а так вообще, чтобы поинтереснее было, я пишу эссе, где детектив объясняет своей ране смысл фильма «один дома»
❤2
Спелеология скуки
В скуке есть некое опустошение утраты: словно еще недавно торговый центр нашего ума был наполнен покупателями, а теперь он совершенно безлюден и только навязчивая реклама отражается от опустевших витрин: «нужно чем-то себя занять», «нужно пойти пройтись», «может, помыть посуду». Однако, эти повторяющиеся сообщения не находят слушателя: все разошлись. Торговый центр является организующим пространство фреймом: законами, правилами и разрешениями, а не физически действующим телом. Поэтому мы сидим и слушаем эти закольцованные пленки: мы согласны с ними, как адресованными кому-то, как совет или побуждение — но к нам лично это не относится: реклама сама себе не продает.
Но куда же все разошлись, оставив нас в этой дискомфортной неприменимости?
Дело в том, что торговый центр не работает круглосуточно: он закрыт на ночь. Как бы мы ни побуждали его производить символические обмены — манекены не покупают и не продают. И нам остается либо пытаться лично играть все роли: покупателя, продавца, охранника и уборщицы — либо оставить его до утра в покое.
Однако сделать это не легче, чем перестать трогать кончиком языка дырку, оставшуюся после зуба.
(продолжение следует)
В скуке есть некое опустошение утраты: словно еще недавно торговый центр нашего ума был наполнен покупателями, а теперь он совершенно безлюден и только навязчивая реклама отражается от опустевших витрин: «нужно чем-то себя занять», «нужно пойти пройтись», «может, помыть посуду». Однако, эти повторяющиеся сообщения не находят слушателя: все разошлись. Торговый центр является организующим пространство фреймом: законами, правилами и разрешениями, а не физически действующим телом. Поэтому мы сидим и слушаем эти закольцованные пленки: мы согласны с ними, как адресованными кому-то, как совет или побуждение — но к нам лично это не относится: реклама сама себе не продает.
Но куда же все разошлись, оставив нас в этой дискомфортной неприменимости?
Дело в том, что торговый центр не работает круглосуточно: он закрыт на ночь. Как бы мы ни побуждали его производить символические обмены — манекены не покупают и не продают. И нам остается либо пытаться лично играть все роли: покупателя, продавца, охранника и уборщицы — либо оставить его до утра в покое.
Однако сделать это не легче, чем перестать трогать кончиком языка дырку, оставшуюся после зуба.
(продолжение следует)
👍1
«я лежал в узкой постельке, в которой под строгим взглядом иисуса умерла сперва прабабушка, а затем, пару дней назад — и бабушка. Это было начало весны, лежать было неуютно и тоскливо. За дверью, в прихожей, пол под кем-то скрипел. Встал в тапочки и вышел на балкон. Бельевые веревки обледенели, на детской площадке поскрипывали качели.
Внезапно, краем взгляда я заметил движение в балконном окне: что-то прошлось в густо-синей темноте и уселось в прабабушкино кресло, где та просидела последние несколько лет своего угасания. После нее кресло пустовало, разве что васька иногда запрыгивал туда погружаться в угрюмые зимние сновидения дикого зверя. Но сейчас это вряд ли был он, васька умер под алоэ на подоконнике гостиной. Так что вряд ли это был он. Движение, пойманное мною вскользь, было слишком крупным, однако, не человеческим. Осторожно, крайне осторожно я погрузил левый глаз в аквариум комнаты: в кресле сидело нечто в костюме тигра, такого тигра, в которого, к в клоунскую лошадь, забираются вдвоем. Поэтому тигр ниже спинки кресла резко переламывался назад. Словно вторая его часть решила уползти, спрятаться под кресло. Лапы накрыли подлокотники, слепая и, по-видимому, пустая голова склонилась на сморщенное мягкое плечо, вроде как задумавшись о чем-то.
Луна блеснула на колесике швейной машинки. Тигр сполз с кресла и пошел обратно, в приоткрытый шкаф.
Время спустя большая черная собака сказала: оно не хочет идти в цирк.»
Внезапно, краем взгляда я заметил движение в балконном окне: что-то прошлось в густо-синей темноте и уселось в прабабушкино кресло, где та просидела последние несколько лет своего угасания. После нее кресло пустовало, разве что васька иногда запрыгивал туда погружаться в угрюмые зимние сновидения дикого зверя. Но сейчас это вряд ли был он, васька умер под алоэ на подоконнике гостиной. Так что вряд ли это был он. Движение, пойманное мною вскользь, было слишком крупным, однако, не человеческим. Осторожно, крайне осторожно я погрузил левый глаз в аквариум комнаты: в кресле сидело нечто в костюме тигра, такого тигра, в которого, к в клоунскую лошадь, забираются вдвоем. Поэтому тигр ниже спинки кресла резко переламывался назад. Словно вторая его часть решила уползти, спрятаться под кресло. Лапы накрыли подлокотники, слепая и, по-видимому, пустая голова склонилась на сморщенное мягкое плечо, вроде как задумавшись о чем-то.
Луна блеснула на колесике швейной машинки. Тигр сполз с кресла и пошел обратно, в приоткрытый шкаф.
Время спустя большая черная собака сказала: оно не хочет идти в цирк.»
Потеря желания или желание потери? Отказ от отрицания? Или отрицание отказа?
Нашел тут артефакт: в 2018-м с замечательным Артёмом Абсалямовым затеяли книжечку моих детских стихов с картинками: это получалось тогда сильно дорого, но вот несколько картинок вот:
❤3👏2
Итак, сатирический роман, 1959 год: книги создают мельницы, а писатели — это их обслуживающий персонал, ведущий богемную публичную жизнь. Однако, главный герой решает поднять восстание против мельниц, за человеческие книги — и преуспевает: все мельницы уничтожены. Но обнаруживается такая проблема, что писатели разучились писать. И теперь вместо мельниц он собирается использовать баночные мозги самых известных писателей, сохраненные на всякий случай. Но и мозги не сильно горят желанием сочинять интересные книги, получается разная фигня. Кризис книгоиздания кажется неизбежным...
Что здесь можно подумать? Фриц Лейбер — гений, опередил свое время более, чем на полвека: это же нейросети, разве не очевидно?
Но можно посмотреть иначе: желание машины, порождающей тексты — это закономерное расширение принципа индустриализации, когда все процессы видятся, как производство продукта. Можно предположить, что уже во времена Гуттенберга появлялись истории о том, что вот бы станок печатал сам, а автор только стоял бы рядом и ему рассказывал, что печатать. Если текстов таких и не сохранилось, можно точно сказать: люди хотели сочиняющую машину гораздо раньше, чем смогли технически ее произвести. И здесь фантастика и становится единственной реальностью этого желания: полигоном «а что, если». Безусловно, литература — это реальность невозможного.
Но можно посмотреть иначе: желание машины, порождающей тексты — это закономерное расширение принципа индустриализации, когда все процессы видятся, как производство продукта. Можно предположить, что уже во времена Гуттенберга появлялись истории о том, что вот бы станок печатал сам, а автор только стоял бы рядом и ему рассказывал, что печатать. Если текстов таких и не сохранилось, можно точно сказать: люди хотели сочиняющую машину гораздо раньше, чем смогли технически ее произвести. И здесь фантастика и становится единственной реальностью этого желания: полигоном «а что, если». Безусловно, литература — это реальность невозможного.
👍1
Соответственно: желание — это производство отсутствия, то есть, мы хотим того, чего не имеем, производим не-имение: то есть, раньше мы просто жили, а теперь живем-без-велосипеда, мыслим себя через нехватку. Лакан говорит, что это вообще всегда так, но иногда это точно так: хочу и все эту сочиняющую машину. Производим ее отсутсвие в мире.
А теперь следите за руками: мы становимся субъектами отсутствия и создаем отсутствие субъекта. Проще говоря, сочиняющая машина не является «кем-то», это просто свободное скольжение означающих по определенным правилам. Вы скажете, так и мы по правилам. Что горящий костер под ладонью — это промт для «блядь, горячо!».
Действительно, связный текст мы читаем «чьим-то», а не «чем-то». Единственное, возможно, разлиие в том, что нейросеть не имеет желания высказываться: она буквально не существует без Другого: в нас этот Другой встроен, а нейросеть принципиально не отличается от книги, которая не существует вне ума, читающего ее, вне вопроса, заданного ей, вне желания, сообщенного ей.
Безусловно, такой краткой заметкой невозможно определить такую сложную ситуацию, но вот такой штрихок.
А теперь следите за руками: мы становимся субъектами отсутствия и создаем отсутствие субъекта. Проще говоря, сочиняющая машина не является «кем-то», это просто свободное скольжение означающих по определенным правилам. Вы скажете, так и мы по правилам. Что горящий костер под ладонью — это промт для «блядь, горячо!».
Действительно, связный текст мы читаем «чьим-то», а не «чем-то». Единственное, возможно, разлиие в том, что нейросеть не имеет желания высказываться: она буквально не существует без Другого: в нас этот Другой встроен, а нейросеть принципиально не отличается от книги, которая не существует вне ума, читающего ее, вне вопроса, заданного ей, вне желания, сообщенного ей.
Безусловно, такой краткой заметкой невозможно определить такую сложную ситуацию, но вот такой штрихок.
👍2🔥1
ии, включая агентов, это слепок коллективной психики, ожидающей мыслящую машину, но я не вижу в этом ничего, и близко похожего на интеллект, если честно: когда ты говоришь, что мульти-агентные сборки усложняют и развивают исходные задачи, создавая контур взаимных запросов без сигнала извне — это все, конечно, интересно, но по факту этот контур производит нерабочие результаты зачастую. И это не технологически сократимый процент брака, на текущий момент, а логика структуры: ии не знает, решил ли он задачу. То есть, я говорю не про какую-то душу или личность, я говорю, что любой интеллект живого опирается на обратную связь и выстраивает поведение ее регулятором: без этой дуги, кажется, это скольжение означающих происходит в русле наших желаний к интеллекту без тела, текстовые ии играют роль ии. Вот это кажется важным отметить
Когда я пишу «отсутствие субъекта», я имею ввиду — отсутствие нехватки, как интенции речи: нейросеть для себя знает все, но я полагаю, что чисто языковой уровень сборки — это когнитивный тупик: речь, вырезанная из желаний и аффектов — это пустые и произвольные означаемые, чья игра грамматически подразумевает субъекта, но это тоже игра, разумеется
Когда я пишу «отсутствие субъекта», я имею ввиду — отсутствие нехватки, как интенции речи: нейросеть для себя знает все, но я полагаю, что чисто языковой уровень сборки — это когнитивный тупик: речь, вырезанная из желаний и аффектов — это пустые и произвольные означаемые, чья игра грамматически подразумевает субъекта, но это тоже игра, разумеется