по стуку колес, без ошибки,
определяю: домой.
так пахнет прелой обшивкой,
и душно, как перед грозой.
и кажется будто из тамбура
с собакой войдет инвалид,
ударит в глухую гитару, бля,
и группу «Кино» завопит.
но все это только мне кажется.
фонарик мелькнул Меркурием…
да, электричка такая же.
только в тамбуре не накурено.
определяю: домой.
так пахнет прелой обшивкой,
и душно, как перед грозой.
и кажется будто из тамбура
с собакой войдет инвалид,
ударит в глухую гитару, бля,
и группу «Кино» завопит.
но все это только мне кажется.
фонарик мелькнул Меркурием…
да, электричка такая же.
только в тамбуре не накурено.
посмотреть на мир – блестит,
как на праздник трансвестит.
чем я хуже? я не хуже.
я накормлен, отутюжен,
и стою с моим лицом
и блещу своим сальцом.
как на праздник трансвестит.
чем я хуже? я не хуже.
я накормлен, отутюжен,
и стою с моим лицом
и блещу своим сальцом.
Поминаешь ли трусом? Не знаю,
Только чувствую в голосе лед.
Пролегла между нами тугая
И колючая в тысячу вольт.
"Эмиграция это не подвиг.
Ты не знаешь, что у нас здесь."
Я вдыхаю ворованный воздух,
Точно глупый Мартын Эдельвейс.
Шум войны, одинокие лета,
Вечный страх и паскудность харчей
Закалили меня как поэта,
Но убили Василия Ч.
На просторах шершавой Варшавы
Поминаю и блядью, и трусом,
И, как будто впервые, решаю:
Никогда, никогда не вернуться.
Только чувствую в голосе лед.
Пролегла между нами тугая
И колючая в тысячу вольт.
"Эмиграция это не подвиг.
Ты не знаешь, что у нас здесь."
Я вдыхаю ворованный воздух,
Точно глупый Мартын Эдельвейс.
Шум войны, одинокие лета,
Вечный страх и паскудность харчей
Закалили меня как поэта,
Но убили Василия Ч.
На просторах шершавой Варшавы
Поминаю и блядью, и трусом,
И, как будто впервые, решаю:
Никогда, никогда не вернуться.
Уборщик, лысый и почему-то с бандитской цепью на шее, робко просил поднять столик, перегибался через кресла и вытаскивал из урн пакетики с мусором. Он шел по вагону, нагибаясь то влево, то вправо, хрипловато уточняя: это будете выбрасывать?
А за окном проносилась природа и от мягкого хода поезда казалась совсем декоративной. Мы мчались сквозь тяжелую тоску засеянных полей. Остановись мы в этих полях хоть на секунду, я бы сразу заснул или ушел бы в лес на слабых ногах. Я, вообще, не люблю природу.
А за окном проносилась природа и от мягкого хода поезда казалась совсем декоративной. Мы мчались сквозь тяжелую тоску засеянных полей. Остановись мы в этих полях хоть на секунду, я бы сразу заснул или ушел бы в лес на слабых ногах. Я, вообще, не люблю природу.
Интересное наблюдение про разницу между польским и русским языком. Читаю новости:
«Кухня на районе» приостановила работу после отравления москвичей салатом».
Логически мы понимаем, что это «москвичи отравились», а не «кухня отравила» москвичей. Но на самом деле предложение позволяет считать это двояко. И пока мы будем использовать отглагольное существительное «отравление», двоякости в русском не избежать, поскольку и от глагола «отравить», и от глагола «отравиться» мы образуем одно и то же слово «отравление». Постфикс -ся при этом теряется. В польском этого не происходит. (Вообще, польское слово się, придающее глаголу значение возвратности, в польском является местоимением: себя). Так вот «отравить» будет otruć, а «отравиться» – otruć się. И когда мы образуем существительные от этих глаголов, получаются соответственно otrucie & otrucie się. То есть «отравление» и «отравление_ся». Поэтому путаницы здесь не возникает, а чтобы избежать двусмысленности в русском, можно было просто написать «москвичи отравились».
«Кухня на районе» приостановила работу после отравления москвичей салатом».
Логически мы понимаем, что это «москвичи отравились», а не «кухня отравила» москвичей. Но на самом деле предложение позволяет считать это двояко. И пока мы будем использовать отглагольное существительное «отравление», двоякости в русском не избежать, поскольку и от глагола «отравить», и от глагола «отравиться» мы образуем одно и то же слово «отравление». Постфикс -ся при этом теряется. В польском этого не происходит. (Вообще, польское слово się, придающее глаголу значение возвратности, в польском является местоимением: себя). Так вот «отравить» будет otruć, а «отравиться» – otruć się. И когда мы образуем существительные от этих глаголов, получаются соответственно otrucie & otrucie się. То есть «отравление» и «отравление_ся». Поэтому путаницы здесь не возникает, а чтобы избежать двусмысленности в русском, можно было просто написать «москвичи отравились».
Знаешь ли ты кто,
кто ты такой здесь?
И почему ночь
так похожа на смерть?
И почему мир
так привычен и пуст?
С дерева падает лист.
Птица садится на куст.
Знаешь ли ты как
не говорить слов?
Видел ли ты знак?
Слышал ли ты зов?
Есть ли над нами бог?
Ждет ли меня ад?
Где смастерят мой гроб?
С кем поженится брат?
И почему же ночь
так похожа на смерть?
Что-то случится. Должно быть,
ближе к зиме.
кто ты такой здесь?
И почему ночь
так похожа на смерть?
И почему мир
так привычен и пуст?
С дерева падает лист.
Птица садится на куст.
Знаешь ли ты как
не говорить слов?
Видел ли ты знак?
Слышал ли ты зов?
Есть ли над нами бог?
Ждет ли меня ад?
Где смастерят мой гроб?
С кем поженится брат?
И почему же ночь
так похожа на смерть?
Что-то случится. Должно быть,
ближе к зиме.
должен вам признаться: я беден. я бедняк. но меня это не смущает ничуть, вообще я подумываю в ближайшем времени разбогатеть.
Мои стихи опубликовали в ROAR!
Забавно, что я попал в один номер с Анной Русс: когда-то мы вместе выступали на Слэме у Родионова, а после она подошла ко мне и предложила опубликоваться в журнале Literratura, в котором была тогда редактором. Это была моя первая публикация.
Предыдущие номера ROAR'a переводили на японский, и я, как несостоявшийся японист, конечно, хотел бы увидеть перевод своих виршей. Но ничего. В общем, вы все эти стихи уже видели, но почитайте другие. Это ведь прекрасно, что есть такая вещь, как ROAR.
https://roar-review.com/ROAR-17871a6b4fa0427b84efbea955d3b267?p=938d38e7074d4f00bb8e5b3db3bfb582&pm=c
Забавно, что я попал в один номер с Анной Русс: когда-то мы вместе выступали на Слэме у Родионова, а после она подошла ко мне и предложила опубликоваться в журнале Literratura, в котором была тогда редактором. Это была моя первая публикация.
Предыдущие номера ROAR'a переводили на японский, и я, как несостоявшийся японист, конечно, хотел бы увидеть перевод своих виршей. Но ничего. В общем, вы все эти стихи уже видели, но почитайте другие. Это ведь прекрасно, что есть такая вещь, как ROAR.
https://roar-review.com/ROAR-17871a6b4fa0427b84efbea955d3b267?p=938d38e7074d4f00bb8e5b3db3bfb582&pm=c
Нервно копаясь в коробке с документами, я вдруг отчетливо услышал голос. Он сказал: «Надо бы купить мультифору. Удобней будет».
когда мне становится грустно, я пересматриваю этот мульт и плачу
https://youtu.be/BuKft9LpL_0?feature=shared
https://youtu.be/BuKft9LpL_0?feature=shared
мой пес-поводырь заблудился в метели
а как вы хотели? а как вы хотели?
китайский летчик джаода
мазь звездочка, коктейль звезда,
мать-матушка, нам всем пизда
я здесь застрял похоже на всегда
китайский летчик,
русский переводчик,
грузинский мефедрон
и группа многоточие
у дурачка сбежала ночью кошка
а как вы хотели? а как вы хотели?
китайский летчик джаода
мазь звездочка, коктейль звезда,
мать-матушка, нам всем пизда
я здесь застрял похоже на всегда
китайский летчик,
русский переводчик,
грузинский мефедрон
и группа многоточие
у дурачка сбежала ночью кошка
Вхожу на кухню свет не зажигая:
И странно зажигать в том месте свет,
Где ты была тогда, еще живая.
Кормлю кота, он вспомнил. Или нет.
И странно зажигать в том месте свет,
Где ты была тогда, еще живая.
Кормлю кота, он вспомнил. Или нет.
В Америке все большое.
В самолете справа от меня сидел мальчик с надменным лицом, он мне не нравился. Потом оказалось, что это девушка. Слегка печальная и хриплая. В Америке даже воздух такой большой, что, когда я утром открыл окно и сделал первый вдох, у меня заболели легкие.
В самолете справа от меня сидел мальчик с надменным лицом, он мне не нравился. Потом оказалось, что это девушка. Слегка печальная и хриплая. В Америке даже воздух такой большой, что, когда я утром открыл окно и сделал первый вдох, у меня заболели легкие.
дул ветер, и пахло стиральным порошком из прачечной. над еврейским кварталом тихо светило ослепительно розовое небо, и казалось, что это от него пахнет свежей стиркой.
Вчера мы смотрели маяк и заброшенную антенну радара. На море мне нравятся чайки и камни. Чаек здорово кормить крупными кусками хлеба, а камни с прожилками раскалывать, чтобы посмотреть, что у них внутри.
До закрытия прачечной остается сорок четыре минуты, думаю, мне придется пойти поискать другую. Навряд ли она будет дороже: дорогая прачечная здесь бы не выдержала конкуренции. Люди в этом районе готовы на все за пятьдесят центов и на большее – за доллар. Так что я дойду до нее, просто чтобы удостовериться, но отправлюсь дальше. Мне не тяжело, и я не прочь прогуляться, когда спадает жара.
Окошко из помутневшего пластика обклеено бумажками с сотней условий: вынуть вещи из карманов, никакой шерсти, только наличка и ответственности мы не несем. Специально для мексиканцев, насколько я могу разобрать по-испански, говорится: использовать мыло вместо стирального порошка строго запрещено. Я показываю ей на часы на руке, она машинально оборачивается на часы за спиной, и отвечает: чтобы разменять бумажные деньги, всунь их туда. Я повторяю вопрос. Она разрешает постираться. Возможно, потому что она остается здесь на ночь, среди обрывков бумажек и больших машин.
Обменник всасывает десятку и высирает сорок серебряников по 25 ¢. В сушильных машинах вещи скачут галопом, друг через дружку. Она за мутным стеклом, синее платье, прямая спина. Почему в Америке есть прачечные? Почему никто не стирает дома? Задумывалась ли об этом она? Человечек с трудом достает до верхней сушилки, шарит по барабану рукой в поисках второго носка, не нащупав, вздыхает и идет к выходу. Я тупо смотрю на чехарду простыней и ни о чем не думаю, как истинный американец.
Окошко из помутневшего пластика обклеено бумажками с сотней условий: вынуть вещи из карманов, никакой шерсти, только наличка и ответственности мы не несем. Специально для мексиканцев, насколько я могу разобрать по-испански, говорится: использовать мыло вместо стирального порошка строго запрещено. Я показываю ей на часы на руке, она машинально оборачивается на часы за спиной, и отвечает: чтобы разменять бумажные деньги, всунь их туда. Я повторяю вопрос. Она разрешает постираться. Возможно, потому что она остается здесь на ночь, среди обрывков бумажек и больших машин.
Обменник всасывает десятку и высирает сорок серебряников по 25 ¢. В сушильных машинах вещи скачут галопом, друг через дружку. Она за мутным стеклом, синее платье, прямая спина. Почему в Америке есть прачечные? Почему никто не стирает дома? Задумывалась ли об этом она? Человечек с трудом достает до верхней сушилки, шарит по барабану рукой в поисках второго носка, не нащупав, вздыхает и идет к выходу. Я тупо смотрю на чехарду простыней и ни о чем не думаю, как истинный американец.