любовь, терроризм и декаданс
спустя очень долгое время у меня дошли руки до литературного творчества одного из самых знаменитых террористов Российской Империи — Бориса Савинкова.
сравнительно давно, когда мне было 17 лет, я читал его «Воспоминания террориста», и несмотря на то, что в те годы я симпатизировал эсерам, меня они не шибко впечатлили, поэтому от повести «Конь бледный» я ожидал меньшего. как выяснилось, напрасно — вышло очень даже хорошо.
если опустить центральный нарратив с критикой террора в рамках традиции психологизма Достоевского, в повести очень много декадентских оттенков, в чем можно увидеть заметное влияние Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, входивших в близкий круг Савинкова. вероятно, отсюда же растут и библийские элементы его творчества. незаурядная любовная линия отлично вплетена в сюжет картины, тут тебе, кончено, не Бунин, но получилось весьма неплохо. в целом же — автор пишет легко, крайне увлекательно (даже если вы СДВГшник), множество собственных размышлений о методах революционной борьбы, христианской любви и ценностей он смог компактно уложить в короткое произведение.
думается, если бы Савинков не расточал свои писательские дарования на вредную политическую деятельность, наш Серебряный век культуры пополнился бы ещё одним талантливым символистом. конечно, «Конь бледный» вышел уже на закате данного направления, но учитывая, что этот литературный дебют был довольно-таки громким и успешным, Борис вполне мог бы позднее выдать произведения наиболее высокого уровня.
впрочем, следующая его повесть «Конь вороной», как по мне, заметно слабее, даже в контексте посыла «борьба с красным Хамом тщетна, поражение всех достойных людей неизбежно». вот здесь можно было бы некоторые моменты подрастянуть, так сказать, слегка подробнее нагрузить читателя этим вопросом, может быть, добавить каких-то более обстоятельных апокалиптичных и символистских мотивов, побольше глубины, а по итогу всё слишком быстро разрешилось, отчего автору не так сильно веришь, как хотелось бы. хотя это же применимо и к «Коню бледному».
не знаю, вероятно из-за того, что Савинков во многом продолжает идеи «Бесов» и «Преступления и наказания» Достоевского, я стихийно ожидал от него соответствующей глубины. но если Фёдор Михайлович надолго оставляет после себя груз всевозможных ощущений, словно сидит напротив, смотрит в глаза и долго и томно придавливает твое сознание разными смыслами, то Савинков как будто бы жёстко высказал обстоятельный хот-тейк, наспех собрал вещи и ушёл, хлопнув дверью. в ответ хочется сказать: «понял. ну ок».
в книгах и судьбе автора есть романтика пораженческого трагизма: боролся с Царём — проиграл и эмигрировал, строил февральскую республику — проиграл, боролся с большевиками в рядах Белого движения — проиграл. даже Советы признал только от отчаяния. если абстрагироваться от идеологических оценок, рассматривая биографию этого писателя через призму его литературы, а его литературу — через призму его биографии, то выглядит по-своему красиво и небезынтересно.
под мёр†вой луной
спустя очень долгое время у меня дошли руки до литературного творчества одного из самых знаменитых террористов Российской Империи — Бориса Савинкова.
сравнительно давно, когда мне было 17 лет, я читал его «Воспоминания террориста», и несмотря на то, что в те годы я симпатизировал эсерам, меня они не шибко впечатлили, поэтому от повести «Конь бледный» я ожидал меньшего. как выяснилось, напрасно — вышло очень даже хорошо.
если опустить центральный нарратив с критикой террора в рамках традиции психологизма Достоевского, в повести очень много декадентских оттенков, в чем можно увидеть заметное влияние Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, входивших в близкий круг Савинкова. вероятно, отсюда же растут и библийские элементы его творчества. незаурядная любовная линия отлично вплетена в сюжет картины, тут тебе, кончено, не Бунин, но получилось весьма неплохо. в целом же — автор пишет легко, крайне увлекательно (даже если вы СДВГшник), множество собственных размышлений о методах революционной борьбы, христианской любви и ценностей он смог компактно уложить в короткое произведение.
думается, если бы Савинков не расточал свои писательские дарования на вредную политическую деятельность, наш Серебряный век культуры пополнился бы ещё одним талантливым символистом. конечно, «Конь бледный» вышел уже на закате данного направления, но учитывая, что этот литературный дебют был довольно-таки громким и успешным, Борис вполне мог бы позднее выдать произведения наиболее высокого уровня.
впрочем, следующая его повесть «Конь вороной», как по мне, заметно слабее, даже в контексте посыла «борьба с красным Хамом тщетна, поражение всех достойных людей неизбежно». вот здесь можно было бы некоторые моменты подрастянуть, так сказать, слегка подробнее нагрузить читателя этим вопросом, может быть, добавить каких-то более обстоятельных апокалиптичных и символистских мотивов, побольше глубины, а по итогу всё слишком быстро разрешилось, отчего автору не так сильно веришь, как хотелось бы. хотя это же применимо и к «Коню бледному».
не знаю, вероятно из-за того, что Савинков во многом продолжает идеи «Бесов» и «Преступления и наказания» Достоевского, я стихийно ожидал от него соответствующей глубины. но если Фёдор Михайлович надолго оставляет после себя груз всевозможных ощущений, словно сидит напротив, смотрит в глаза и долго и томно придавливает твое сознание разными смыслами, то Савинков как будто бы жёстко высказал обстоятельный хот-тейк, наспех собрал вещи и ушёл, хлопнув дверью. в ответ хочется сказать: «понял. ну ок».
в книгах и судьбе автора есть романтика пораженческого трагизма: боролся с Царём — проиграл и эмигрировал, строил февральскую республику — проиграл, боролся с большевиками в рядах Белого движения — проиграл. даже Советы признал только от отчаяния. если абстрагироваться от идеологических оценок, рассматривая биографию этого писателя через призму его литературы, а его литературу — через призму его биографии, то выглядит по-своему красиво и небезынтересно.
под мёр†вой луной
Надо было видеть эту похотливую, жадную, злую улыбку ее мясистых губ, когда меня, уже дрожащего, уже схваченного властью новых неиспытанных ощущений, родником которых еще раз являлось ее волнистое страстное тело, она притягивала за волосы к своим губам и всматривалась с торжеством в выражение моих глаз:
— Ты мой? — слышал я ее теплый, хищный шепот, от которого я дрожал в отвращении и тоске.
И в позоре, в муке, чувствуя себя последним негодяем, жалким отверженцем, я отвечал ей едва слышно:
— Твой…
В. Ленский. «Демон наготы» (1916)
— Ты мой? — слышал я ее теплый, хищный шепот, от которого я дрожал в отвращении и тоске.
И в позоре, в муке, чувствуя себя последним негодяем, жалким отверженцем, я отвечал ей едва слышно:
— Твой…
В. Ленский. «Демон наготы» (1916)
наверное, многие знакомы с поэзией Эдгара По и Шарля Бодлера по переводам Константина Бальмонта, и вот, что пишет Бунин в своих мемуарах:
Что до Бальмонта, то он «владел многими языками мира» очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему труден. Однажды в Париже, в годы эмиграции, он встретился у меня с моим литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним по-английски, покраснел, смешался, перешел на французский язык, но и по-французски путался, делал грубые ошибки… Как же все-таки сделал он столько переводов с разных языков, даже с грузинского, с армянского? Вероятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить нечего. Вот, например, сонет Шелли, вот его первая строчка, – очень несложная: в пустыне, в песках, лежит великая статуя, – только и всего сказал о ней Шелли; а Бальмонт? «В нагих песках, где вечность сторожит пустыни тишину…» <...> знаю, как нещадно били его – и не раз – лондонские полицейские в силу этого пристрастия, как однажды били его ночью полицейские в Париже, потому что шел он с какой-то дамой позади двух полицейских и так бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хитрый взор, ваш лукавый ум!»), что полицейские решили, что это он кричит на них на парижском жаргоне воров и апашей, где слово «vache» (корова) употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских.
Бунина принято обвинять в предвзятости (я, к слову, не согласен, но это отдельный разговор), хотя в реальности все, что он написал, похоже на правду. многие поэты-переводчики пользовались подстрочниками, здесь ничего удивительного нет. а касаемо неточностей переводов, Бальмонт подходил к этому процессу, как импрессионист: для него было важнее передать ритм и общее настроение стиха, «дух» если угодно, отсюда — его признанная художественная ценность. но ситуация с полицейскими в Париже всё равно смешная.
Что до Бальмонта, то он «владел многими языками мира» очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему труден. Однажды в Париже, в годы эмиграции, он встретился у меня с моим литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним по-английски, покраснел, смешался, перешел на французский язык, но и по-французски путался, делал грубые ошибки… Как же все-таки сделал он столько переводов с разных языков, даже с грузинского, с армянского? Вероятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить нечего. Вот, например, сонет Шелли, вот его первая строчка, – очень несложная: в пустыне, в песках, лежит великая статуя, – только и всего сказал о ней Шелли; а Бальмонт? «В нагих песках, где вечность сторожит пустыни тишину…» <...> знаю, как нещадно били его – и не раз – лондонские полицейские в силу этого пристрастия, как однажды били его ночью полицейские в Париже, потому что шел он с какой-то дамой позади двух полицейских и так бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хитрый взор, ваш лукавый ум!»), что полицейские решили, что это он кричит на них на парижском жаргоне воров и апашей, где слово «vache» (корова) употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских.
Бунина принято обвинять в предвзятости (я, к слову, не согласен, но это отдельный разговор), хотя в реальности все, что он написал, похоже на правду. многие поэты-переводчики пользовались подстрочниками, здесь ничего удивительного нет. а касаемо неточностей переводов, Бальмонт подходил к этому процессу, как импрессионист: для него было важнее передать ритм и общее настроение стиха, «дух» если угодно, отсюда — его признанная художественная ценность. но ситуация с полицейскими в Париже всё равно смешная.
«Мелкий бес», 1995
реж. Н. Досталь
по одноимённому роману Ф. Сологуба
реж. Н. Досталь
по одноимённому роману Ф. Сологуба
как известно, образ Иисуса Христа в самой знаменитой поэме А. Блока имеет множество интерпретаций, часто противоречащих одна другой. я не буду подробно пересказывать их, но остановлюсь на нескольких моментах, которые мне кажутся интересными.
примечательно написание поэтом имени Христа через одну «и» («Исус»), на старообрядческий манер, поскольку это является не только художественным образом, отсылающим на «мужицкую», «народную» веру, противопоставляемой официальной государственной имперской, но и интуитивно дополняет мировоззрение Блока в следующем ключе:
часть интеллектуального слоя России и Европы видели в Октябрьской революции национальную русскую реакцию на реформы Петра Великого, и тем самым трактовка 1917-го года состояла в том, что Россия «выплюнула» из себя петровское западничество, духовно возвращаясь к традиции дониконианской Московской Руси. поэт написал «Двенадцать» в январе 1918-го, и спустя два месяца столицей России вместо Петрограда снова стала Москва. конечно, большевики в данном решении руководствовались не произведением Блока, но в рамках этой концепции поэтическая интуиция сработала предсказательно. Москва исторически считалась более «восточным» по культуре городом в противовес западному Петербургу, и тут мы можем вспомнить, что блоковские «Скифы» выражают идеалы евразийства — интеллектуального течения среди русской эмиграции, считавшего, что России, якобы не будучи Европой, следует повернуться к Востоку. идеалистичное отношение евразийцев к Московскому царству и старообрядчеству в эту же копилку.
помимо того, для евразийцев характерно соединение «красной» и «белой» идеи по результатам Гражданской войны 1917-1922 гг. как две дополняющие друг друга грани выражения русского национального духа. и здесь мы обнаруживаем, что блоковский Христос имеет такой синтез — он «с кровавым (красным) флагом» в «белом венчике из роз».
литераторы, не принявшие революцию, вроде монархистов Н. Гумилева и И. Бунина, критиковали поэму «Двенадцать» как абсурдную и кощунственную по отношению к христианству. но поскольку произведение великого поэта всегда многогранно, то даже этот образ Иисуса Христа, пришедший Блоку по наитию, в состоянии транса, можно рассматривать как интуитивное отвержение революции.
Юрий Мамлеев писал про «Двенадцать»: «можно понять это всё-таки так, что в конечном итоге Христос стоит над историей и Христос в этом отношении побеждает. Он не на той стороне и не на этой, он «над вьюгой» и он «невредим» от этой стихии. И в конце концов что получилось-то: что не удалось разрушить Христову веру, не удалось разрушить православие, оно опять вышло на свободу после стольких лет красного террора».
в данном отношении обратим внимание, что нравственно чистый Христос во многом противопоставлен разнузданным красногвардейцам-убийцам, которые, вообщем-то, не видят сквозь вьюгу и стреляют в него. кроме того, фраза «впереди [а не «спереди»] Исус Христос» не уточняет, стоит ли Христос к ним спиной (т.е. действительно ведёт их) или передом, выступая в качестве «барьера»-антитезы, сигналом «стоп».
но строчка о флаге разрушает положительно-христианскую интерпретацию. как библейский Христос нёс крест, блоковский Христос вместо этого держит флаг, наделенный автором амбивалентным эпитетом «кровавый», что, мне кажется, более корректно трактовать как Христа-революционера и социалиста (а социалисты используют красный флаг именно как символ крови), берущего на себя грехи революции — пролитая кровь здесь как бы не отрицает высший духовный смысл 1917 года и жертва лже-мессии служит оправданием преступлений большевиков. таким образом, речь идёт не о Христе, а об антихристе. литературовед М. Дунаев пишет: «Быть может, это все же адова сила: дьявола ведь тоже пулей не возьмешь. И вот он принимает облик Спасителя — и увлекает за собою духовно неразвитых „апостолов“?».
поэтому здесь мне вспоминаются слова К.П. Победоносцева в письме к другому великому писателю-извратителю христианства — Л.Н. Толстому: «я увидел, что Ваша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос — не Ваш Христос».
под мёр†вой луной
примечательно написание поэтом имени Христа через одну «и» («Исус»), на старообрядческий манер, поскольку это является не только художественным образом, отсылающим на «мужицкую», «народную» веру, противопоставляемой официальной государственной имперской, но и интуитивно дополняет мировоззрение Блока в следующем ключе:
часть интеллектуального слоя России и Европы видели в Октябрьской революции национальную русскую реакцию на реформы Петра Великого, и тем самым трактовка 1917-го года состояла в том, что Россия «выплюнула» из себя петровское западничество, духовно возвращаясь к традиции дониконианской Московской Руси. поэт написал «Двенадцать» в январе 1918-го, и спустя два месяца столицей России вместо Петрограда снова стала Москва. конечно, большевики в данном решении руководствовались не произведением Блока, но в рамках этой концепции поэтическая интуиция сработала предсказательно. Москва исторически считалась более «восточным» по культуре городом в противовес западному Петербургу, и тут мы можем вспомнить, что блоковские «Скифы» выражают идеалы евразийства — интеллектуального течения среди русской эмиграции, считавшего, что России, якобы не будучи Европой, следует повернуться к Востоку. идеалистичное отношение евразийцев к Московскому царству и старообрядчеству в эту же копилку.
помимо того, для евразийцев характерно соединение «красной» и «белой» идеи по результатам Гражданской войны 1917-1922 гг. как две дополняющие друг друга грани выражения русского национального духа. и здесь мы обнаруживаем, что блоковский Христос имеет такой синтез — он «с кровавым (красным) флагом» в «белом венчике из роз».
литераторы, не принявшие революцию, вроде монархистов Н. Гумилева и И. Бунина, критиковали поэму «Двенадцать» как абсурдную и кощунственную по отношению к христианству. но поскольку произведение великого поэта всегда многогранно, то даже этот образ Иисуса Христа, пришедший Блоку по наитию, в состоянии транса, можно рассматривать как интуитивное отвержение революции.
Юрий Мамлеев писал про «Двенадцать»: «можно понять это всё-таки так, что в конечном итоге Христос стоит над историей и Христос в этом отношении побеждает. Он не на той стороне и не на этой, он «над вьюгой» и он «невредим» от этой стихии. И в конце концов что получилось-то: что не удалось разрушить Христову веру, не удалось разрушить православие, оно опять вышло на свободу после стольких лет красного террора».
в данном отношении обратим внимание, что нравственно чистый Христос во многом противопоставлен разнузданным красногвардейцам-убийцам, которые, вообщем-то, не видят сквозь вьюгу и стреляют в него. кроме того, фраза «впереди [а не «спереди»] Исус Христос» не уточняет, стоит ли Христос к ним спиной (т.е. действительно ведёт их) или передом, выступая в качестве «барьера»-антитезы, сигналом «стоп».
но строчка о флаге разрушает положительно-христианскую интерпретацию. как библейский Христос нёс крест, блоковский Христос вместо этого держит флаг, наделенный автором амбивалентным эпитетом «кровавый», что, мне кажется, более корректно трактовать как Христа-революционера и социалиста (а социалисты используют красный флаг именно как символ крови), берущего на себя грехи революции — пролитая кровь здесь как бы не отрицает высший духовный смысл 1917 года и жертва лже-мессии служит оправданием преступлений большевиков. таким образом, речь идёт не о Христе, а об антихристе. литературовед М. Дунаев пишет: «Быть может, это все же адова сила: дьявола ведь тоже пулей не возьмешь. И вот он принимает облик Спасителя — и увлекает за собою духовно неразвитых „апостолов“?».
поэтому здесь мне вспоминаются слова К.П. Победоносцева в письме к другому великому писателю-извратителю христианства — Л.Н. Толстому: «я увидел, что Ваша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос — не Ваш Христос».
под мёр†вой луной
читая о том, какие свидания Булгаков устраивал своей жене Е.С. Шиловской (которая была прообразом Маргариты), становится понятно, откуда великий писатель черпал вдохновение для готическо-абсурдистских элементов своего главного романа — буквально из жизни.
Елена Сергеевна рассказывала В.Я. Лакшину:
«Это было в мае 1929 года (а познакомились они в феврале). Вечер на Патриарших прудах в полнолуние. "Представь, сидят, как мы сейчас, на скамейке два литератора…". Он рассказал ей завязку будущей книги, а потом повел в какую-то странную квартиру, тут же на Патриарших. Там их встретил какой-то старик в поддевке с белой бородой (ехал из ссылки, добирался через Астрахань) и молодой… Роскошная по тем временам еда – красная рыба, икра. Пока искали квартиру, Е. С. спрашивала: "Миша, куда ты меня ведешь?" На это он отвечал только: "Тссс…" – и палец к губам. Сидели у камина. Старик спросил: "Можно вас поцеловать?". Поцеловал и, заглянув ей в глаза, сказал: "Ведьма". "Как он угадал?" – воскликнул Булгаков. "Потом, когда мы уже стали жить вместе, я часто пробовала расспросить Мишу, что это была за квартира, кто эти люди. Но он всегда только: "Тссс…" – и палец к губам».
Елена Сергеевна рассказывала В.Я. Лакшину:
«Это было в мае 1929 года (а познакомились они в феврале). Вечер на Патриарших прудах в полнолуние. "Представь, сидят, как мы сейчас, на скамейке два литератора…". Он рассказал ей завязку будущей книги, а потом повел в какую-то странную квартиру, тут же на Патриарших. Там их встретил какой-то старик в поддевке с белой бородой (ехал из ссылки, добирался через Астрахань) и молодой… Роскошная по тем временам еда – красная рыба, икра. Пока искали квартиру, Е. С. спрашивала: "Миша, куда ты меня ведешь?" На это он отвечал только: "Тссс…" – и палец к губам. Сидели у камина. Старик спросил: "Можно вас поцеловать?". Поцеловал и, заглянув ей в глаза, сказал: "Ведьма". "Как он угадал?" – воскликнул Булгаков. "Потом, когда мы уже стали жить вместе, я часто пробовала расспросить Мишу, что это была за квартира, кто эти люди. Но он всегда только: "Тссс…" – и палец к губам».
о шизо-неистовствах любовницы Валерия Брюсова — Нины Петровской (из мемуаров Ходасевича):
Весной 1905 года, в малой аудитории Политехнического музея [Андрей] Белый читал лекцию. В антракте Нина Петровская подошла к нему и выстрелила из браунинга в упор. Револьвер дал осечку; его тут же выхватили из ее рук. Замечательно, что второго покушения она не совершила.
Однажды она сказала мне (много позже):
— Бог с ним. Ведь, по правде сказать, я уже убила его тогда, в музее.
Этому «по правде сказать» я нисколько не удивился: так перепутаны, так перемешаны были в сознаниях действительность и воображение.
<...> Всю осень 1927 года Надя хворала безропотно и неслышно, как жила. Так же тихо и умерла, 13 января 1928 года, от рака желудка. Нина ходила в покойницкую больницы, где Надя лежала. Английской булавкой колола маленький труп сестры, потом той же булавкой — себя в руку: хотела заразиться трупным ядом, умереть единою смертью.
под мёр†вой луной
Весной 1905 года, в малой аудитории Политехнического музея [Андрей] Белый читал лекцию. В антракте Нина Петровская подошла к нему и выстрелила из браунинга в упор. Револьвер дал осечку; его тут же выхватили из ее рук. Замечательно, что второго покушения она не совершила.
Однажды она сказала мне (много позже):
— Бог с ним. Ведь, по правде сказать, я уже убила его тогда, в музее.
Этому «по правде сказать» я нисколько не удивился: так перепутаны, так перемешаны были в сознаниях действительность и воображение.
<...> Всю осень 1927 года Надя хворала безропотно и неслышно, как жила. Так же тихо и умерла, 13 января 1928 года, от рака желудка. Нина ходила в покойницкую больницы, где Надя лежала. Английской булавкой колола маленький труп сестры, потом той же булавкой — себя в руку: хотела заразиться трупным ядом, умереть единою смертью.
под мёр†вой луной
«Зря я заразил девчонку сифилисом — думал и чувствовал я, но это зря понимал и чувствовал так, словно совершил дело не только не ужасное, а даже напротив, как бы принес какую-то жертву, ожидая взамен получить удовольствие, которого вот не получил. И только когда уже стоя в воротах, Зиночка, чтобы не потерять, заботливо запрятала клочок бумажки, на котором я записал будто бы свое имя и первый взбредший мне номер телефона, — только, когда попрощавшись и поблагодарив меня, Зиночка стала от меня уходить, — да, только тогда внутренний голос, — но не тот самоуверенный и нахальный, которым я в своих воображениях, лежа на диване, мысленно обращался ко внешнему миру, — а спокойный и незлобивый, который беседовал и обращался только ко мне самому, — заговорил во мне. — Эх, ты, — горько говорил этот голос, — погубил девчонку. Вон смотри, вон она идет, этот малыш. А помнишь, как она говорила — ах, ты моя любонька? И за что погубил? Что она тебе сделала? Эх ты!»
Марк Агеев. «Роман с кокаином» (1934)
под мёр†вой луной
Марк Агеев. «Роман с кокаином» (1934)
под мёр†вой луной
многие читатели наверняка смотрели сериал «Топи» с Янковским, но вряд ли кто-то в курсе, что автор идеи и сценарист сериала Дмитрий Глуховский* по сути своровал сюжетную концепцию у Юрия Нестеренко — сегодня не шибко известного массовому читателю русского писателя и незаурядного поэта (его резкие антисоветские стихи наверняка знакомы тем, кто обитал в околополитическом ЖЖ нулевых-первой половины десятых).
я намеренно пишу «своровал», поскольку Глуховский никогда и нигде не обмолвился, что вдохновлялся книгами Нестеренко, хотя это видно невооружённым глазом + название одной из этих книг очень созвучно названию сериала, что как бы исключает возможность любых альтернативных версий.
поэтому, если вам нравится этот сериал и вы ищите нечто похожее, то могу порекомендовать «первоисточник» — романы Юрия Нестеренко «Чёрная топь» и «Место».
* — признан иноагентом в РФ
я намеренно пишу «своровал», поскольку Глуховский никогда и нигде не обмолвился, что вдохновлялся книгами Нестеренко, хотя это видно невооружённым глазом + название одной из этих книг очень созвучно названию сериала, что как бы исключает возможность любых альтернативных версий.
поэтому, если вам нравится этот сериал и вы ищите нечто похожее, то могу порекомендовать «первоисточник» — романы Юрия Нестеренко «Чёрная топь» и «Место».
* — признан иноагентом в РФ