«шатаясь»

я не стану больше держать какую-то злобу
рука её холодна
пробирает до какого-то там озноба
а ведь когда-то наступит весна

не лезь грязным пальцем мне в рану
злоба, ты хоть руки помой
я куда-то иду. манифеста давать не стану
по крайней мере хотя бы зимой

я не стану держать какую-то злобу
просто, как кажется, не хочу
за руку не ухватит снова
гаснет свет. пора бы купить свечу

я никогда не знаю какой будет вывод
не знаю как выйти, если на ручке дверь, а не наоборот
всё супер, просто отлично — это просто такой период
пожимаю плечами. как-то так, вот.
какая-то такая была история
слушатель встал, поправил штаны, ушёл
он, наверное, ждал какой-то иронии
а ему наплели про несправедливость, непринятие, торг


вместо сна

в соседней маршрутке
одну за одной
курит строгий водитель
я в пробке
я еду домой
я — фонарей грабитель

мой удивлён
а что ж так темно?
молчу, а бесстыжая мина
рюкзак прижимаю
смотрю в окно
фонари мерцают в карманах-могилах

пальцы жгут фонари
я бледен
мне стыдно
простите
глаза в соседней машине — огни
а я — простой расхититель

я не уверен как мне дальше жить
к обеду мёд, на ужин — ложка соли
труха меня гулять зовёт
я вою, вою, но а голос — обалдевший соболь

и я пищу, пытаюсь зарычать, а в сапоге
дыра —
дыра, что улицы печать
и бьёт как бритвой сон по голове. а в голове — родимая печаль

я влез в мешок из-под свинины
крошу как порох хилое запястье
я истинный — тот я, что был в кусте малины
глядит в огрызок моих глаз теперь своей гремящей пастью

коротенькая «охота на уток»

изначально должен был быть большой рассказ, но мне показалось, что оставить так уместнее всего, а то иначе какое-то пустословие будет

с декабрём

https://telegra.ph/Ohota-na-utok-12-02-2

«у всего есть цена»
прекрати рассуждать слишком громко
я пытался ответить
но во сне тяжело говорить — говорить даже немного
я душил продавца
он размахивал турецким мороженым
ради словца умолял он шипением:
«отпусти меня по-хорошему»

в миндалины самые
суёт мне рожок на дорожку
близнецы, медведица малая
— звёзд в городе только на ложку

зашоренное место на углу дивана
«не сиди на нём — не будет жениха» —
я где-то видела, но не пойму, куда пропала
из памяти из кожи та в обивке безутешная дыра

сидела с кем-то за столом
не помню ни лица, ни формы
сидели мы тогда вдвоём?
а может к нам на чай заглянул дворник?

мы редко собирались так, чтоб тесно
«с кем?» — спросишь. я не помню, извини
у старенькой обшивки слышать похвалу было не к месту
на скатерти пятно — немного пожури

хомяк крутился в клетке, в колесе вертелся
а сколько же мне было лет?
в примерно те же годы выкинули кресло
а за окном не пробивался камнем розовый рассвет

зубная боль горчила ночью
ходили за святой водой в соседний храм
я не был там уместен. был чуток всклокочен
так и остался — будто не в мир и не вростал

зуб потянуть — чтобы прям с корнем
«давай просто привяжем к ручке двери да с концом?» —
вся память будто на иголках
— «привяжем. будешь молодцом»

впервые за год-пять поставил ёлку
огни горели. я горел в ответ
впервые за весь месяц постирал футболку
и сил осталось только на обед

в бутылке из-под тархуна блестело что-то солнцем
я тереблю футболки край
обмыться на природе святостью в до пальцев неприглядной позе
морозы растянутся на весь май

диск луны разворачивается в пересохшем от страшных морозов небе
я ложусь в бесконечный сон на холодную простыню
поднося цветы безымянной улыбчивой королеве
грею фиалки в руках, лелею их негладку судьбу

отражение меня почти не тревожит
но трогает тот, кто спрятан внутри зеркал
но на душе как-то немного так сложно
зеркало просит: «протри, я ужасно устал»

мне бесконечно тоскливо под светом
я прячусь в тугой простыне. крепко кутает, словно норовит придушить руками
изжившая меня судьба-королева с белого света
давно не показывала свой гордый нрав — предлагает немного пожить на память

я счастлив

ощущение уходящей зимы

взять прохладный воздух под руку
пригласить к столу
пройдя в летней обуви
за руку весну

гудящий лёд совсем уж ослабеет
один окурок — лужица воды
горят огнями, пеплом птицы в небе
я рад, что полюбил грозящие растаять жёлтые цветы

приходят листья и уходят
на трубы оседает снег
и всё дано лишь что бы помнить
я бесконечно осязаемый человек

передавать из уст в уста скопление на коже всей морозности
всех солнц,
как в безызвестность вдруг шагать, шагать...
и от симфоний Моцарта до Битлз, после — Бейонсе
осталось солнцу век очередной лишь провожать

гирлянды, вышки — смотрят смирно
и даже разгорается табак глазами вверх
почти очаровательно, почти что мило
что с детства стала выше больше чем на метр

до солнца жаль не дотянуться
наверное, поэтому сутулость за столом мне не прощали,
наверное, а потому и существуют туфли, те остроносые, на длинном каблуке.
голубки смотрят на всемирный век печалей — не то чтобы когда-то был тут век побед

души в всём этом воздухе не чаю
хотя и променяла бы, ушла,
ушла,
ушла...

на перепутье двух далёких друг от друга миров
стоит дорогая церквушка.
со стен валится скорлупа,
на крыльце стоит с окурками кружка.

кто-то выходит. здоровается
с трелью голодных, дурачливых соловьёв.
прячутся в гудящих кормушках.
я в три раза меньше двери. ловлю муравьёв.

у старенькой кружки пальцами тычу в землю. перебираю песок.
разгорается пасхальный сезон.
распускаю своё оперение от слякоти.
бабушка говорит: «пойдём, дорогая, пойдём.» её клонит в сон.

не прохожу внутрь —
— то, наверное, было зря.
к пасхе бежит минута
прыгая на холодных углях.

***

я возвращаюсь. пасхальный вечер проходит.
смотрю на её купола.
по лужам бездомным
брожу, будто чужая судьба.

ладан из-за двери выглядывает
я здороваюсь. но не прохожу с приглашением.
соловьи улетели из дома
или я их не замечаю в постоянном полёте, движении?

2012

заправляю за уши волосы,
не замечаю — они короткие.
в этом мире из снов какие-то желтушные новости:
я скучаю по детству — лёгкие заполнялись морским воздухом. полки
заполняются чем-то вроде записей.
спам на почте.
покупать билеты до анаповских виноградников,
улыбаться малознакомой родственнице. комары опаснее ночью.
она никогда не видела слякоти —
— живёт в пузыре моей фантазии.
я не знаю её имени,
но она точно разведена. прошу маму не отдавать меня в ближайшую гимназию.
печати времени на конверты открыток на день рождения.
как говорить, если зимой воздух слишком холодный?
отвечают, что лучше молчать. пугает мгла вечерняя.
бабушка говорит не топтать коридор в обуви.
вечность пахнет дождём и улицами,
обстоятельств стечением, порчами. я не перестал сутулиться.
не открывай незнакомцам — не дай бог заберут куда-то.
куда-то где вырублены все её полисадники.
дедушка рассказывает обо всех углах света,
я запоминаю только прибалтику и анапу,
но мечтаю почему-то только о ставрополе.
подоконник уже упирается в талию.

еду в голубом пиджаке,
по замурованным подземным розовым линиям,
если вены города стали мертвы,
считаюсь ли я виновником в геноциде?
как воши бегают по бездомной собаке,
я еду в автобусе в серебряном славном пальто.
разлагается, пропуская все знаки,
бесконечное шоссе и его нутро.
его выворачивает безвыходным смехом.
безвылазной пробкой в выходной день.
покрытая мехом, снесённая ветром,
в туннель заезжает в меховой шубе моя блудная тень.
она убежала, скрылась в дорогах
а я осталась одна.
на подмогу спеша, лапает ногу
жирнющая чья-то рука.

я думал, что я встал
как оказалось — кто-то встал во мне
и, безразлично вскинув руку,
здоровался там, вдалеке

замкнутый и отчуждённый человек шагает наголо одетый
обритый под чугунный век
в костюме
почему-то не избитый
туманную лирическую линию он напевает беззаботно
а вывески горят огнём во все цвета
всё что когда-то нас не убивает в переулке или у забора
пускает новые пустые поезда