мылся мы́сля.

россия


четыре года в экзиле, не шутка ли.
и умереть в кизиле, лежать в пыли,
чтобы работник ЛЭПа тебя нашел.
день ослепительный, летний. как хорошо.

черные птицы кружили. ласточки ли?
как мы с тобой дружили. что мы могли.
как мы тебя любили. дура, зачем?
что написать на могиле. стрекоза на плече.

мама впадает в детство, река замедляет ток.
день ослепительно честный, как водки глоток.
небо кишит стрижами, всё не к добру.
что говорят скрижали. правда ли все умрут.

день ослепительно тихий. солнце, молчи.
яростный дух полыни, теплый запах мочи,
крылья стрекоз, шорох лета. теперь навсегда.
и ты улетаешь на небо сквозь провода.

Вылетят пробки-выскочки,
И надавит в груди на жалость
Сердце.
Ты его выключи,
Чтоб оно не мешалось.
Память тянется вытачкой,
Шовчиком по душе.
С миру возьми по ниточке.
Вышьешь рай в шалаше.
Или панцирь улиточкин.

хорошие стихи талантливого человека теперь можно читать. подписывайтесь

придумал название для сборника эротической поэзии какого-нибудь бедствующего парижского эмигранта: «Падшие штаны»

no way…

на столе стоит перекись водорода.
в городе неплохая погода.
мне сорок четыре года —
это достаточно много.

за окном начинают петь.
но это поют не мне,
это поют друг другу те,
кто живет в этой стране.

я же здесь понарошку,
я здесь по чьей-то ошибке,
я здесь постольку-поскольку —
работаю невидимкой.

мусором шуршу по тротуарам,
пробегаю перед самыми фарами,
хлопаю железными дверьми,
разговариваю с птицами, зверьми,

пробираюсь по ночам в квартиры,
караулю женщин у сортира,
рассыпаю манную крупу,
ползаю по стенам, потолку…

утром на стене под потолком
ты меня прихлопни башмаком.

три зарисовки с прогулки по горе в день погребения Илии II

1
осколочек зеркала найден в траве.
кто потерял его? ты, муравей?
мутный след языка на стекле.
какой странный вкус, подумал зверь.

2
неба кафельная плитка
или ангела прибор?
обнаружена забытка!
отнесу ее в бюро.

поспешу вернуть владельцу
треугольник серебра,
а не то он почернеет,
и придется ждать утра.

3
не подведи теперь, тропинка,
не выведи меня к шоссе.
кусочек зеркала, как льдинка,
лежит на мартовской траве.

бутылки, банки и окурки —
не первый я сюда пришед.
тропинку протоптали люди
с тяжелым чем-то на душе.

…

бутылка бурого стекла
кого-то от тоски спасла.
и он спустился, невредим,
с жене своей, к дитям своим.

ох, вот бы все уже прошло,
не наступало новых дней,
и целовалось бы ничто
с ничем в кромешной темноте.

я в реку выброшу пальто.
весна пришла — мне все равно.
а прежде чем решаться где,
ответь: а хочешь ли вообще?

вот выдумал: свобода, край!
сиди на кухне, умирай.
пей чай, крути свою судьбу,
монетку прилепи ко лбу.

весна пришла — фальшивка, дрянь.
а жизнь моя, паршивка, глянь,
все лезет проволокой в мозг!
миндаль цветет и абрикос.

плевал я! все равно умру.
я выбросил пальто в Куру,
в смактующий водоворот.
вот только фиг: пальто плывет.

Одним из последних счастий в моей жизни были хычыны. Конечно, и потом, когда я уехал, счастья случались, но были они уже совсем другого толка. Это были счастья, украденные у жизни, прожитые от нее тайком. Иногда я вспоминаю, как я ел хычыны на склоне Эльбруса, и плачу. В ту нашу поездку я почти не катался: на второй день я упал на твердый наст, и сломал нос и выбил ключицу. Все остальные дни я проходил с рукой в бандаже, прыгая по предгорьям и проваливаясь в глубокий снег. Когда становилось голодно, я спускался в ресторанчик у подъемника и заказывал хычын — жирную блиновидную лепешку с мясом.
В наш последний день мне все звонили, говорили, что уже вызывают машину, а я сидел на веранде среди снега и ждал, когда мне вынесут мой хычын на большой голубой тарелке. Я съел его второпях, вытер рабочую руку о снег, и побежал к семье, а через неделю началась война. Это был последний раз, когда я делал что-то очень простое и знал, что у меня есть будущее.

гора вчера была гора
похожа на изюм
сегодня выпал снег гора
я так тебя люблю

вот автомат клешня клешня
для плюшевых собак
метро и булочка и снег
блестящий как фольга

гора гора надень носки
твой день рожденья снег
ты тортик с лесом ты жена
в серебряном пальто

звенел стеклом фуникулер
крутилось колесо
вокруг происходило все
и было хорошо

мне позвонил мой пьяный брат
и долго говорил
гора стояла вся в снегу
и я ее любил

Душа наполнилась стихом,
Я пил из чаши Аронзона.
Мы наблюдали за сезоном,
И мотылек тонул в бурбоне,
Прижегши лампочкой крыло.

Монета вставшая ребром.
Ты говорила: невозможно,
Но целовала осторожно.
В окне, листвы отбросив ножны,
Стоял древесный легион.

Нам повезло: демарш и дезертирство.
Меня вело, в квартире пахло спиртом,
Тяжелый шар, искав подушку слепо,
Ложился на плечо белее снега…

Какой был слон в варшавском зоопарке!
Я видел сон: был вторник, вечер жаркий,
И я грустил с неведомою целью.
Слон был прикован к пальме медной цепью.

Он рвался и трубил, и цепь гремела,
Охрана совладать с ним не умела.
Я, ринувшись к слону, вскочил с дивана…
Звонил будильник. Было слишком рано.

башня это колодец вывернутый наизнанку

*KNOCK-KNOCK*

— КИОСК?
— КИОСК.

жизнь легка оттого, что ты много куришь.
коротка — потому что ты много пьёшь.
за землёй — венера, потом меркурий,
дальше солнце. за солнцем весенний дождь.

***
живет-де василий
под номером 3.
такой же по силе,
но добрый внутри.

…И развалится тот аппарат,
что собирает автобус в автобус,
совмещая с цветом сидений
звук гудящих колес и пролёт
полосатых полосок травы за окном.

Тот станок, что газы и свет
ткал в рассвет,
импульс нервный в плече под рукой —
в: тебе холодно, милый? домой?
перестанет работать.

А тот шарик стеклянный, что был,
(его функция неизвестна)
потерялся при переезде.
Или просто где-то забыл.

Ветер напоминает зашить куртку,
Тучи доносят о перемене погоды,
Тропинка предлагает ногам камни, корни,
Воздух разрешает табаку гореть.

Дерево указывает в небо,
Лес обозначает место леса,
Пуля нащупывает дырочку в груди.
Всем большое спасибо. Все свободны.

Имя — бремя, и тяжело нести свои ноги.
Я говорю правду: опаздывает автобус.
Ночь горяча, нам крышка, сваримся заживо.
Имя две тысячи букв. Такое
не уместить ни в уме, ни во рту.

Буква сок вишни, буква пойманный жук,
буква след полумесяцем мокрый,
буква десятилетие, буква позор,
а главная буква… Впрочем, не пробуй запомнить.

Имя растет как киста. Слушай: в полночь
на бахче с треском лопнул арбуз.
И где тот слог, что сломает кэмэлу спину!
Имя помилуй мя, имя помилуй, ночь чересчур горяча.

Любишь напрасно, пора начинать войну.
Обруби провода, на двери завещание мелом,
ночью не будет автобуса, слышишь!
Тут и поляжем, грибами в пыльной осоке.

Речка! Что речка? Выкипит ночью.
Речка короче имени моего.
Пей мое имя, ешь мое мясо, вырастет новое завтра.
Имя бери под уздцы, собирайся: переезжаем.

В городе новом сживем со свету соседей,
я изучу секреты бильярда,
ты купишь себе босоножки.
Будет только восторг, восходящий изжогой,
пена блестящего моря, обжорство и нега.

Домыслы это. Имя — змея, обовьется по шее веревкой,
выдавит зенки во сне. Не уехать
из города, где имя твое электрический кабель, спортивный канат, шнурок на ботинках, нитка из кофты…

Даже вместо рыбьих кишок
здесь давно твое имя.

посвящается В. Тихонову


Черный гудрон ночи. Меня лихорадит. Лето.
Выйди на выступ на ощупь, дом обогни, лунатик.
Птицы в такую жару падают замертво с веток.
Снятся ли сны? Да, наверное, снятся…

Что за ботинки? Их скрип так приятен уху.
В комнату входит разувшись,
носками шуршит по ковру, открывает ящик.
Друг, как ты высох… И кудри твои поредели.

Вот он бормочет:
— Где бронзовое пресс-папье?
Где мой Сатир с отломанной лапой?
Я исхудал, меня треплет сквозняк, мне бы что-нибудь с весом!
Мне тяжело на земле, оттого что я легок…

Я все тоньше и тоньше, ведь память твоя — барахло!
Помнишь на даче, мы ели креветки, нас рвало?
Помнишь, ты думал, что я мужеложец, боялся?
Клятву хотя бы ты помнишь? Нет, ты забывчив, как сойка!

Дай мне Сатира, верни мне подарок, зачем он
тому, кто не помнит ни одного анекдота,
ни одного дня рождения, ни о…
Имя хотя бы ты помнишь? Помнишь ли имя?

Дом обогнув по карнизу, я просыпаюсь:
выломан ящик, рукав у рубашки надорван,
и на ковре статуэтка. Отколота лапа.
Кто мне ее подарил? Уже и не вспомнить.