Эльза Триоле вспоминала о Лиле Брик:

«У нее был большой рот с идеальными зубами и блестящая кожа, словно светящаяся изнутри. У нее была изящная грудь, округлые бедра, длинные ноги и очень маленькие кисти и стопы. Ей нечего было скрывать, она могла бы ходить голой, каждая частичка ее тела была достойна восхищения. Впрочем, ходить совсем голой она любила, она была лишена стеснения. Позднее, когда она собиралась на бал, мы с мамой любили смотреть, как она одевается, надевает нижнее белье, пристегивает шелковые чулки, обувает серебряные туфельки и облачается в лиловое платье с четырехугольным вырезом. Я немела от восторга, глядя на нее».

Другие современники вспоминали, как однажды у себя на даче Лиля Юрьевна ходила по саду полуголая. Когда заметила прохожего мужика, подглядывавшего за ней из-за забора, она возмутилась и крикнула ему: «Вы что, голую бабу не видели?!»

кстати, а ведь вчера исполнилось 28 лет со дня смерти великого немецкого писателя и философа XX века Эрнста Юнгера, который был большим поклонником русской литературы

на 94 году жизни, в интервью советскому журналисту в конце 1980-ых, Юнгер говорил:

«Помню, у нас были вечные домашние распри с первой женой — кто более велик из этих двоих великанов. Она отстаивала интересы Толстого, я — Достоевского. Полюбил я его очень рано и страстно. Один год моей жизни вообще целиком прошел под знаком Достоевского — никого другого я тогда читать просто не мог. Какой это был год? Тысяча девятьсот десятый. Я тогда учился в гимназии в Ганновере. До сих пор помню бурю в душе, поднятую романом «Преступление и наказание». Свой психологический лот Достоевский опустил на самую большую глубину — во всей мировой литературе. После этого обязательного тогда чтения я уже не мог оторваться от Достоевского, пока не прочел его всего. В дальнейшем вышли даже литературоведческие работы, «подверстывавшие» меня под Достоевского. Не думаю, однако, что в таких сопоставлениях много смысла. Достоевский — универсум, в него, как в резиновый автобус, можно при желании запихнуть всех писателей ХХ века. [...] взгляните на эти полки, видите издания русских классиков в роскошных переплетах двадцатых годов. Для нас, стариков, нет большего удовольствия, чем перечитывать давно читанное — словно встречаешься со своей молодостью. Русские классики, пожалуй, из тех, кого я перечитываю особенно часто и охотно. Только в самое последнее время я перечитал таким образом "Отцов и детей" Тургенева, "Тараса Бульбу" — ах, какая вещь — и "Ревизора", которого помню с раннего детства, это была любимая пьеса моего отца. Кроме того, вновь и с огромным наслаждением перечитал ранние повести Достоевского, почти забытые мною. И "Бесов", забыть которых невозможно. Редчайшей, пророческой силы книга! Она ведь, кажется, была запрещена в России? Теперь популярна? Ну, ну. Поживем — увидим...»

в сегодняшний день памяти Егора Летова мне вспоминается отрывок из его интервью, где он перечислял своих любимых писателей. я как-то отмечал "*" тех, кто мне тоже нравится, и был приятно удивлён относительно большому количеству совпадений:

«Генри Миллер*, Андрей Платонов*, Оскар Уайлд, Гофман, Кэндзабуро Оэ, Ганс Эрих Носсак, Голдинг («Наследники»), Маркес-Борхес*-Кортасар, Б. Савинков*, Варлам Шаламов, Федор Сологуб* («Мелкий бес»), А. Скалдин («Странствия и приключения Никодима Старшего»), Юрий Олеша, О`Брайен во всех его ипостасях, Касарес, Виан, Кобо Абэ, Мирча Элиаде, Даниэль Пеннак, Кундера, Рэй Брэдбери, Акутагава, Дилан Томас, Георг Тракль, Станислав Лем*, Ирвин Уэлш, Блейк, Джон Фанте, Сэлинджер, Пристли, Герберт Уэллс, Ежи Жулавски, Хантер Томпсон, Керуак, Бруно Шульц, Борис Акунин [признан иноагентом — прим.], Мураками Рю* и Харуки, Достоевский*, Стругацкие, Гоголь*, Эдгар По*, Деблин («Берлин, Александерплац»), Хармс, Введенский, Ильф и Петров, Леонид Андреев*, Тадеуш Ружевич, Андрей Битов, Зданевич, Терентьев, Крученых, Тимур Зульфикаров, Шекли, Саймак, Хайнлайн («Чужак в чужой стране»), Пол Андерсон, Генри Каттнер, Кафка. А всем отдельно и настоятельно рекомендую «Штурмуя небеса» Джея Стивенса и «Измененное сознание» Метью Коллина и Джона Годфри. Достоевский — мой любимый писатель, а «Мастер и Маргарита» — одна из моих любимых книжек. Я не могу назвать поименно всех, кого хотел бы, для этого не хватит ни времени, ни пространства.Я, конечно, упомянул бы ВСЕХ обериутов. Практически всех футуристов»

единственное, слегка негодую с его «настоятельной рекомендации» книг вроде «Штурмуя небеса» Джея Стивенса и «Измененное сознание» Метью Коллина. первая описывает историю психоделической культуры ЛСД, вторая — историю экстази и рейв-культуры. но на деле это невероятно унылая журналистская хроника с бесконечным неймдропингом, перечислением дат, сборником сплетен и т.д.

Михаил Арцыбашев — «У последней черты» (1912)

И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род.

Сара Тисдейл

На днях прочел невероятно суицидальный и ультрадекадентский роман Михаила Арцыбашева, вгоняющий читателя в экзистенциальный ужас.

К моему приятному удивлению, он сильно перекликактся с прозой Сологуба: столь же готичен, эротичен и психологичен, и даже самые яркие женские персонажи, под стать сологубовским произведениям, броско наделяются чертами Лилит. Так же и сюжетное действие происходит в провинции + обоих авторов роднят гностическо-языческие мотивы.

Арцыбашев во многом продолжает свою философию, начатую в «Санине», но с разными направлениями главного мотива: в «У последней черты» — жизнеотрицание через бессмысленность, а в «Санине» — жизнеутверждение через биологические инстинкты.

Впрочем, «санинский» вектор в этом романе также присутствует в общих очертаниях, но здесь Арцыбашев уже не оставляет человеку возможность уйти от проклятого мира в гедонизм и природное состояние. Практически единственный персонаж, оставшийся в живых, подспудно лишён обыденной человеческой сути и приобретает демоническое наполнение. Автор как бы говорит, что жить объективно, осмысленно и без иллюзий, человек не в силах, он уже мертв душой, поэтому единственный выход для освобождения тела — петля и пуля.

По большому счету, «У последней черты» выдвигает манифест вечности красоты природы и ее естества против человека, его сознания, общественных норм и институтов.

В мире, где Бог умер, смерть обессмыслит существование и офицера, и художника и революционера: со временем их все забудут. А вот лес, море и звезды — как существовали, так и будут существовать, не заметив никакой разницы.

И если Бога нет, а природа равнодушна, то человеческое сознание превращается в ошибку эволюции, а существование тела — в биологическую случайность. Как только разум принимает эту правду, тело становится пустой оболочкой, которая функционирует по инерции, пока смерть не прервет биологический цикл.

Страницы этого романа рисуют тотальный крах эвдемонизма: человеческая погоня за счастьем качается, как вечный маятник, от страдания (когда чего-то хочешь) и скукой (когда это получил и пресытился).

Характерный момент: сам Арцыбашев был противником нигилизма и в своих статьях писал, что его проидведения — не проповедь, а диагноз. Именно поэтому большевики и другие подонки-революционеры рассматривали его литературное творчество как самую опасную угрозу своему мировоззрению. Ведь взывать злодеев к совести, принципам и порядочности — бессмысленно, а вот уничтожить революционные ценности их же внутренней логикой — уже совсем другое дело.

В общем, великолепный роман. Уже который раз хорошо понимаю, почему в годы Серебряного века книги Арцыбашева были скандальными бестселлерами, и почему последующая эпоха сделала все, чтобы этот автор оказался вычеркнут и забыт.

под мёр†вой луной

первый косарь! ✅️🥳🥳🥳