Роман Михаила Арцыбашева «Санин» был одним из самых резонансных произведений серебряного века. Из-за взглядов главного героя книги, её автора обвиняли в пропаганде порнографии, гедонизма, нигилизма, крайнего индивидуализма (в духе философии Штрирнера), абсолютной сексуальной свободы, революционной для той эпохи эмансипации женщин, самоубийства как решения проблем несчастных людей, и даже инцеста(!).
Однако позиция Арцыбашева не представляется столь однозначной, поскольку есть все основания считать, что автор скорее выносит эти вопросы на обсуждение, то есть пусть и эпатажно, но вопрошает, а не утверждает. Кроме того, в более поздних работах Арцыбашев был убежденным противником нигилизма.
Хотя сторонником классических традиций его назвать сложно, скажем, в романе однозначно осуждаются дуэли, притом, что в России на тот момент они были легализованы ещё с правления консерватора Александра III (впрочем, запрещенными они оставались и в период столь же консервативного Николая I), что укладывается в авторскую критику тогдашней традиционной морали.
В то же время, несмотря на проблески революционной морали, в «Санине» Арцыбашев проходится катком по революционерам, которых он показывает слабыми, лицемерными неудачниками, рабами своих абстрактных идей, идущими на бессмысленные жертвы и не знающими жизнь как она есть, и чьи догмы разбиваются о жестокую реальность. Вопреки кажущейся апологии животного начала, идее «естественного человека» и языческой нравственности, один из главных персонажей книги, фамилия которого отсылает на славянского языческого бога Сварога, терпит сокрушительное жизненное поражение.
Нетипичный для традиционалистов эротизм в той или иной форме многим знаком по прозе монархистов Булгакова и Бунина. Арцыбашев не принял Октябрьскую революцию и примечательно, что в эмиграции у него была репутация крайнего монархиста. В его переписке с А. Амфитеатровым встречается свойственное монархической среде уравнение социалистов с еврейством. Большевики писали, что Арцыбашев «оказался в лагере самых диких, самых черносотенных эмигрантов». Будущий руководитель сталинской пропаганды Н. Бухарин писал в декабре 1911 г.: «не читай никакой арцыбашевской сволочи». «Арцыбашев становится прямо каким-то личным врагом для меня». Произведения Арцыбашева рисовали такой отталкивающий облик революционеров, что в СССР считали нужным устраивать показные суды над его декадентским романом.
под мёр†вой луной
Однако позиция Арцыбашева не представляется столь однозначной, поскольку есть все основания считать, что автор скорее выносит эти вопросы на обсуждение, то есть пусть и эпатажно, но вопрошает, а не утверждает. Кроме того, в более поздних работах Арцыбашев был убежденным противником нигилизма.
Хотя сторонником классических традиций его назвать сложно, скажем, в романе однозначно осуждаются дуэли, притом, что в России на тот момент они были легализованы ещё с правления консерватора Александра III (впрочем, запрещенными они оставались и в период столь же консервативного Николая I), что укладывается в авторскую критику тогдашней традиционной морали.
В то же время, несмотря на проблески революционной морали, в «Санине» Арцыбашев проходится катком по революционерам, которых он показывает слабыми, лицемерными неудачниками, рабами своих абстрактных идей, идущими на бессмысленные жертвы и не знающими жизнь как она есть, и чьи догмы разбиваются о жестокую реальность. Вопреки кажущейся апологии животного начала, идее «естественного человека» и языческой нравственности, один из главных персонажей книги, фамилия которого отсылает на славянского языческого бога Сварога, терпит сокрушительное жизненное поражение.
Нетипичный для традиционалистов эротизм в той или иной форме многим знаком по прозе монархистов Булгакова и Бунина. Арцыбашев не принял Октябрьскую революцию и примечательно, что в эмиграции у него была репутация крайнего монархиста. В его переписке с А. Амфитеатровым встречается свойственное монархической среде уравнение социалистов с еврейством. Большевики писали, что Арцыбашев «оказался в лагере самых диких, самых черносотенных эмигрантов». Будущий руководитель сталинской пропаганды Н. Бухарин писал в декабре 1911 г.: «не читай никакой арцыбашевской сволочи». «Арцыбашев становится прямо каким-то личным врагом для меня». Произведения Арцыбашева рисовали такой отталкивающий облик революционеров, что в СССР считали нужным устраивать показные суды над его декадентским романом.
под мёр†вой луной
🍾14✍6💔5
Я — первозданная Лилит, первая жена человека, та, которую он отверг. Я была создана в предрассветных сумерках. Весь день томилась я жаждою встречи. Мечтою и тайною обвитая, под луною тихою и грустною пришла я к моему милому, в его наглядеться глаза, с его душою мою слить душу, лунные рассказать ему сказки, с ним вместе погрузиться в забвение грубого бытия. Но восстали на меня буйные земные силы, и возникла иная, и прогнал меня милый мой. Но не забыл он меня и не забудет. В томные часы изнеможения и печали я легкою тенью проходила перед ним, недостижимая и желанная. И когда пришел его смертный час, душу его я вынула и отнесла ее в царство теней. И вот я живу нескончаемые века и прихожу к нему в часы мечтаний сладостных и лунных и в темные минуты смертной истомы. И когда восходит луна, к ней мои простираю руки и о ней говорю и мечтаю.
Федор Сологуб. «Заложники жизни»
Федор Сологуб. «Заложники жизни»
💔20✍8
В горячем, предгрозовом воздухе тех лет было трудно дышать, нам все представлялось двусмысленным и двузначущим, очертания предметов казались шаткими. Действительность, распыляясь в сознании, становилась сквозной. Мы жили в реальном мире — и в то же время, в каком-то особом, туманном и сложном его отражении, где все было «то, да не то». Каждая вещь, каждый шаг, каждый жест как бы отражался условно, проектировался в иной плоскости, на близком, но неосязаемом экране. Явления становились видениями. Каждое событие, сверх своего явного смысла, еще обретало второй, который надобно было расшифровать. Он не легко нам давался, но мы знали, что именно он и есть настоящий.
Владислав Ходасевич. «Некрополь»
под мёр†вой луной
Владислав Ходасевич. «Некрополь»
под мёр†вой луной
любовь, терроризм и декаданс
спустя очень долгое время у меня дошли руки до литературного творчества одного из самых знаменитых террористов Российской Империи — Бориса Савинкова.
сравнительно давно, когда мне было 17 лет, я читал его «Воспоминания террориста», и несмотря на то, что в те годы я симпатизировал эсерам, меня они не шибко впечатлили, поэтому от повести «Конь бледный» я ожидал меньшего. как выяснилось, напрасно — вышло очень даже хорошо.
если опустить центральный нарратив с критикой террора в рамках традиции психологизма Достоевского, в повести очень много декадентских оттенков, в чем можно увидеть заметное влияние Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, входивших в близкий круг Савинкова. вероятно, отсюда же растут и библийские элементы его творчества. незаурядная любовная линия отлично вплетена в сюжет картины, тут тебе, кончено, не Бунин, но получилось весьма неплохо. в целом же — автор пишет легко, крайне увлекательно (даже если вы СДВГшник), множество собственных размышлений о методах революционной борьбы, христианской любви и ценностей он смог компактно уложить в короткое произведение.
думается, если бы Савинков не расточал свои писательские дарования на вредную политическую деятельность, наш Серебряный век культуры пополнился бы ещё одним талантливым символистом. конечно, «Конь бледный» вышел уже на закате данного направления, но учитывая, что этот литературный дебют был довольно-таки громким и успешным, Борис вполне мог бы позднее выдать произведения наиболее высокого уровня.
впрочем, следующая его повесть «Конь вороной», как по мне, заметно слабее, даже в контексте посыла «борьба с красным Хамом тщетна, поражение всех достойных людей неизбежно». вот здесь можно было бы некоторые моменты подрастянуть, так сказать, слегка подробнее нагрузить читателя этим вопросом, может быть, добавить каких-то более обстоятельных апокалиптичных и символистских мотивов, побольше глубины, а по итогу всё слишком быстро разрешилось, отчего автору не так сильно веришь, как хотелось бы. хотя это же применимо и к «Коню бледному».
не знаю, вероятно из-за того, что Савинков во многом продолжает идеи «Бесов» и «Преступления и наказания» Достоевского, я стихийно ожидал от него соответствующей глубины. но если Фёдор Михайлович надолго оставляет после себя груз всевозможных ощущений, словно сидит напротив, смотрит в глаза и долго и томно придавливает твое сознание разными смыслами, то Савинков как будто бы жёстко высказал обстоятельный хот-тейк, наспех собрал вещи и ушёл, хлопнув дверью. в ответ хочется сказать: «понял. ну ок».
в книгах и судьбе автора есть романтика пораженческого трагизма: боролся с Царём — проиграл и эмигрировал, строил февральскую республику — проиграл, боролся с большевиками в рядах Белого движения — проиграл. даже Советы признал только от отчаяния. если абстрагироваться от идеологических оценок, рассматривая биографию этого писателя через призму его литературы, а его литературу — через призму его биографии, то выглядит по-своему красиво и небезынтересно.
под мёр†вой луной
спустя очень долгое время у меня дошли руки до литературного творчества одного из самых знаменитых террористов Российской Империи — Бориса Савинкова.
сравнительно давно, когда мне было 17 лет, я читал его «Воспоминания террориста», и несмотря на то, что в те годы я симпатизировал эсерам, меня они не шибко впечатлили, поэтому от повести «Конь бледный» я ожидал меньшего. как выяснилось, напрасно — вышло очень даже хорошо.
если опустить центральный нарратив с критикой террора в рамках традиции психологизма Достоевского, в повести очень много декадентских оттенков, в чем можно увидеть заметное влияние Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, входивших в близкий круг Савинкова. вероятно, отсюда же растут и библийские элементы его творчества. незаурядная любовная линия отлично вплетена в сюжет картины, тут тебе, кончено, не Бунин, но получилось весьма неплохо. в целом же — автор пишет легко, крайне увлекательно (даже если вы СДВГшник), множество собственных размышлений о методах революционной борьбы, христианской любви и ценностей он смог компактно уложить в короткое произведение.
думается, если бы Савинков не расточал свои писательские дарования на вредную политическую деятельность, наш Серебряный век культуры пополнился бы ещё одним талантливым символистом. конечно, «Конь бледный» вышел уже на закате данного направления, но учитывая, что этот литературный дебют был довольно-таки громким и успешным, Борис вполне мог бы позднее выдать произведения наиболее высокого уровня.
впрочем, следующая его повесть «Конь вороной», как по мне, заметно слабее, даже в контексте посыла «борьба с красным Хамом тщетна, поражение всех достойных людей неизбежно». вот здесь можно было бы некоторые моменты подрастянуть, так сказать, слегка подробнее нагрузить читателя этим вопросом, может быть, добавить каких-то более обстоятельных апокалиптичных и символистских мотивов, побольше глубины, а по итогу всё слишком быстро разрешилось, отчего автору не так сильно веришь, как хотелось бы. хотя это же применимо и к «Коню бледному».
не знаю, вероятно из-за того, что Савинков во многом продолжает идеи «Бесов» и «Преступления и наказания» Достоевского, я стихийно ожидал от него соответствующей глубины. но если Фёдор Михайлович надолго оставляет после себя груз всевозможных ощущений, словно сидит напротив, смотрит в глаза и долго и томно придавливает твое сознание разными смыслами, то Савинков как будто бы жёстко высказал обстоятельный хот-тейк, наспех собрал вещи и ушёл, хлопнув дверью. в ответ хочется сказать: «понял. ну ок».
в книгах и судьбе автора есть романтика пораженческого трагизма: боролся с Царём — проиграл и эмигрировал, строил февральскую республику — проиграл, боролся с большевиками в рядах Белого движения — проиграл. даже Советы признал только от отчаяния. если абстрагироваться от идеологических оценок, рассматривая биографию этого писателя через призму его литературы, а его литературу — через призму его биографии, то выглядит по-своему красиво и небезынтересно.
под мёр†вой луной
Надо было видеть эту похотливую, жадную, злую улыбку ее мясистых губ, когда меня, уже дрожащего, уже схваченного властью новых неиспытанных ощущений, родником которых еще раз являлось ее волнистое страстное тело, она притягивала за волосы к своим губам и всматривалась с торжеством в выражение моих глаз:
— Ты мой? — слышал я ее теплый, хищный шепот, от которого я дрожал в отвращении и тоске.
И в позоре, в муке, чувствуя себя последним негодяем, жалким отверженцем, я отвечал ей едва слышно:
— Твой…
В. Ленский. «Демон наготы» (1916)
— Ты мой? — слышал я ее теплый, хищный шепот, от которого я дрожал в отвращении и тоске.
И в позоре, в муке, чувствуя себя последним негодяем, жалким отверженцем, я отвечал ей едва слышно:
— Твой…
В. Ленский. «Демон наготы» (1916)
наверное, многие знакомы с поэзией Эдгара По и Шарля Бодлера по переводам Константина Бальмонта, и вот, что пишет Бунин в своих мемуарах:
Что до Бальмонта, то он «владел многими языками мира» очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему труден. Однажды в Париже, в годы эмиграции, он встретился у меня с моим литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним по-английски, покраснел, смешался, перешел на французский язык, но и по-французски путался, делал грубые ошибки… Как же все-таки сделал он столько переводов с разных языков, даже с грузинского, с армянского? Вероятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить нечего. Вот, например, сонет Шелли, вот его первая строчка, – очень несложная: в пустыне, в песках, лежит великая статуя, – только и всего сказал о ней Шелли; а Бальмонт? «В нагих песках, где вечность сторожит пустыни тишину…» <...> знаю, как нещадно били его – и не раз – лондонские полицейские в силу этого пристрастия, как однажды били его ночью полицейские в Париже, потому что шел он с какой-то дамой позади двух полицейских и так бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хитрый взор, ваш лукавый ум!»), что полицейские решили, что это он кричит на них на парижском жаргоне воров и апашей, где слово «vache» (корова) употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских.
Бунина принято обвинять в предвзятости (я, к слову, не согласен, но это отдельный разговор), хотя в реальности все, что он написал, похоже на правду. многие поэты-переводчики пользовались подстрочниками, здесь ничего удивительного нет. а касаемо неточностей переводов, Бальмонт подходил к этому процессу, как импрессионист: для него было важнее передать ритм и общее настроение стиха, «дух» если угодно, отсюда — его признанная художественная ценность. но ситуация с полицейскими в Париже всё равно смешная.
Что до Бальмонта, то он «владел многими языками мира» очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему труден. Однажды в Париже, в годы эмиграции, он встретился у меня с моим литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним по-английски, покраснел, смешался, перешел на французский язык, но и по-французски путался, делал грубые ошибки… Как же все-таки сделал он столько переводов с разных языков, даже с грузинского, с армянского? Вероятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить нечего. Вот, например, сонет Шелли, вот его первая строчка, – очень несложная: в пустыне, в песках, лежит великая статуя, – только и всего сказал о ней Шелли; а Бальмонт? «В нагих песках, где вечность сторожит пустыни тишину…» <...> знаю, как нещадно били его – и не раз – лондонские полицейские в силу этого пристрастия, как однажды били его ночью полицейские в Париже, потому что шел он с какой-то дамой позади двух полицейских и так бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хитрый взор, ваш лукавый ум!»), что полицейские решили, что это он кричит на них на парижском жаргоне воров и апашей, где слово «vache» (корова) употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских.
Бунина принято обвинять в предвзятости (я, к слову, не согласен, но это отдельный разговор), хотя в реальности все, что он написал, похоже на правду. многие поэты-переводчики пользовались подстрочниками, здесь ничего удивительного нет. а касаемо неточностей переводов, Бальмонт подходил к этому процессу, как импрессионист: для него было важнее передать ритм и общее настроение стиха, «дух» если угодно, отсюда — его признанная художественная ценность. но ситуация с полицейскими в Париже всё равно смешная.
«Мелкий бес», 1995
реж. Н. Досталь
по одноимённому роману Ф. Сологуба
реж. Н. Досталь
по одноимённому роману Ф. Сологуба
как известно, образ Иисуса Христа в самой знаменитой поэме А. Блока имеет множество интерпретаций, часто противоречащих одна другой. я не буду подробно пересказывать их, но остановлюсь на нескольких моментах, которые мне кажутся интересными.
примечательно написание поэтом имени Христа через одну «и» («Исус»), на старообрядческий манер, поскольку это является не только художественным образом, отсылающим на «мужицкую», «народную» веру, противопоставляемой официальной государственной имперской, но и интуитивно дополняет мировоззрение Блока в следующем ключе:
часть интеллектуального слоя России и Европы видели в Октябрьской революции национальную русскую реакцию на реформы Петра Великого, и тем самым трактовка 1917-го года состояла в том, что Россия «выплюнула» из себя петровское западничество, духовно возвращаясь к традиции дониконианской Московской Руси. поэт написал «Двенадцать» в январе 1918-го, и спустя два месяца столицей России вместо Петрограда снова стала Москва. конечно, большевики в данном решении руководствовались не произведением Блока, но в рамках этой концепции поэтическая интуиция сработала предсказательно. Москва исторически считалась более «восточным» по культуре городом в противовес западному Петербургу, и тут мы можем вспомнить, что блоковские «Скифы» выражают идеалы евразийства — интеллектуального течения среди русской эмиграции, считавшего, что России, якобы не будучи Европой, следует повернуться к Востоку. идеалистичное отношение евразийцев к Московскому царству и старообрядчеству в эту же копилку.
помимо того, для евразийцев характерно соединение «красной» и «белой» идеи по результатам Гражданской войны 1917-1922 гг. как две дополняющие друг друга грани выражения русского национального духа. и здесь мы обнаруживаем, что блоковский Христос имеет такой синтез — он «с кровавым (красным) флагом» в «белом венчике из роз».
литераторы, не принявшие революцию, вроде монархистов Н. Гумилева и И. Бунина, критиковали поэму «Двенадцать» как абсурдную и кощунственную по отношению к христианству. но поскольку произведение великого поэта всегда многогранно, то даже этот образ Иисуса Христа, пришедший Блоку по наитию, в состоянии транса, можно рассматривать как интуитивное отвержение революции.
Юрий Мамлеев писал про «Двенадцать»: «можно понять это всё-таки так, что в конечном итоге Христос стоит над историей и Христос в этом отношении побеждает. Он не на той стороне и не на этой, он «над вьюгой» и он «невредим» от этой стихии. И в конце концов что получилось-то: что не удалось разрушить Христову веру, не удалось разрушить православие, оно опять вышло на свободу после стольких лет красного террора».
в данном отношении обратим внимание, что нравственно чистый Христос во многом противопоставлен разнузданным красногвардейцам-убийцам, которые, вообщем-то, не видят сквозь вьюгу и стреляют в него. кроме того, фраза «впереди [а не «спереди»] Исус Христос» не уточняет, стоит ли Христос к ним спиной (т.е. действительно ведёт их) или передом, выступая в качестве «барьера»-антитезы, сигналом «стоп».
но строчка о флаге разрушает положительно-христианскую интерпретацию. как библейский Христос нёс крест, блоковский Христос вместо этого держит флаг, наделенный автором амбивалентным эпитетом «кровавый», что, мне кажется, более корректно трактовать как Христа-революционера и социалиста (а социалисты используют красный флаг именно как символ крови), берущего на себя грехи революции — пролитая кровь здесь как бы не отрицает высший духовный смысл 1917 года и жертва лже-мессии служит оправданием преступлений большевиков. таким образом, речь идёт не о Христе, а об антихристе. литературовед М. Дунаев пишет: «Быть может, это все же адова сила: дьявола ведь тоже пулей не возьмешь. И вот он принимает облик Спасителя — и увлекает за собою духовно неразвитых „апостолов“?».
поэтому здесь мне вспоминаются слова К.П. Победоносцева в письме к другому великому писателю-извратителю христианства — Л.Н. Толстому: «я увидел, что Ваша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос — не Ваш Христос».
под мёр†вой луной
примечательно написание поэтом имени Христа через одну «и» («Исус»), на старообрядческий манер, поскольку это является не только художественным образом, отсылающим на «мужицкую», «народную» веру, противопоставляемой официальной государственной имперской, но и интуитивно дополняет мировоззрение Блока в следующем ключе:
часть интеллектуального слоя России и Европы видели в Октябрьской революции национальную русскую реакцию на реформы Петра Великого, и тем самым трактовка 1917-го года состояла в том, что Россия «выплюнула» из себя петровское западничество, духовно возвращаясь к традиции дониконианской Московской Руси. поэт написал «Двенадцать» в январе 1918-го, и спустя два месяца столицей России вместо Петрограда снова стала Москва. конечно, большевики в данном решении руководствовались не произведением Блока, но в рамках этой концепции поэтическая интуиция сработала предсказательно. Москва исторически считалась более «восточным» по культуре городом в противовес западному Петербургу, и тут мы можем вспомнить, что блоковские «Скифы» выражают идеалы евразийства — интеллектуального течения среди русской эмиграции, считавшего, что России, якобы не будучи Европой, следует повернуться к Востоку. идеалистичное отношение евразийцев к Московскому царству и старообрядчеству в эту же копилку.
помимо того, для евразийцев характерно соединение «красной» и «белой» идеи по результатам Гражданской войны 1917-1922 гг. как две дополняющие друг друга грани выражения русского национального духа. и здесь мы обнаруживаем, что блоковский Христос имеет такой синтез — он «с кровавым (красным) флагом» в «белом венчике из роз».
литераторы, не принявшие революцию, вроде монархистов Н. Гумилева и И. Бунина, критиковали поэму «Двенадцать» как абсурдную и кощунственную по отношению к христианству. но поскольку произведение великого поэта всегда многогранно, то даже этот образ Иисуса Христа, пришедший Блоку по наитию, в состоянии транса, можно рассматривать как интуитивное отвержение революции.
Юрий Мамлеев писал про «Двенадцать»: «можно понять это всё-таки так, что в конечном итоге Христос стоит над историей и Христос в этом отношении побеждает. Он не на той стороне и не на этой, он «над вьюгой» и он «невредим» от этой стихии. И в конце концов что получилось-то: что не удалось разрушить Христову веру, не удалось разрушить православие, оно опять вышло на свободу после стольких лет красного террора».
в данном отношении обратим внимание, что нравственно чистый Христос во многом противопоставлен разнузданным красногвардейцам-убийцам, которые, вообщем-то, не видят сквозь вьюгу и стреляют в него. кроме того, фраза «впереди [а не «спереди»] Исус Христос» не уточняет, стоит ли Христос к ним спиной (т.е. действительно ведёт их) или передом, выступая в качестве «барьера»-антитезы, сигналом «стоп».
но строчка о флаге разрушает положительно-христианскую интерпретацию. как библейский Христос нёс крест, блоковский Христос вместо этого держит флаг, наделенный автором амбивалентным эпитетом «кровавый», что, мне кажется, более корректно трактовать как Христа-революционера и социалиста (а социалисты используют красный флаг именно как символ крови), берущего на себя грехи революции — пролитая кровь здесь как бы не отрицает высший духовный смысл 1917 года и жертва лже-мессии служит оправданием преступлений большевиков. таким образом, речь идёт не о Христе, а об антихристе. литературовед М. Дунаев пишет: «Быть может, это все же адова сила: дьявола ведь тоже пулей не возьмешь. И вот он принимает облик Спасителя — и увлекает за собою духовно неразвитых „апостолов“?».
поэтому здесь мне вспоминаются слова К.П. Победоносцева в письме к другому великому писателю-извратителю христианства — Л.Н. Толстому: «я увидел, что Ваша вера одна, а моя и церковная другая, и что наш Христос — не Ваш Христос».
под мёр†вой луной