Ламповая Россия: ре-цифровизация — добро или зло?

В пятницу ощутимо пахнуло аналоговым миром. Легли банки, и несколько часов дорогие россияне (новосибирцы в том числе), истерически всхлипывая, долбили пластиком по платежному терминалу в супермаркете. Ничего не происходило. Авокадо, греча и стакан капучино зависли на кассе в квантовой суперпозиции: одновременно и купленные, и нет.

Вместе с обшариванием карманов на предмет налички, страну охватила первая стадия принятия неизбежного по Кюблер-Росс — отрицание. Граждане, отрицая ситуацию, продолжали молотить по терминалам. Ноль эффекта, зеро...

Мимо отчаявшихся покупателей время от времени проходили граждане с вознесенными вверх подбородками, юмористически посматривали на толпу и, достав из кармана заветную зеленую купюру, без очереди проходили к кассе.

Наступила вторая стадия — гнев. Люди полезли в запрещенные и полузапрещенные сети и мессенджеры. Это, кстати, забавно: в Запрещеннограме тусят миллионы российской молодежи, что как бы намекает на эффективность правоохранительной системы — «запрещено» у молодняка воспринимается как рекомендация. Там оперативно сообщили: банки легли не от усталости, а из-за слишком рьяной борьбы с чем-то там... ну, вы поняли.

И вот стоим мы на распутье как богатыри. Цифровой ветер дует нам в спину, толкая обратно в уютное кресло с торшером. Ре-цифровизация — это, знаете ли, тренд.

Плюсы «Ламповости»:

Мы наконец-то начнем читать книги. Реально читать, а не пролистывать рилсы про котов. Заведем стационарные телефоны — как уже советуют старожилы из госкорпораций, протирающие пыль с дисковых аппаратов. Вернем таксофоны на улицы - у них особый шарм: трубка пахнет морозом и почему-то капустой. Станет лампово и прикольно. Идеальный мир для интроверта: никто не достанет, потому что «извините, факс и телетайп сломались».

Но есть нюансы.

Айтишники, эти нежные создания с лицензионными маками, в такой реальности побегут, как тараканы от дихлофоса. Ибо без виртуал приват нетворк (давайте без аббревиатур, товарищи) они ничего поделать не могут. Не то чтобы доступ запрещен — просто скилл «установить соединение» заменяет им умение забить гвоздь. Ждем очередных потоков в Армению и Вьетнам. И это печально.

Вопрос ребром: зачем все эти запреты, если их обходят даже самые лояльные граждане? Это выглядит странно. Особенно перед избирательными циклами, когда хочется, чтобы все было тихо и предсказуемо. Но, видимо, игра «кошки-мышки» доставляет удовольствие самим процессом.

Смотрю я на это и понимаю: возвращается старый добрый феодализм (он далеко и не уходил). Только вместо наделов земли у нас будут гигабайты.

— «Сколько тебе князь выдал?»
— «Два гига на месяц, а тебе?»
— «Килобайт, но зато безлимит на Госуслуги».

У всех будут свои привилегии. Кто-то будет смотреть ютуб с помощью хитрых многоходовок, а кто-то пойдет в библиотеку. Это расслоение общества теперь называется «цифровой суверенитет».

В ламповости, безусловно, есть свои плюсы: снижается тревожность, мозг перестает клиповать, и мир становится медленнее. Но поможет ли нам «останкинская башня» и ручное управление обогнать китайские университеты, расположившиеся на верхних строчках мировых рейтингов? Смогут ли наши кулибины на подшипниках (китайских) повысить производительность труда как в Европе или обновить ВПК под уровень США? Вопрос риторический.

Пока мы будем лампово переписывать данные на дискеты, Китай и США уже поделят Луну и ИИ. Но зато у нас будет очень душевно. И ни один враг не украдет наши пароли, потому что просто не сможет подключиться к нашему Wi-Fi. Потому что его не будет.

Новосибирск-на-Колдобинах: столичность и провинциальность

Отлично поговорили сегодня с архитектором Петром Долнаковым о главной невротической теме города: новосибирской столичности — вернее, о ее хроническом отсутствии в ощущении.

Рекомендую посмотреть и послушать в моей группе ВК «Уваров». А здесь — короткий пересказ наших с Петром Александровичем интеллектуальных кульбитов.

Итак, когда я скачу по буеракам, выбоинам и колдобинам (и это, прошу заметить, часто центр), последнее, что приходит в голову: «Я в столице». Столица — это плавный бег, а не челюстно-лицевая хирургия подвески. Но, может, мы слишком утилитарны. Может, столичность в чем-то другом?

❓Что это вообще такое — столичность?..

Это не небоскребы (хотя они приятны), не головные офисы крупных компаний и не концентрация власти — она все равно в Москве. Столичность — место, где рождаются смыслы, мысли, идеи и моды. Город, который диктует, как думать и что носить, а не повторяет «как в столице». И тут главный вопрос: Новосибирск в этом смысле — провинция или столица? Вы как думаете?..

Проклятие «всего»

Почему нам так важно быть столицей? Потому что у нас нет единого честного ярлыка. У других сибиряков он есть. Томск — студенческий центр, там зреют нейроны науки. Красноярск — промышленный молот, гидроэлектростанции и мосты. Иркутск с Байкалом или Горный Алтай — туристическая медитация. А мы? Мы — все. И одновременно ничего конкретного. Мы объемлем и театры, и заводы, и универы, и IT, и рынки. Эту неподъемную полноту можно упаковать только в одну обертку — столичную. Провинция всегда про специализацию, столица — про универсальность. Но в универсальности должна быть связность. Ее в Новосибирске нет.

На вентилятор подкинули и радиослушатели:

«Вы говорите об оперном театре, вокзале, институтах, метро. Но извините — это все прошлое. В том смысле, что строили это не мы, а наши великие пращуры».

И ведь правда. Все новосибирские символы столичности, кроме разве что Бугринского моста, построили не мы и не наше поколение. Мы получили столичный гардероб от дедов — и ходим в нем, как в чужом потертом пиджаке.

А что построил нынешний Новосибирск? Арены? Торговые центры? Очередной жилой комплекс, перекрывший свет? Или он просто не хочет быть столицей? Может, комфортнее — большим селом, где можно парковаться на газоне и не напрягаться? Столица — это ведь не только про статус. Это непрерывный акт созидания: новых смыслов, концертных залов, дорог без колдобин, смелости в архитектуре. Если за последние 30 лет мы не построили ничего, кроме гипермаркетов и пробок, ответ жесток: мы не столица. Мы архив столичных амбиций.

Увы, но быть «всем понемногу» в Сибири в нашем, новосибирском, изводе — это не универсальность, а размазня. Столичность требует поступков. Пока мы оправдываемся великим прошлым, Красноярск строит мосты, Томск — умы, Иркутск — туризм. А мы скачем по ямам в центре и обсуждаем, столица ли мы. Забавно это...

Мастер ключей войны на Украине, или Роевой интеллект боевых пчел

По здравом размышлении войну на Украине сегодня может остановить только один человек. И это не Трамп. И не «коллективный» Лондон в лице идиотов с Даунинг-стрит. И даже не российский лидер. И уж тем более не украинский.

Технологический ключ к российско-украинскому конфликту надежно спрятан в нефритовой комнате председателя Си.
Вы не ослышались, прекратить войну на Украине сегодня может только один человек в мире - и это китайский лидер.

Поясню. Российско-украинский конфликт продемонстрировал особый тип военного противостояния, основой которого являются БПЛА всех видов и модификаций. ЛБС практически перестала существовать. Танковые дивизии неэффективны. Прорывы большими и малыми группами также не имеют никакого смысла (если речь не идет, конечно, о миллионных соединениях) - они будут уничтожены дронами.

Рои БПЛА вскоре будут выведены из оперативного управления конкретного дроноведа. Управление будет осуществляться (или уже осуществляется) алгоритмами искусственного интеллекта. Выглядеть это будет примерно так: оператор задает на сверхзащищенном компьютере полетное задание, цели поражения, альтернативные цели, возможности маневра в случае антидроновой защиты или ПВО.

Нажимается кнопка. Одномоментно с полигона запускаются сотни БПЛА разного типа, обладающие роевым интеллектом, наподобие «разума улья» (Фрэнк Герберт). Дроны-убийцы, дроны-обманки, дроны-разведчики, дроны-транспортировщики - настоящая летучая армада, которая, выполняя поставленные задачи, будет обладать широкой автономией в выборе методов и средств для их достижения.

Теперь вопрос - как называется страна, которая способна обеспечить материальное производство многосотмиллионных роев БПЛА и комплектующих всех типов для них? Китай и только Китай, дорогие товарищи.

Сейчас в небе над Россией и Украиной разворачивается не битва ВПК этих стран (тем более что самостоятельного ВПК у Киева нет - речь о европейском и американском), а соревнование китайской промышленности с самой собой.

Стоит председателю Си заблокировать продажи одной из сторон или хотя бы просто существенно повысить закупочные цены на комплектующие, узлы и расходники - и все замрет. Или вернется в фазу классической войны эпохи модерна.

Однако председатель Си никогда этого не сделает, поскольку ситуация, при которой «северные варвары» взаимно уничтожают друг друга, принося в китайский бюджет миллиарды, великий китайский военный мыслитель Сунь-цзы некогда справедливо назвал «ши». То есть стратегическим преимуществом, позволяющим полностью раскрыть потенциал ситуации и привести к победе без участия в войне.

А кто такой председатель Си, чтобы спорить со своим же собственным классиком?..

Цивилизация Пасхи: эсхатология против гумуса

С отцом Дмитрием Долгушиным — блистательным интеллектуалом и филологом — обсудили грядущую Пасху как явление культурологического, философского и цивилизационного порядка.

Можно ли говорить, что мы живем в цивилизации Пасхи? В мире, где время — не песок в часах, а стрела, летящая в Вечность? Пожалуй, да. Именно иудео-христианское время заложило основы прогресса, целеполагания, эволюции. Античность знала только цикл: родился — умер — растворился в гумусе, чтобы весной снова проклюнуться колесом сансары. В этом круге у «я» нет вопроса «зачем?» — потому что индивидуального «я» попросту не было. Был компост для новой жизни.

Но нас смущает Воскресение. И Страшный суд. Современная рациональность переваривает эсхатологию так же плохо, как желудок — гвозди. Постмодерн над ней откровенно смеется. «Есть ли жизнь вечная?» — сложно поверить. Удивительно. Но нам почему-то легче поверить, что 13 миллиардов лет назад из абсолютного ничто случился Большой взрыв. Это же научно.

А Пасха — ненаучно.

И тут вопрос: чем отличается знание сакральное от научного? Тем, что второе можно доказать? Да бросьте. Вы никогда не докажете ни теорию Большого взрыва, ни существование темной материи, которую никто не щупал. «Верю, ибо абсурдно», — сказал Тертуллиан. Научная вера иногда требует не меньшей слепоты, чем религиозная.

Теперь о главной занозе — о зле. Кажется, после Христа его стало больше. Хотя должно было — меньше. Мидяне, хетты, греки и римляне не знали ядерного оружия, газовых камер и промышленного уничтожения людей. И в этом смысле мы — чудовищнее Ассирии.

Но что, если зла не стало больше? Что, если стала острее наша диагностика зла? Главным барометром оказалась Нагорная проповедь. Там, где раньше была просто жестокость, мы теперь видим грех. Христос не убрал боль — он дал зеркало, в котором боль стала невыносимой. Мы не хуже древних — мы просто первые, кто знает, как надо, и от этого нам нет прощения.

Социология Пасхи. Можно одинаково уважать социальные теории Маркса и социальные теории Евангелия. Важно понимать: ни те, ни другие в «граде земном» не возможны. Маркс обещал рай без Бога. Евангелие обещает Царство не от мира сего. И то, и другое вечно будет неудобным для любой власти. Пасха не про политику. Пасха про то, что линия времени все-таки имеет конец.

И этот конец — не тьма, а Свет. Ну это если верить... См. пункт про Тертуллиана.

Обо всем этом — в эфире в паблике «Уваров» в ВК.

Дышите глубже: политические неврозы новосибирцев

Сегодня с великолепным Леонидом Савиновым устроили сеанс терапевтического радиоэфира. Вопрошали слушателей о том, что тревожит их на внешнем и внутреннем контуре политического бытия, и, по мере скромных сил, пытались утешить граждан. Сообщений — множество, смятения — еще больше. Платы за вход не взимали. Итак, погнали.

Прежде всего слушателя волнует качество управления на разных этажах власти в этот, мягко говоря, непростой для страны исторический период. Речь о коррупции, о загадочных миллиардах — краснодарских и не только, — а также о решениях, чья глубинная телеология остается непроясненной для тех, кого они касаются напрямую.

Последнее обстоятельство не просто печалит — оно вызывает почти метафизическое раздражение. Чай, не челядь — а народ, и вроде бы в одной лодке все, так ведь? И банкир, и слесарь. Да же? Так объясните же условному слесарю, зачем ему ныне переверстывать клиентскую базу из одного мессенджера в другой, терпеть неудобства, терять заказы. Слесарь неглуп, он поймет необходимость жертвы, если увидит чертеж общего маршрута. Или все же в разных лодках? Кто-то в дырявой шлюпке, а кто-то — на сверкающей яхте?

Безопасность волнует — разумеется, и не может не волновать. Сегодня дронами, а порой и ракетами (причем не только украинского происхождения), обстреливается почти вся европейская часть России. Ни дня не обходится без жертв: гибнут целые семьи, дети, старики. С недавних пор беспилотники заходят с прибалтийской стороны. Иными словами, страны-лимитрофы перешли к действиям, ранее казавшимся лишь смутной гипотезой. Короче, фактически вступили в войну против нас.

Да, им было направлено строгое «спецпредупреждение» со стороны официальных органов — ритуальная формула, долженствующая обозначить предел допустимого. На следующий же день дроны вновь полетели на многострадальную Усть-Лугу. И в разреженном эфире повисает немой вопрос: «спецпредупреждение» было? Было. И?.. Что дальше? Или мы наблюдаем за развертыванием некоего замысловатого палимпсеста, где за «спецпредупреждением» следуют не действия, а новое «спецпредупреждение», но уже на ниточке или иголочке?

Такие аккуратно-витиеватые ответы на покушение на основы безопасности — все эти «красные линии», «озабоченности», «обеспокоенности», «спецпредупреждения» и прочий стыдный новояз, за которыми не следует гула взлетающих ракет, — не вызывают уважения к системе. Хуже того: они фольклоризируются, оседая в народной памяти анекдотами и мемами.

Напомню аксиому, известную еще авторам ветхих трактатов о природе власти: Левиафан может быть каким угодно — грозным, гневным, даже трагичным, — но только не смешным. Так что если не modus operandi, то хотя бы риторику надлежит менять, ибо у людей уже сводит скулы от бесконечных «озабоченностей».

Словом, многое обсудили и, насколько возможно, объяснили.

Подключайтесь к моему ВК «Уваров» — все уже там.

https://vk.ru/uvarov_petr

Король с сердцем льва

Давно не было в ленте «Полки Уварова», коллеги. Исправляем это досадное упущение и настоятельно рекомендуем к прочтению на выходные книгу замечательного русского историка Ольги Антоновны Добиаш-Рождественской «Крестом и мечом. Приключения Ричарда I Львиное Сердце». Книга небольшая — как раз осилите.

Ольга Добиаш-Рождественская — патриарх (матриарх?) отечественной медиевистики (напоминаю: ваш покорный слуга сначала все-таки историк, а уж потом журналист), чей исследовательский стиль характерен потрясающей увлекательностью изложения. В сущности, ее Ричард нисколько не уступает Ричарду Вальтера Скотта — помните, «Айвенго»? — и даже превосходит его, поскольку шотландский бард все же любил изрядно приврать. И это при том, прошу заметить, что Ольга Антоновна написала не художественную книгу, а научную. Тот редкий случай, когда читать ее интереснее любого вымысла.

Почему все-таки нужно читать? Потому что погружение в готическое кружево Средних веков, с их Крестовыми походами и жирными кабанами на вертелах, действует терапевтически. В этой эпохе вы найдете уютную обитель, в которой монах братец Тук угостит вас пирогом из контрабандной косули и поведает о славных подвигах короля Ричарда, которого одни страстно любили, а другие не менее страстно ненавидели. Это успокоит ваши нервы, измученные нарзаном, Трампом и краснодарским вице-губернатором.

Конечно, это все иллюзия. Жить в означенную эпоху было крайне тяжело — антибиотики еще не придумали, в качестве канализации — одинокая башенка, свисающая с замковой твердыни над глубоченным рвом, за инакомыслие могли забанить на костре. Все так, все так…

Но все равно уютно, черт возьми. В духе этого времени есть что-то, чего категорически не хватает сегодня. Страстности, витальности, искренности. Деньги любили и тогда — это правда. Но не было этого буржуазно-мещанского к ним отношения — их швыряли будто навоз в землю, и те давали всходы в виде доспехов миланской работы, или парчовых одежд, или кафедральных соборов, взметнувшихся прямо в небо, или фресок Джотто. Словом — в красоту.

Сейчас не то: сейчас скучно, пошло и банально. Зло потеряло рога и хвост, обозвалось хорошим костюмом, часами Patek Philippe и членской карточкой в дорогом клубе. Зло стало обыденным, респектабельным и до ужаса буржуазным.

Но хватит ламентаций. Вас ждет Ричард Львиное Сердце. Человек ярких страстей и неуемной жаждой жизни.

Почему Новосибирск не дал стране великих писателей: транзитность, метафизика места и закат эпохи Гутенберга

По следам беседы с блистательным Михаилом Хлебниковым.

Сразу оговорюсь: заголовок звучит и провокационно, и немного спекулятивно. Я это понимаю. Наверняка многие из моих читателей набрали в уме с пяток фамилий новосибирских авторов, сопроводив их вопросом: «Чем вам не великие?»

Так-то оно так. Писателей в Новосибирске было, есть и, надеюсь, будет немало. Но давайте зададим себе неудобный вопрос, глядя на карту русской словесности XX века, а великие есть?..

Есть пантеон. Сибирский пантеон: Шукшин, Распутин, Вампилов, Астафьев. Любой мало-мальски образованный житель страны знает эти имена. Их герои стали архетипами, их язык — частью национального культурного кода. Притом что далеко не каждый из них однозначен в своем таланте и творчестве - тот же Астафьев. Но величина, как ни крути.

А теперь ответьте себе откровенно: можете ли вы назвать новосибирского писателя такого же масштаба, с той же глубиной укорененности в вечность?

То-то и оно. Их нет. Есть прекрасные стилисты, есть добротные прозаики, есть крепкие середнячки. Но великих — не случилось. Почему?

Метафизика транзитного города

Первый ответ, который лежит на поверхности — это транзитность. Новосибирск — дитя железной дороги и эвакуации. Город-вокзал, город-перекресток, возникший не из древнего острога с вековыми традициями, а из прагматичной необходимости двигаться дальше. Здесь все устроено так, чтобы уезжать.

Транзитность мешает укорениться, прорасти корнями в плоть и кровь земли так, как это случилось у Распутина в Аталанке или у Шукшина в Сростках. Там — малая родина, из которой вышли в мир. Здесь — точка на карте, в которой ты оказался проездом, даже если живешь в ней 50 лет.

Но есть и более тонкая, интеллектуальная настройка. Новосибирск — город рацио. Академгородок — это великий текст науки, а не литературы. Наш локальный гений — это гений формулы, алгоритма, ядерной физики и математической модели. Великая литература требует иррационального, темного, мистического сгустка, откуда тянется корневище образа. Новосибирск же освещен холодным светом лабораторных ламп. Интеллектуализм здесь задает тон, вытесняя архаику на периферию. А великие книги пишутся не от ума, а от какой-то раны, от трещины в мироздании.

Мы не дали великого писателя, потому что наша локальная мифология — это мифология движения и преодоления, а не созерцания и врастания. Словом, мы слишком умные и рациональные.

Давайте посмотрим еще шире. Пятьсот лет назад начало эпохи Гутенберга дало импульс Ренессансу и Реформации. Печатный станок вырвал знание из монастырских келий, создал публичную сферу, воспитал личность и в конечном счете — того самого «великого писателя» как демиурга смыслов. Книга стала храмом.

Сейчас мы наблюдаем закат этой эпохи. Экран пожирает бумагу. Это не просто смена носителя, это смена способа мышления. Если начало Гутенберга научило нас линейному, глубокому вниманию, то конец Гутенберга уводит нас в клиповое, ризоматическое, сетевое сознание.

Возможно, вопрос «почему нет великого новосибирского романиста?» вскоре будет звучать так же архаично, как «почему новосибирские летописцы не пишут на бересте?». Тектонический сдвиг сметает не просто книжную полку, а саму фигуру «Писателя с большой буквы» как столпа культуры. Увы...

Российская молодежь: прагматики или патриоты?

Забористо побеседовали с Еленой Шевцовой. Конечно, о моих любимых буратинках — зумерах. Речь именно о студенческой молодежи, то есть о соли земли, будущей опоре и прочем, прочем, прочем...

На выходе моя гостья рассортировала новосибирскую студенческую аудиторию (думаю, похожая картограмма и по всей стране) на две неравные категории.

▪️Около 5% — активисты, пассионарии, нерв эпохи.

▪️Остальные 95% — баржи, величественно плывущие по течению; какая-то часть из этого большинства, несомненно, идейные «фигокарманники».

Первые — штучный товар, они задействованы во всех мыслимых программах для молодежи и истово любят Родину (искренне или прагматично — это уже вопрос для исповедальни).

Вторые — обширная серая зона. Они тусят в запрещенных соцсетях, существуют в собственном герметичном мирке и сами тасуют себе новостную повестку.

И те, и другие плохо понимают, что происходит с интернетом, — этот сюжетный твист становится предметом многочасовых дискуссий студентов и преподавателей. Как сказала вашему покорному слуге одна студентка: «Я выросла при свободном интернете!» Звучало это с пафосом и невысказанным, но отчетливо читаемым продолжением: «И буду в нем жить наперекор стихиям!»

Инструментов для реализации этого лозунга и правда хватает. Формирующаяся реально-виртуальная реальность, конечно, отдает полишинелевской шизой: пишут, даже администрации регионов заложили в бюджеты средства для, сформулируем мягко, формирования альтернативных информационных систем с помощью трех заветных букв. Налицо клиническое раздвоение сознания системы: одна ее рука официально пытается обойти заборы, возведенные другой — а может, той же самой — рукой. Клиническая история.

Эту клинику студенты, разумеется, считывают с ходу и что-то себе надумывают. Впрочем, с глаголом «подумать» нынче возникли драматические сложности. По словам Елены Шевцовой, если студенты четвертого курса еще способны худо-бедно управлять ходом собственных мыслей, пусть и на уровне букваря, то, скажем, первокурсники уже не в состоянии написать внятные промты для ИИ — синтаксис и словарный запас не позволяют.

Итак, интернет породил ИИ, а ИИ порождает когнитивных инвалидов. Новый чудный мир обещает быть прекрасным в своей стерильной немоте.

Многое обсудили, всего в абзац не зарезюмируешь. Подписывайтесь в группу ВК «Уваров» — там все есть!

НОВОСИБИРСК 2035: ТОЧКИ РОСТА

Вы думали, это больше не повторится?

Повторится.

В конце апреля — новый эфир культового прогноз-шоу «ЗАВТРА С УВАРОВЫМ».

▪️То, о чем молчала Ванга.
▪️Чего боялся Нострадамус.
▪️И от чего отступился сам Вольф Мессинг.

Эзотерики не будет. Не будет хрустальных шаров и карт Таро. Только голый цинизм фактов и почти мистическое визионерство моих гостей.

Готовьтесь. Уже скоро.

Новосибирск — ты чума!

Нонче имел удовольствие вести бодрую беседу с краеведом Алексеем Корзюком — и всенепременно советую припасть к его каналу, как к живительному источнику средь нашей градостроительной тоски.

Раз за разом мы возвращались к горькой констатации: любить Новосибирск — это почти подвижничество. Однако сошлись во мнении, что лекарством от этой хронической «нелюбви» служит знание. Оптика, меняющая градус зрения. Ведь когда понимаешь, что Красный проспект — не просто серая артерия с неврастеничным пыльным асфальтом и кривым поребриком, но палимпсест, на котором наслаивались эпохи, мятежи и чертежи гениев, — в сердце теплится что-то иное, кроме усталости. Просится высокая метафора о летописи, высеченной в бетоне...

Скоро в свет выйдет книга Алексея. И это прекрасно. В ней не будет тошнотворной компиляции общеизвестных интернет-справок. Это реквием и ода одновременно по «тихим гениям» — тем самым людям, кто вымостил душу нашего города, но так и остался городом недолюбленным, недопонятым, недооцененным. Книга, которая обязана стоять на полке каждого трушного новосибирца как опознавательный код «свой-чужой».

Увы, но славные страницы в прошлом. Один из моих подписчиков оставил комментарий, точный, как скальпель:

«Задача не в том, чтобы сделать Новосибирск столичным. Задача — не растерять той столичной мощи, которую нам завещали предки, строившие эти магистрали, проспекты, заводы-колоссы и театры, опережавшие время на десятилетия».

И ведь правда. Растеряли многое.

Всегда числил себя патриотом родных палестин, видящим все гематомы и переломы городской плоти, но любящим за то, что под его рябой кожей. Однако с годами быть апологетом Новосибирска все сложнее. Аргументы в спорах с теми, кто уже навострил лыжи в сторону Москвы, Питера или Краснодара, сыплются в прах, стоит мне утром выйти во двор утилизировать мусор.

Выхожу — и впадаю в экзистенциальную депрессуху, ибо мусорные баки приходится не видеть, а угадывать за барханами неубранных ТБО. Картина знакомая, районная, почти архетипическая. Боюсь, неофициальное, но хлесткое прозвище «Мусоросибирск» скоро прилипнет к городу намертво, как клеймо.

И тут, на контрасте с горами отходов, начинают потрескивать целлофаном и шуршать боками не в меру упитанные крысы. Тогда во мне просыпается не просто горожанин, а историк-медиевист. В памяти всплывают хроники чумных городов, залитых черной желчью, где вот такие же твари были не просто неприятным соседством, а безмолвными коробейниками Черной смерти. Согласитесь, не та аллюзия должна рождаться при упоминании третьей столицы России. Мрачный образ средневекового морока куда больше вяжется с нашей действительностью, чем хотелось бы.

Но не будем усугублять готичность пейзажа. Даже в этом темном царстве есть лучи света, и они пробьются к вам сквозь частоты эфира с Алексеем Корзюком. Обещаю!

Башни меряются тенью. Солнце пока не вмешивается

Любопытные дела происходят на внутреннем контуре, господа-товарищи. Один гражданин вдруг попал в психушку, запостив странный пост, похожий скорее на заказной китч, чем на осознанную позицию. Еще одна гражданка — широко известная в запрещенограме и в этом вашем Доме 2 — обратилась с манифестом, набравшим 15 млн просмотров (прикольно: сеть запрещена на территории РФ, но все в ней сидят, включая жен высокопоставленных чиновников). Следом еще одна инстадива разродилась чем-то похожим, но вроде пост удалила.

Любопытные вбросы, напоминающие классическую схватку бульдогов под ковром в период обострения аппаратной турбулентности. Так метко некогда охарактеризовал российскую внутреннюю политику гадящий англичанин и просто алкоголик Черчилль.

Гораздо содержательнее предыдущих психов и троллей высказался на МЭФ Роберт Нигматуллин, академик РАН. Речь Роберта Искандеровича зафорсилась в интернетах и пошла гулять по мессенджерам — как запрещенным, так и не запрещенным или полузапрещенным. Кто не видел, коротко: академик справедливо сетует, что страна отстает вообще по всем параметрам, по каким только возможно. Ну то есть абсолютно, ни одного живого места. В подтексте — а власть вообще в курсе, что страна в глубочайшем кризисе? Прямо дискурс упущенных возможностей в рамках текущей парадигмы.

Интересна, впрочем, не речь Нигматуллина и не посты с видосами блогерш, коих, скорее всего, просто попросили об услуге люди, которым сложно отказать. Все, о чем они — и многие другие — говорят, всем и так известно. В стране действительно нет ни единой сферы, в которой было бы хоть что-нибудь хорошо. И, разумеется, это не может не вызывать вопросы к элите. Ключевой: а вы вообще чем занимались последние примерно лет 30?..

Но дело все-таки не в этом. Одно дело — знать или говорить на кухнях. Другое — кричать в инфополе, да еще и с таким охватом. Сами понимаете, далеко не все, что общеизвестно, можно произносить вслух. Византия, ее дивизию. Но раз произносить начинают, значит, это кому-то нужно.

Версия про «схватку башен» — очевидна и лежит на поверхности. Но есть и более глубокий слой: смена генеральной линии. Элите, похоже, дают сигнал: «Больше нельзя делать вид, что все хорошо. Готовьтесь к мобилизации, затягиванию поясов и очень неприятным решениям». Для этого нужно создать образ «страны на дне» — чтобы потом объявить «великое усилие». Не революцию, а консервативную мобилизацию. И Нигматуллин с блогершами в этом сценарии — не оппозиция, а рупоры, легитимизирующие будущую жесткую политику.

Как бы то ни было, дорогие друзья, всех призываю к осторожности. Не нужно путать провокации одних башен против других с революционной ситуацией, которой и близко нет, — в изобилии и хлеб, и пирожные. Важно сохранять спокойствие и не таскать каштаны из огня для кого-то, кто не желает вам добра, да и в принципе, не стоит разнимать бульдогов под ковром — собаки свирепые, могут покусать. Пущай грызут друг друга. Лучше почитать хорошую книгу или сходить в спортзал. Ваш покорный слуга уже сходил — бодрит лучше всяких новостей!

Бессмертный поневоле. Позднесоветские заметки ко дню рождения Ленина

Как и многие позднесоветские дети, я помню этот странный магический ритуал: наступишь на трещину на асфальте — Ленин умрет. Пофиг, что Ильич к тому моменту был мертв уже более полувека, в нашем детском, да и в народном сознании это воспринималось не как констатация факта, а как эсхатологический ужас. Не смерть человека, а падение мира. Гибель богов. Маленький персональный Рагнарёк под ногами.

Потом была школа. Я попал под каток экспериментальной системы с нулевым классом — без оценок, только флажки и звездочки. Но высшая валюта, особый вышак, это не пятерка в дневнике. Это когда Марьиванна, с видом верховной жрицы, закладывала под обложку твоей тетрадки открытку с юным Лениным. Кудрявый гимназист Володя смотрел на тебя и как бы говорил: «Ты красава. Ни одной ошибки. Ни одной помарки». Со мной это случалось редко, но трепет от этого картонного благословения я помню до сих пор.

Ленин прошит в культурный код, как суровая нитка в гнилой мешковине — его не вытащить, не повредив ткань. Мы носим его в себе. Кто-то с ненавистью, кто-то с ностальгическим придыханием, кто-то с равнодушием. Носят, как старую занозу или как ген, отвечающий за предрасположенность к перемене мест.

Не любят его сейчас многие — и на уровне высокой госполитики в том числе. Но причина, как мне кажется, не в моральной оценке кровавого и сложного наследия. Причина проще и обиднее: контраст. Слишком разителен контраст масштабов. Там — титаны, пусть спорные, пусть демонические, пусть чудовищные, но титаны, менявшие тектонику реальности. Здесь — менеджеры эпохи усталости. Снял маржу, отчитался по KPI, пошел. Все больше одномерные и простые, как инструкция к чайнику.

Я не апологет Ильича. Я просто отдаю должное фигуре знаковой. Той самой, которую нельзя не замечать, даже если очень хочется пнуть урну с окурками на пустыре российской истории.

С днем рождения, Ильич. Спи спокойно. Или просыпайся — дело твое. Хотя, пожалуй, уже поздно: асфальт везде в трещинах, и Рагнарёк уже случился где-то между введением флажков и отменой открыток.

Новосибирск. Конец истории?

Душевно побеседовал сегодня в эфире с Михаилом Шматовым. Вестимо, говорили о Новосибирске. О том, что война поменяла культурный код купеческого сибирского городка, а равно и революционной слободки, и сделала Новосибирск Новосибирском.

Почему с Михаилом Шматовым приятно? С ним начинаешь любить город, даже когда абсолютно уверен, что любить его не за что. В этом вообще фокус любых сильных чувств к месту — они случаются не от красивых фасадов, а от знания. От того сокровенного, что вдруг проступает сквозь асфальт и панельки.

Например, узнаешь, что песня «У безымянной высоты» — это не абстрактный военфильмовский надрыв, это про восемнадцать новосибирских парней. Про высоту 224.1 у деревни Рубеженка, где они держали оборону против трех сотен немцев и почти все там остались. Вдумайся: песня стала народной, а герои — нет. Их имена не стали паролем для новосибирца. Встретишь на улице человека — спроси про Константина Власова, который выжил, бежал из плена, партизанил, вернулся и тихо работал на «Сибсельмаше», — не ответит. Почему они до сих пор не общегородская легенда? Где памятник в центре? Почему не стоят эти восемнадцать фамилий где-нибудь на Красном проспекте, чтобы каждый спотыкался взглядом и помнил?

Или узнаешь, что в Затоне, там, где сейчас ржавые баржи и кладбище кораблей, в войну строили бронекатера. И эти катера дошли до Харбина, до Сунгарийской флотилии японцев, и принимали их капитуляцию. А сегодня на том месте — тишина, вода и уходящая натура. Ни музея, ни памяти, ни туристической тропы.

Еще одну интересную мысль обмозговали с Михаилом. Смотрите, какая штука. Новосибирск царский — понятен. Заштатный Новониколаевск, купеческие лабазы, железка, пыль и амбиция стать уездным городом. Все просто, все считывается. Новосибирск революционный — тоже ясно. Красные, белые, бронепоезда и борьба за власть в сердце Сибири. Новосибирск тридцатых — столица края. Конструктивизм, гигантомания, Дом Ленина, Оперный, который строили всем миром, а потом в его сырых подвалах прятали Третьяковку и Эрмитаж от войны. Тоже ясно, тоже веха.

А потом война. Которая изменила город навсегда. Не просто промышленностью, не просто эвакуацией заводов. Война сменила сам культурный код. Город вобрал в себя полстраны — ленинградцев, москвичей, киевлян, харьковчан. Они привезли с собой язык, привычки, театр, музыку, строгость и масштаб. Купеческий сибирский городок стал тыловой столицей. В этом котле переплавилось все: дореволюционное, революционное, довоенное. И вышло то, что мы называем Новосибирском. Уже не Новониколаевск, еще не Москва, но что-то свое, с характером.

Потом шестидесятые. Академгородок. Романтика науки, костры на Обском море, бородатые физики и лирики, ощущение прорыва. Тоже веха. Тоже слой.

И вот тут — стоп. Практически все исторические вехи города считываются, они наполнены... до семидесятых-восьмидесятых. А потом история будто окончена. В Новосибирске — конец истории. Кроме метро и вспомнить нечего. Метро, конечно, дело хорошее, но оно не миф, не сюжет. Это инфраструктура, а не легенда.

И есть ощущение, что мы до сих пор не можем найти свое время. Зависли в какой-то вязкой бессобытийности. Живем на ренте прошлого. Гордимся тем, что было при дедах и прадедах, а своего — не нарастили. Не случилось у Новосибирска своего постсоветского мифа. Не родилось нового героя, нового сюжета, нового слоя. Кроме «капрома» (капиталистической романтики) и «капута» (капиталистического утилитаризма) в виде зданий на улицах и площадях. Мы явно в поисках утраченного времени, но ищем его почему-то всегда в прошлом, а не в настоящем.

Может, в этом и есть задача для тех, кто сегодня любит город. Перезапустить историю. Или мы так и будем жить в городе, чья жизнь закончилась на метро.

Манкуртизм с опцией баварского: демонтаж памяти и точка невозврата

Бодро побеседовали с Михаилом Костиным о том, как противостоять фальсификации истории Великой Отечественной войны в работе с молодежью. Звучит казенно, понимаю. Но что-то делать нужно, ибо назрело. Мы сами — что уж там молодняк — перестаем воспринимать особый гул времени, который еще недавно пробирал до мурашек, а теперь все чаще тонет в треске информационной шелухи.

Исторический — а точнее, псевдоисторический — нарратив в сети давно и прочно оккупирован. Там свои законы жанра, своя клиентура и свои «любимые авторы». Адепты секты «завалили трупами» и вездесущие эксперты по «во всем Сталин виноват» работают по привычным алгоритмам. Механика проста и эффективна: выдернуть из неудобного, страшного контекста единичный факт или трагический эпизод, накачать его лошадиной дозой эмоциональных качелей, и — вуаля — «эйдельманихи» всех мастей «срывают покровы».

И ведь верят... Беда в том, что современный подросток лишен главного противоядия — живого контакта с ветеранами. Он не сидел на продавленном диване в тесной хрущевке, глядя, как старик с трясущимися руками, перебирая ордена, вдруг замолкает на полуслове и смотрит в стену. Смотрит туда, где ему снова восемнадцать и где снова грохот и разрывы снарядов. Этой живой вибрации больше нет. Она ушла вместе с ними — победителями. Осталась тишина, которую немедленно заполнили бойкие говоруны с ютуба. Оттого и готов подросток, нервно хихикая, скроллить ленту с тем, что для нашего поколения было и остается священным. Не потому что он подлец... Хотя иногда и подлец. Воспитать подлеца, как известно, сильно проще, чем порядочного человека.

Десакрализация Победы началась давно. Топтаться на ней начали уже в конце 80-х, в 90-е и 00-е уже буквально растоптали. «Обжигающая правда» о заградотрядах, о «маньяке Сталине», о «насильниках из Красной Армии» — все это полилось рекой и здесь — не в Лондоне, — здесь этим «разоблачителям» вручались премии, награды, приглашения в высокие кабинеты. Кто-то из них там и остался.

Это здесь (не за бугром) снимают похабные фильмы о войне, маскируя клиническую бездарность под модную «окопную правду». Это здесь, внутри, открывают памятные доски Маннергейму, натужно объясняя это «сложностью исторического пути». Это здесь, внутри, ведется тихая, методичная работа по демонтажу того самого станового хребта, на котором держится страна. Манкуртизм и беспамятство — они внутри человека. Где-то рядом с опцией «квалифицированного потребителя» баварского...

Наш разговор с Михаилом можно (и нужно) смотреть в группе ВК «Уваров».