Еврейская хитрость в дореволюционной проституции

Как известно, в Российской Империи проживание евреев ограничивалось чертой оседлости, однако за ее границами могли проживать некоторые категории подданных евреев, среди которых были купцы первой гильдии, ремесленники и работницы проституции.

Однажды произошёл один забавный эпизод, когда еврейские девушки из черты оседлости воспользовались этой возможностью, чтобы получить высшее образование в Петербурге. Получив специальное разрешение на занятие проституцией («желтый билет»), они затем занимались совершенно другими делами.

Этот факт был раскрыт в Петербурге в 1908 году, когда во время медицинского обследования проституток была найдена группа из 20 девственниц. Все они оказались еврейками, студентками психоневрологического института, возглавляемого известным профессором Бехтеревым.

Поскольку это учебное заведение не имело статуса государственного, евреи не могли там учиться, если не имели права на жительство, но проституция давала им такое право. В конце концов, опасаясь громкого скандала, власти были вынуждены разрешить девушкам продолжить учебу.

под мёр†вой луной

Главный готический роман русской литературы

Скорее всего, при такой формулировке многие по-своему справедливо подумают про «Мастера и Маргариту», но в русской литературе существует роман, претендующий на это звание даже больше, чем произведение М.А. Булгакова. Естественно, я говорю о «Мелком бесе» Ф. Сологуба.

Эмигрантский литературный критик Д.П. Святополк-Мирский однажды сказал, что «Мелкого беса» вообще можно считать лучшим русским романом после Достоевского. Наверное, такая характеристика слишком сильна для Сологуба, но если к ней добавить уточнение «лучшим готическим романом», то она будет однозначно верной.

После первой публикации слава громко обрушилась на Сологуба, роман активно раскупался несмотря на высокую цену, а А. Блок как-то писал, что «Мелкий бес» был прочитан всей образованной Россией. В общем, ажиотаж был сопоставим с главным произведением Булгакова.

Мотивы зла и мистики крепко связывают два основных романа Булгакова и Сологуба, пожалуй, в классической русской литературе ничего лучше в этом жанре написано не было. Но почему среди большинства русских и зарубежных читателей «Мастер и Маргарита» заслонила «Мелкого беса»?

Вряд ли дело исключительно в советской цензуре и затмении многих выдающихся русских литераторов дореволюционной эпохи. И Булгаков и Сологуб литературно и идеологически были враждебны коммунистам; первый даже в чуть большей степени, поскольку Булгаков с детства и до смерти оставался монархистом, а Сологуб являлся демократом, т.е. был несколько ближе красным относительно Михаила Афанасьевича. И тот и другой приняли сложившуюся реальность и пытались наладить диалог с новой властью, хотя и с разным успехом. По-видимому, банальная причина кроется в том, то М&М глубже по своему наполнению, содержит больше всевозможных интерпретаций, отсылок и охватывает больший объем тем, философии и т.п.

Впрочем, звание главного готического романа все же остаётся за Сологубом.

В сущности потому, что при всей их схожести, Булгаков представляет собой жанр магического реализма с элементами готики, в то время как Сологуб, напротив, воплощает готику с элементами магического реализма.

Отличительной чертой готического жанра является отсутствие надежды, законченное жизнеотрицание и пессимизм. В этом отношении Сологуб по-своему уникальное явление в русской литературе и культуре, для которой всегда остаётся место надежде и выходу из мира, лежащего во зле. Ровно это мы видим у Булгакова, но не видим у Сологуба. Тьма господствует везде, и спасения нет.

В отличие от вполне стандартной русской конвы, которую можно наблюдать, скажем, в «Преступлении и наказании», духовная составляющая жизни персонажей «Мелкого беса» идёт регрессивно: роман начинается с праздничной обедни и причастия, очищения от грехов, а заканчивается безбожными поступками и обстоятельствами — маскарадом и убийством, причём на околобесовском маскараде герои как будто бы не надевают, а сбрасывают маски; деградация в виде безумия главного героя, Передонова, течёт по нарастающей и в финале доходит до своей кульминации; какие-то бесовские черты атмосферы подспудно начинаются с клубков табачного дыма гнилозубой Вершиной, и впоследствии усиливаются присутствием дымчатого беса-Недотыкомки, овладевающего сознанием Передонова и т.д.

В романе все настолько плохо, что единственной светлой стороной русской жизни показана реверсивная «Лолита» — по-детски невинная, но безусловно порочная любовно-эротическая линия гимназиста Саши и взрослой девушки Людмилы. Сологуб считает, что уж лучше пусть будет так, чем тупость, пьянство и затхлость русской провинции. К слову, примечательно, что и здесь автор выбивается из распространенного русского нарратива о провинции как об аккумуляции высокой духовной культуры и подвижничества.

Конечно, готические элементы мы можем найти и у Пушкина («Пиковая дама»), булгаковского предшественника Гоголя («Вий», «Петербургские повести») и Достоевского, но если говорить о вершине отечественной готики и производного от неё мировоззрения, то это, несомненно, будет Фёдор Сологуб.

под мёр†вой луной

Федор Сологуб — Сатана патриот декадентов

Намедни мне прислали пост известного в узких кругах ЖЖ-блогера Ортеоса, который окрестил Ф.К. Сологуба «Сатаной декадентов», обвинив русского писателя в трех мнимых грехах:

1. Сатанизм;
2. Пораженчество России в русско-японской войне на фоне революции 1905-1906 гг.;
3. Восторженное принятие Октябрьского переворота и служба большевикам.

Возражаю по пунктам:

Читать статью

таро-услуги дореволюционной России

под мёр†вой луной

Как скользки улицы отвратные,
Какая стыдь!
Как в эти дни невероятные
Позорно — жить!
Лежим, заплеваны и связаны
По всем углам.
Плевки матросские размазаны
У нас по лбам.
Столпы, радетели, водители
Давно в бегах.
И только вьются согласители
В своих Це-ках.
Мы стали псами подзаборными,
Не уползти!
Уж разобрал руками черными
Викжель — пути…

Зинаида Гиппиус. 1917 г.

Превосходство дореволюционной русской литературы над советской, или почему СССР – могильщик культуры

К очередной годовщине Октябрьской революции 1917 — маст-рид статья о том, насколько дореволюционная отечественная литература превосходит литературу советского периода, и как большевизм нанес огромный урон русской культуре.

Читать статью

Булгаков — плагиатор Сологуба и Амфитеатрова?

Кончено, это не так, хотя нижеприведенная история могла бы натолкнуть на подобные мысли:

Весной 1918 года Александр Измайлов, ставший к этому моменту главным редактором газеты «Петроградский голос», предложил Федору Сологубу в числе других известных писателей поучаствовать в создании коллективного романа «Чертова дюжина» («Романа тринадцати авторов») . Идея состояла в том, чтобы, предварительно встретившись всего один раз, соавторы один за другим вступали в повествование.

Результатом их работы должен был стать увлекательный газетный «роман с продолжением». Предполагалось участие Аверченко, Амфитеатрова, Грина, Куприна, Василия Немировича-Данченко, самого Измайлова.

Сологуб тоже с радостью поддержал идею, хотя полный состав «чертовой дюжины» писателей еще не был определен, к выходу первой главы набралось только 11 соавторов. Начал роман Амфитеатров, продолжил Сологуб. Написанные им главы были занимательны, во время их печатания «роман с продолжением» был перенесен на первую полосу издания. Другие писатели тоже старались честно выдержать правила игры, их совместное творчество было окружено атмосферой таинственности. В мае 1918 года Амфитеатров писал Сологубу: «При сем прилагаю начало романа и пояснительную к нему записку, которую не читайте, пожалуйста, пока не прочтете романа… Развел я в нем, как говорится, „черта в ступе“…».

Действительно, роман был о черте. На первых же его страницах появляется загадочный иностранец неизвестной национальности, изящный и безукоризненный «профессор белой и черной магии» месье Лемэм. Он имеет дар внушения, и с его фигурой таинственно связана смерть архитектора Бяленицкого. Лемэм заранее знает и предсказывает страшную судьбу молодого человека. Трудно не заметить в этих деталях сходства с сюжетом булгаковского романа «Мастер и Маргарита», и по ходу действия такие совпадения накапливаются: мистическим образом испортился телефон, покойник (весь, а не только его голова, как у Булгакова) исчез, когда его должны были забрать специальные службы.

В 1918 году Михаил Булгаков находился далеко от Петрограда, но впоследствии, готовясь к написанию своего романа, он вполне мог ознакомиться с литературной безделкой «Петроградского голоса». Конечно, традиция описания дьявола существовала в европейской литературе и до Сологуба с Амфитеатровым (именно в их главах начинает свои бесчинства таинственный Лемэм), и даже если Булгаков воспользовался некоторыми мотивами своих предшественников, это не умаляет его заслуг. Если же он вовсе не был знаком с мистическим детективом «Чертова дюжина», тематическое родство двух текстов в любом случае демонстрирует неожиданные связи между Сологубом и Булгаковым.

под мёр†вой луной

У А. Амфитеатрова есть повесть «Марья Лусьева» (1905), в центре которой та же тема, что и в «Яме» А. Куприна. Они, в сущности, отличаются тем, что если Куприн демонстрирует житейские будни средних проституток («второго разряда», по тогдашней негласной терминологии), то Амфитеатров даёт зарисовку жизни элитных кокоток. Кроме того, отличительная особенность «Марьи Лусьевой» — более реалистичная основа: сам автор в предисловии или комментариях к произведению указывал, что, хотя оно в целом — вымысел, в нем нет ни одного, даже самого мелкого, эпизода, который был бы полностью вымышлен. 

На страницах своей повести Амфитеатров пишет: «Величавой русской красоты своей Люция, хотя и порядком обрюзгшая, еще не утратила, но голос уже сорвала и день свой начинала лафитным стаканчиком водки натощак. Из нее вырабатывался тот тип русской алкоголички, что — хотя море выпьет, вдребезги пьяна не будет, зато и совершенно трезвою никогда не бывает, словно проспаться времени нет. <...> Коньяк и водка поднимали ее, встряхивали, но иногда, хватив стакан-другой на бесконечно запасенные «старые дрожжи», Люция сразу ошалевала, впадала в бешенство и скандалила, — буйно, дико, грязно и непроизвольно: точно не сама бушевала, но кто-то другой, чужой, сидящий в ней, злорадный, бесовский, ужасный. Тогда Люцию вязали и потом били — жестоко и долго, по всем мякотям тела, мокрыми жгутами, чулками с песком, резиною. Она выла, пока не засыпала, а часов пять-шесть спустя — проснувшись, едва живая, вся разбитая, — наскоро опохмелялась полбутылкою водки и, воскресшая, как ни в чем не бывало, опять шла на «работу» — пьянствовать и отдаваться…»

Похожее мы находим в научном очерке И.И. Приклонского «Проституция и ее организация» (1903): «В этих притонах, почти все проститутки с жадностью пьют водку, иначе им и года не продолжить своего отвратительного ремесла, так как здесь проститутка иногда бывает вынуждена принять в вечер человек десять мужчин.»

под мёр†вой луной

нашёл запись интересного разбора в Доме русского зарубежья темы авторства скандального белоэмигрантского романа "Роман с кокаином". как известно, по одной из версий — книга принадлежит перу Владимира Набокова, по другой — перу русского еврея-эмигранта Марка Леви. впрочем, версия коллективного авторства тоже любопытна

Я — первозданная Лилит, первая жена человека, та, которую он отверг. Я была создана в предрассветных сумерках. Весь день томилась я жаждою встречи. Мечтою и тайною обвитая, под луною тихою и грустною пришла я к моему милому, в его наглядеться глаза, с его душою мою слить душу, лунные рассказать ему сказки, с ним вместе погрузиться в забвение грубого бытия. Но восстали на меня буйные земные силы, и возникла иная, и прогнал меня милый мой. Но не забыл он меня и не забудет. В томные часы изнеможения и печали я легкою тенью проходила перед ним, недостижимая и желанная. И когда пришел его смертный час, душу его я вынула и отнесла ее в царство теней. И вот я живу нескончаемые века и прихожу к нему в часы мечтаний сладостных и лунных и в темные минуты смертной истомы. И когда восходит луна, к ней мои простираю руки и о ней говорю и мечтаю.

Федор Сологуб. «Заложники жизни»

В горячем, предгрозовом воздухе тех лет было трудно дышать, нам все представлялось двусмысленным и двузначущим, очертания предметов казались шаткими. Действительность, распыляясь в сознании, становилась сквозной. Мы жили в реальном мире — и в то же время, в каком-то особом, туманном и сложном его отражении, где все было «то, да не то». Каждая вещь, каждый шаг, каждый жест как бы отражался условно, проектировался в иной плоскости, на близком, но неосязаемом экране. Явления становились видениями. Каждое событие, сверх своего явного смысла, еще обретало второй, который надобно было расшифровать. Он не легко нам давался, но мы знали, что именно он и есть настоящий.

Владислав Ходасевич. «Некрополь»

под мёр†вой луной

любовь, терроризм и декаданс

спустя очень долгое время у меня дошли руки до литературного творчества одного из самых знаменитых террористов Российской Империи — Бориса Савинкова.

сравнительно давно, когда мне было 17 лет, я читал его «Воспоминания террориста», и несмотря на то, что в те годы я симпатизировал эсерам, меня они не шибко впечатлили, поэтому от повести «Конь бледный» я ожидал меньшего. как выяснилось, напрасно — вышло очень даже хорошо.

если опустить центральный нарратив с критикой террора в рамках традиции психологизма Достоевского, в повести очень много декадентских оттенков, в чем можно увидеть заметное влияние Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, входивших в близкий круг Савинкова. вероятно, отсюда же растут и библийские элементы его творчества. незаурядная любовная линия отлично вплетена в сюжет картины, тут тебе, кончено, не Бунин, но получилось весьма неплохо. в целом же — автор пишет легко, крайне увлекательно (даже если вы СДВГшник), множество собственных размышлений о методах революционной борьбы, христианской любви и ценностей он смог компактно уложить в короткое произведение.

думается, если бы Савинков не расточал свои писательские дарования на вредную политическую деятельность, наш Серебряный век культуры пополнился бы ещё одним талантливым символистом. конечно, «Конь бледный» вышел уже на закате данного направления, но учитывая, что этот литературный дебют был довольно-таки громким и успешным, Борис вполне мог бы позднее выдать произведения наиболее высокого уровня.

впрочем, следующая его повесть «Конь вороной», как по мне, заметно слабее, даже в контексте посыла «борьба с красным Хамом тщетна, поражение всех достойных людей неизбежно». вот здесь можно было бы некоторые моменты подрастянуть, так сказать, слегка подробнее нагрузить читателя этим вопросом, может быть, добавить каких-то более обстоятельных апокалиптичных и символистских мотивов, побольше глубины, а по итогу всё слишком быстро разрешилось, отчего автору не так сильно веришь, как хотелось бы. хотя это же применимо и к «Коню бледному».

не знаю, вероятно из-за того, что Савинков во многом продолжает идеи «Бесов» и «Преступления и наказания» Достоевского, я стихийно ожидал от него соответствующей глубины. но если Фёдор Михайлович надолго оставляет после себя груз всевозможных ощущений, словно сидит напротив, смотрит в глаза и долго и томно придавливает твое сознание разными смыслами, то Савинков как будто бы жёстко высказал обстоятельный хот-тейк, наспех собрал вещи и ушёл, хлопнув дверью. в ответ хочется сказать: «понял. ну ок».

в книгах и судьбе автора есть романтика пораженческого трагизма: боролся с Царём — проиграл и эмигрировал, строил февральскую республику — проиграл, боролся с большевиками в рядах Белого движения — проиграл. даже Советы признал только от отчаяния. если абстрагироваться от идеологических оценок, рассматривая биографию этого писателя через призму его литературы, а его литературу — через призму его биографии, то выглядит по-своему красиво и небезынтересно.

под мёр†вой луной

Надо было видеть эту похотливую, жадную, злую улыбку ее мясистых губ, когда меня, уже дрожащего, уже схваченного властью новых неиспытанных ощущений, родником которых еще раз являлось ее волнистое страстное тело, она притягивала за волосы к своим губам и всматривалась с торжеством в выражение моих глаз:
— Ты мой? — слышал я ее теплый, хищный шепот, от которого я дрожал в отвращении и тоске.
И в позоре, в муке, чувствуя себя последним негодяем, жалким отверженцем, я отвечал ей едва слышно:
— Твой…

В. Ленский. «Демон наготы» (1916)

наверное, многие знакомы с поэзией Эдгара По и Шарля Бодлера по переводам Константина Бальмонта, и вот, что пишет Бунин в своих мемуарах:

Что до Бальмонта, то он «владел многими языками мира» очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему труден. Однажды в Париже, в годы эмиграции, он встретился у меня с моим литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним по-английски, покраснел, смешался, перешел на французский язык, но и по-французски путался, делал грубые ошибки… Как же все-таки сделал он столько переводов с разных языков, даже с грузинского, с армянского? Вероятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить нечего. Вот, например, сонет Шелли, вот его первая строчка, – очень несложная: в пустыне, в песках, лежит великая статуя, – только и всего сказал о ней Шелли; а Бальмонт? «В нагих песках, где вечность сторожит пустыни тишину…» <...> знаю, как нещадно били его – и не раз – лондонские полицейские в силу этого пристрастия, как однажды били его ночью полицейские в Париже, потому что шел он с какой-то дамой позади двух полицейских и так бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хитрый взор, ваш лукавый ум!»), что полицейские решили, что это он кричит на них на парижском жаргоне воров и апашей, где слово «vache» (корова) употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских.

Бунина принято обвинять в предвзятости (я, к слову, не согласен, но это отдельный разговор), хотя в реальности все, что он написал, похоже на правду. многие поэты-переводчики пользовались подстрочниками, здесь ничего удивительного нет. а касаемо неточностей переводов, Бальмонт подходил к этому процессу, как импрессионист: для него было важнее передать ритм и общее настроение стиха, «дух» если угодно, отсюда — его признанная художественная ценность. но ситуация с полицейскими в Париже всё равно смешная.