У А. Амфитеатрова есть повесть «Марья Лусьева» (1905), в центре которой та же тема, что и в «Яме» А. Куприна. Они, в сущности, отличаются тем, что если Куприн демонстрирует житейские будни средних проституток («второго разряда», по тогдашней негласной терминологии), то Амфитеатров даёт зарисовку жизни элитных кокоток. Кроме того, отличительная особенность «Марьи Лусьевой» — более реалистичная основа: сам автор в предисловии или комментариях к произведению указывал, что, хотя оно в целом — вымысел, в нем нет ни одного, даже самого мелкого, эпизода, который был бы полностью вымышлен. 

На страницах своей повести Амфитеатров пишет: «Величавой русской красоты своей Люция, хотя и порядком обрюзгшая, еще не утратила, но голос уже сорвала и день свой начинала лафитным стаканчиком водки натощак. Из нее вырабатывался тот тип русской алкоголички, что — хотя море выпьет, вдребезги пьяна не будет, зато и совершенно трезвою никогда не бывает, словно проспаться времени нет. <...> Коньяк и водка поднимали ее, встряхивали, но иногда, хватив стакан-другой на бесконечно запасенные «старые дрожжи», Люция сразу ошалевала, впадала в бешенство и скандалила, — буйно, дико, грязно и непроизвольно: точно не сама бушевала, но кто-то другой, чужой, сидящий в ней, злорадный, бесовский, ужасный. Тогда Люцию вязали и потом били — жестоко и долго, по всем мякотям тела, мокрыми жгутами, чулками с песком, резиною. Она выла, пока не засыпала, а часов пять-шесть спустя — проснувшись, едва живая, вся разбитая, — наскоро опохмелялась полбутылкою водки и, воскресшая, как ни в чем не бывало, опять шла на «работу» — пьянствовать и отдаваться…»

Похожее мы находим в научном очерке И.И. Приклонского «Проституция и ее организация» (1903): «В этих притонах, почти все проститутки с жадностью пьют водку, иначе им и года не продолжить своего отвратительного ремесла, так как здесь проститутка иногда бывает вынуждена принять в вечер человек десять мужчин.»

под мёр†вой луной

нашёл запись интересного разбора в Доме русского зарубежья темы авторства скандального белоэмигрантского романа "Роман с кокаином". как известно, по одной из версий — книга принадлежит перу Владимира Набокова, по другой — перу русского еврея-эмигранта Марка Леви. впрочем, версия коллективного авторства тоже любопытна

Я — первозданная Лилит, первая жена человека, та, которую он отверг. Я была создана в предрассветных сумерках. Весь день томилась я жаждою встречи. Мечтою и тайною обвитая, под луною тихою и грустною пришла я к моему милому, в его наглядеться глаза, с его душою мою слить душу, лунные рассказать ему сказки, с ним вместе погрузиться в забвение грубого бытия. Но восстали на меня буйные земные силы, и возникла иная, и прогнал меня милый мой. Но не забыл он меня и не забудет. В томные часы изнеможения и печали я легкою тенью проходила перед ним, недостижимая и желанная. И когда пришел его смертный час, душу его я вынула и отнесла ее в царство теней. И вот я живу нескончаемые века и прихожу к нему в часы мечтаний сладостных и лунных и в темные минуты смертной истомы. И когда восходит луна, к ней мои простираю руки и о ней говорю и мечтаю.

Федор Сологуб. «Заложники жизни»

В горячем, предгрозовом воздухе тех лет было трудно дышать, нам все представлялось двусмысленным и двузначущим, очертания предметов казались шаткими. Действительность, распыляясь в сознании, становилась сквозной. Мы жили в реальном мире — и в то же время, в каком-то особом, туманном и сложном его отражении, где все было «то, да не то». Каждая вещь, каждый шаг, каждый жест как бы отражался условно, проектировался в иной плоскости, на близком, но неосязаемом экране. Явления становились видениями. Каждое событие, сверх своего явного смысла, еще обретало второй, который надобно было расшифровать. Он не легко нам давался, но мы знали, что именно он и есть настоящий.

Владислав Ходасевич. «Некрополь»

под мёр†вой луной

любовь, терроризм и декаданс

спустя очень долгое время у меня дошли руки до литературного творчества одного из самых знаменитых террористов Российской Империи — Бориса Савинкова.

сравнительно давно, когда мне было 17 лет, я читал его «Воспоминания террориста», и несмотря на то, что в те годы я симпатизировал эсерам, меня они не шибко впечатлили, поэтому от повести «Конь бледный» я ожидал меньшего. как выяснилось, напрасно — вышло очень даже хорошо.

если опустить центральный нарратив с критикой террора в рамках традиции психологизма Достоевского, в повести очень много декадентских оттенков, в чем можно увидеть заметное влияние Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, входивших в близкий круг Савинкова. вероятно, отсюда же растут и библийские элементы его творчества. незаурядная любовная линия отлично вплетена в сюжет картины, тут тебе, кончено, не Бунин, но получилось весьма неплохо. в целом же — автор пишет легко, крайне увлекательно (даже если вы СДВГшник), множество собственных размышлений о методах революционной борьбы, христианской любви и ценностей он смог компактно уложить в короткое произведение.

думается, если бы Савинков не расточал свои писательские дарования на вредную политическую деятельность, наш Серебряный век культуры пополнился бы ещё одним талантливым символистом. конечно, «Конь бледный» вышел уже на закате данного направления, но учитывая, что этот литературный дебют был довольно-таки громким и успешным, Борис вполне мог бы позднее выдать произведения наиболее высокого уровня.

впрочем, следующая его повесть «Конь вороной», как по мне, заметно слабее, даже в контексте посыла «борьба с красным Хамом тщетна, поражение всех достойных людей неизбежно». вот здесь можно было бы некоторые моменты подрастянуть, так сказать, слегка подробнее нагрузить читателя этим вопросом, может быть, добавить каких-то более обстоятельных апокалиптичных и символистских мотивов, побольше глубины, а по итогу всё слишком быстро разрешилось, отчего автору не так сильно веришь, как хотелось бы. хотя это же применимо и к «Коню бледному».

не знаю, вероятно из-за того, что Савинков во многом продолжает идеи «Бесов» и «Преступления и наказания» Достоевского, я стихийно ожидал от него соответствующей глубины. но если Фёдор Михайлович надолго оставляет после себя груз всевозможных ощущений, словно сидит напротив, смотрит в глаза и долго и томно придавливает твое сознание разными смыслами, то Савинков как будто бы жёстко высказал обстоятельный хот-тейк, наспех собрал вещи и ушёл, хлопнув дверью. в ответ хочется сказать: «понял. ну ок».

в книгах и судьбе автора есть романтика пораженческого трагизма: боролся с Царём — проиграл и эмигрировал, строил февральскую республику — проиграл, боролся с большевиками в рядах Белого движения — проиграл. даже Советы признал только от отчаяния. если абстрагироваться от идеологических оценок, рассматривая биографию этого писателя через призму его литературы, а его литературу — через призму его биографии, то выглядит по-своему красиво и небезынтересно.

под мёр†вой луной

Надо было видеть эту похотливую, жадную, злую улыбку ее мясистых губ, когда меня, уже дрожащего, уже схваченного властью новых неиспытанных ощущений, родником которых еще раз являлось ее волнистое страстное тело, она притягивала за волосы к своим губам и всматривалась с торжеством в выражение моих глаз:
— Ты мой? — слышал я ее теплый, хищный шепот, от которого я дрожал в отвращении и тоске.
И в позоре, в муке, чувствуя себя последним негодяем, жалким отверженцем, я отвечал ей едва слышно:
— Твой…

В. Ленский. «Демон наготы» (1916)

наверное, многие знакомы с поэзией Эдгара По и Шарля Бодлера по переводам Константина Бальмонта, и вот, что пишет Бунин в своих мемуарах:

Что до Бальмонта, то он «владел многими языками мира» очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему труден. Однажды в Париже, в годы эмиграции, он встретился у меня с моим литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним по-английски, покраснел, смешался, перешел на французский язык, но и по-французски путался, делал грубые ошибки… Как же все-таки сделал он столько переводов с разных языков, даже с грузинского, с армянского? Вероятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить нечего. Вот, например, сонет Шелли, вот его первая строчка, – очень несложная: в пустыне, в песках, лежит великая статуя, – только и всего сказал о ней Шелли; а Бальмонт? «В нагих песках, где вечность сторожит пустыни тишину…» <...> знаю, как нещадно били его – и не раз – лондонские полицейские в силу этого пристрастия, как однажды били его ночью полицейские в Париже, потому что шел он с какой-то дамой позади двух полицейских и так бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хитрый взор, ваш лукавый ум!»), что полицейские решили, что это он кричит на них на парижском жаргоне воров и апашей, где слово «vache» (корова) употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских.

Бунина принято обвинять в предвзятости (я, к слову, не согласен, но это отдельный разговор), хотя в реальности все, что он написал, похоже на правду. многие поэты-переводчики пользовались подстрочниками, здесь ничего удивительного нет. а касаемо неточностей переводов, Бальмонт подходил к этому процессу, как импрессионист: для него было важнее передать ритм и общее настроение стиха, «дух» если угодно, отсюда — его признанная художественная ценность. но ситуация с полицейскими в Париже всё равно смешная.