов. Хотя, на самом деле, это иллюзия — чуть позже вы поймете, почему.

А вот мысль Хайдеггера — по крайней мере, когда он пишет о нигилизме — в явном виде идёт от данности, требующей осмысления. Отправной точкой служит нечто, что уже здесь:

Нигилизм есть сама история сущего, когда медленно, но неудержимо выходит на свет смерть христианского Бога. Не исключено, что в этого Бога еще долго будут верить (...) Это похоже на то явление, когда свет тысячелетия назад погасшей звезды еще виден (...)

Нигилизм есть, напротив, то долговечное событие, от которого существенно меняется истина о сущем в целом, тяготея к обусловленному ею концу. (...)

Конец метафизики, однако, никоим образом не означает прекращения истории. Это начало серьезного отношения к вышеупомянутому «событию»: «Бог умер».
(выделено мной — В.В.Г.)

О чем здесь речь: вот, в Европе ХIХ века появляются нигилисты. Базаров там, вот это всё. Ходят себе да говорят, что ничего мол не существует, есть только наука и её позитивное знание. И ни во что они не верят, ни в Бога, ни в черта, ни в добро ни в зло. Ни во что вне науки.

Все охают, ахают. Многие говорят: нда, однако же... молодёжь... Но это — говорит Хайдеггер — это всё фигня, рябь на воде. Это первые ласточки того события, которое произошло глубоко внутри европейской культуры: Бог умер, вы понимаете, натурально умер. Ницше не шутил.

Теперь не получится больше никому втереть про Божественный авторитет и его заповеди. По простой причине — верить в него всё труднее, а иным уже и сейчас нельзя, невозможно, не получается просто! И сейчас это не получается у провинциальных хипстеров — а послезавтра этого не сможет делать никто. И вот тогда начнутся большие перемены...

Вы попробуйте соотнестись с этим событием всерьёз, говорит Хайдеггер. И у вас сразу начнется мышление.

Я к чему веду.

Вот это "продумывание до конца" — как раз с этого начинается. "Принять всерьёз" что-либо — это и значит начать последовательно продумывать его следствия. Просто только так и бывает: не приняв — не начнёшь, а приняв — не сможешь не думать.

И философия в собственном смысле начинается ровно в тот момент, когда это "принятие всерьёз" происходит.

Отличие от классического объяснения "философия призвана систематизировать" — в том, что систематизация предполагает раскладывание по полочкам неких готовых элементов. А философия этим не занимается — это просто не в её характере. Она совсем другая.

Она не раскладывает по полочкам чужие мысли, она думает свою.

Как говорится, почувствуйте разницу. :)

Философия состоит в попытке продумать мир полностью.

Продумывание это пытается охватить всё — а значит, в каком-то смысле оно всё упорядочивает. Но отправная точка — она же смысловой центр, вокруг которого бродит мысль — и на который всё накручивается — в каком-то смысле, случайная. Не определенная, не заданная до конца. Отправной точкой служит нечто, что «принимается всерьёз».

Поясню на примерах.

Экклезиаст принял всерьёз неизбежность смерти — и ему пришлось переоценить все ценности, которые принято ценить. Одну за другой он взвешивает их — и находит очень лёгкими.

Платон принял всерьёз идею общего блага — и получилось "Государство". Стройное и красивое — но до боли напоминающее улей. Только в том-то и дело, что если принять идею общего блага всерьёз — от улья нельзя уклониться!

Гностики приняли всерьёз несовершенство мира. А если мир создал Бог — то тут одно из двух: либо он не такой уж добрый, либо руки у него из одного места.

Схоластика приняла всерьёз Библию и формальную логику.

Возрождение было в основном культурным движением, выросшим из увлечения итальянских филологов классической латынью. Собственно, под «возрождением» современники понимали именно это: возрождение классической латыни.

Но были Николай Кузанский и Джордано Бруно — которые всерьёз приняли тот вакуум / открытую перспективу, которая возникла после того, как средневековое мировоззрение окончательно изжило себя и всем остобрыдло.

И попытались продумать мир заново.

Макиавелли принял всерьёз политику.

Декарт принял всерьёз то, что премудрость, которой учили его отцы-иезуиты, очень хреново обоснована. А другой — более лучшей, собственно, нету. И стал искать для знания какой-то подходящий фундамент. Нашел, что по-настоящему достоверна только наша способность сомневаться — и на этом, собственно, всё.

Но жить-то и действовать как-то надо — даже в условиях такой лютой измены. :)

Отсюда и главная тема Декарта: метод, который хоть как-то гарантирует достоверность.

Юм принял всерьёз, что из потока ощущений, который содержит опыт, никак не следует существование устойчивых вещей. То есть вещи не даны как вещи — они конструируются у нас в голове. А отсюда следуют такие следствия, что никому мало не будет.

(Всё это страшная схематизация, конечно. Эти люди и школы открыли и продумали гораздо больше. Но мы не будем сейчас вдаваться.)

Кант принял всерьёз Юма. Но, хорошенько вглядевшись в опыт, обнаружил, что в нем есть априорные формы — нечто, что присутствует в опыте, но дано до опыта. Они даны нам в готовом виде — это очень удобно. Но отсюда же следует, что выйти за их пределы мы не можем. А значит, как там обстоят дела на самом деле — никогда не узнаем.

Гегель принял всерьёз Канта. И заметил, что Кант конечно здорово придумал — но так не бывает. Предмет не существует отдельно от метода. В нашем понимании/модели предмета полностью сохраняется и тот метод, с которым мы к нему подходили: вопросы, которые ставили; промежуточные ответы и т.д. Истина о реальности содержится не только в ответах — итогах мысли — но и в самом пути, которым она шла.

Ницше принял всерьёз кризис веры в сверхчувственное ("смерть Бога") — который настиг европейское человечество после триумфа технонауки — и начал инвентаризацию того, во что теперь можно верить ("переоценка всех ценностей"). Философствуя молотом и разбивая кумиров, он нашел, что верить можно только в одно: в силу. Отсюда идея сверхчеловека. А через один-два шага размышления – Willen zu Macht (воля к могуществу) – уже как метафизический принцип, пронизывающий всё сущее.

И так далее, и так далее, и так далее.