И зов звучит: «Да снидет в землю вновь
Рожденная для красной сказки кровь.
В земле земное вспыхнет в новой краске,
Вокруг конца горят слова завязки».
Я слышу вас, о, демоны мои,
Мечтатели о лучшем бытии.
Константин Бальмонт, 1903 г.
под мёр†вой луной
Рожденная для красной сказки кровь.
В земле земное вспыхнет в новой краске,
Вокруг конца горят слова завязки».
Я слышу вас, о, демоны мои,
Мечтатели о лучшем бытии.
Константин Бальмонт, 1903 г.
под мёр†вой луной
Как мало заметен был тогда Сологуб в литературе, — так же, и даже еще незаметнее, был он и лично в литераторских сборищах. Тихий, молчаливый, невысокого роста, с бледным худым лицом и большой лысиной, казавшийся старше своих лет, он как-то пропадал в многолюдных собраниях. Помню, как однажды рассеянный Розанов хотел было сесть на стул, уже занятый Сологубом, так как ему показалось, что стул пуст. „Вдруг, — рассказывал он потом, — возле меня точно всплеснулась большая рыба“, — это был запротестовавший Сологуб. Он был действительно похож на рыбу — как своим вечным молчанием, так и желтовато-белесой внешностью и холодно-белыми рыбьими глазами
Пётр Перцов
под мёр†вой луной
Пётр Перцов
под мёр†вой луной
Иван Бунин 105 лет назад в годовщину расстрела адмирала Колчака:
Молча склоняю голову перед Его могилою. Настанет день, когда дети наши, мысленно созерцая позор и ужас наших дней, многое простят России за то, что всё же не один Каин владычествовал во мраке этих дней, что и Авель был среди сынов её. Настанет время, когда золотыми письменами на вечную славу и память будет начертано Его имя в летописи Русской земли.
(Париж, 7 февраля 1921 года)
Молча склоняю голову перед Его могилою. Настанет день, когда дети наши, мысленно созерцая позор и ужас наших дней, многое простят России за то, что всё же не один Каин владычествовал во мраке этих дней, что и Авель был среди сынов её. Настанет время, когда золотыми письменами на вечную славу и память будет начертано Его имя в летописи Русской земли.
(Париж, 7 февраля 1921 года)
из писем преданных поклонниц к Фёдору Сологубу
💌 некая Ниара взывала к писателю: «Полюби. Полюби. Я отдам тебе мою душу, мое тело, мою правду, ненужную молодость. Так свято, радостно отдаться тебе. <…> С тобой нет греха, нет стыда, нет раскаянья».
💌 Наталия З. ей вторила: «Мне 20 лет, моя плоть еще не знала радостей. Вы первый мне сказали про них, дав порыв к боли-экстазу. Невыносимо без нее жить. Под Вашею фатою фантазии, в томлении о вопле истязанья, волнуюсь, отдаюсь его чаяньям, говорю с Вами, слушаю молящие слова мои — позовите меня Вы, Федор Сологуб, дайте мучительное счастье».
под мёр†вой луной
💌 некая Ниара взывала к писателю: «Полюби. Полюби. Я отдам тебе мою душу, мое тело, мою правду, ненужную молодость. Так свято, радостно отдаться тебе. <…> С тобой нет греха, нет стыда, нет раскаянья».
💌 Наталия З. ей вторила: «Мне 20 лет, моя плоть еще не знала радостей. Вы первый мне сказали про них, дав порыв к боли-экстазу. Невыносимо без нее жить. Под Вашею фатою фантазии, в томлении о вопле истязанья, волнуюсь, отдаюсь его чаяньям, говорю с Вами, слушаю молящие слова мои — позовите меня Вы, Федор Сологуб, дайте мучительное счастье».
под мёр†вой луной
Эльза Триоле вспоминала о Лиле Брик:
«У нее был большой рот с идеальными зубами и блестящая кожа, словно светящаяся изнутри. У нее была изящная грудь, округлые бедра, длинные ноги и очень маленькие кисти и стопы. Ей нечего было скрывать, она могла бы ходить голой, каждая частичка ее тела была достойна восхищения. Впрочем, ходить совсем голой она любила, она была лишена стеснения. Позднее, когда она собиралась на бал, мы с мамой любили смотреть, как она одевается, надевает нижнее белье, пристегивает шелковые чулки, обувает серебряные туфельки и облачается в лиловое платье с четырехугольным вырезом. Я немела от восторга, глядя на нее».
Другие современники вспоминали, как однажды у себя на даче Лиля Юрьевна ходила по саду полуголая. Когда заметила прохожего мужика, подглядывавшего за ней из-за забора, она возмутилась и крикнула ему: «Вы что, голую бабу не видели?!»
«У нее был большой рот с идеальными зубами и блестящая кожа, словно светящаяся изнутри. У нее была изящная грудь, округлые бедра, длинные ноги и очень маленькие кисти и стопы. Ей нечего было скрывать, она могла бы ходить голой, каждая частичка ее тела была достойна восхищения. Впрочем, ходить совсем голой она любила, она была лишена стеснения. Позднее, когда она собиралась на бал, мы с мамой любили смотреть, как она одевается, надевает нижнее белье, пристегивает шелковые чулки, обувает серебряные туфельки и облачается в лиловое платье с четырехугольным вырезом. Я немела от восторга, глядя на нее».
Другие современники вспоминали, как однажды у себя на даче Лиля Юрьевна ходила по саду полуголая. Когда заметила прохожего мужика, подглядывавшего за ней из-за забора, она возмутилась и крикнула ему: «Вы что, голую бабу не видели?!»
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Меня, кто, словно древо Иггдрасиль,
Пророс главою семью семь вселенных
И для очей которого, как пыль,
Поля земные и поля блаженных?
Н. Гумилёв (1919)
Последние представители династии Романовых происходили из рода Гольштейн-Готторпов, которые были потомками рода Ольденбургов, которые были потомками Видукинда Саксонского, который был потомком саксонских королей, которые, по легенде, были прямыми потомками скандинавского бога Одина.
под мёр†вой луной
Пророс главою семью семь вселенных
И для очей которого, как пыль,
Поля земные и поля блаженных?
Н. Гумилёв (1919)
Последние представители династии Романовых происходили из рода Гольштейн-Готторпов, которые были потомками рода Ольденбургов, которые были потомками Видукинда Саксонского, который был потомком саксонских королей, которые, по легенде, были прямыми потомками скандинавского бога Одина.
под мёр†вой луной
кстати, а ведь вчера исполнилось 28 лет со дня смерти великого немецкого писателя и философа XX века Эрнста Юнгера, который был большим поклонником русской литературы
на 94 году жизни, в интервью советскому журналисту в конце 1980-ых, Юнгер говорил:
«Помню, у нас были вечные домашние распри с первой женой — кто более велик из этих двоих великанов. Она отстаивала интересы Толстого, я — Достоевского. Полюбил я его очень рано и страстно. Один год моей жизни вообще целиком прошел под знаком Достоевского — никого другого я тогда читать просто не мог. Какой это был год? Тысяча девятьсот десятый. Я тогда учился в гимназии в Ганновере. До сих пор помню бурю в душе, поднятую романом «Преступление и наказание». Свой психологический лот Достоевский опустил на самую большую глубину — во всей мировой литературе. После этого обязательного тогда чтения я уже не мог оторваться от Достоевского, пока не прочел его всего. В дальнейшем вышли даже литературоведческие работы, «подверстывавшие» меня под Достоевского. Не думаю, однако, что в таких сопоставлениях много смысла. Достоевский — универсум, в него, как в резиновый автобус, можно при желании запихнуть всех писателей ХХ века. [...] взгляните на эти полки, видите издания русских классиков в роскошных переплетах двадцатых годов. Для нас, стариков, нет большего удовольствия, чем перечитывать давно читанное — словно встречаешься со своей молодостью. Русские классики, пожалуй, из тех, кого я перечитываю особенно часто и охотно. Только в самое последнее время я перечитал таким образом "Отцов и детей" Тургенева, "Тараса Бульбу" — ах, какая вещь — и "Ревизора", которого помню с раннего детства, это была любимая пьеса моего отца. Кроме того, вновь и с огромным наслаждением перечитал ранние повести Достоевского, почти забытые мною. И "Бесов", забыть которых невозможно. Редчайшей, пророческой силы книга! Она ведь, кажется, была запрещена в России? Теперь популярна? Ну, ну. Поживем — увидим...»
на 94 году жизни, в интервью советскому журналисту в конце 1980-ых, Юнгер говорил:
«Помню, у нас были вечные домашние распри с первой женой — кто более велик из этих двоих великанов. Она отстаивала интересы Толстого, я — Достоевского. Полюбил я его очень рано и страстно. Один год моей жизни вообще целиком прошел под знаком Достоевского — никого другого я тогда читать просто не мог. Какой это был год? Тысяча девятьсот десятый. Я тогда учился в гимназии в Ганновере. До сих пор помню бурю в душе, поднятую романом «Преступление и наказание». Свой психологический лот Достоевский опустил на самую большую глубину — во всей мировой литературе. После этого обязательного тогда чтения я уже не мог оторваться от Достоевского, пока не прочел его всего. В дальнейшем вышли даже литературоведческие работы, «подверстывавшие» меня под Достоевского. Не думаю, однако, что в таких сопоставлениях много смысла. Достоевский — универсум, в него, как в резиновый автобус, можно при желании запихнуть всех писателей ХХ века. [...] взгляните на эти полки, видите издания русских классиков в роскошных переплетах двадцатых годов. Для нас, стариков, нет большего удовольствия, чем перечитывать давно читанное — словно встречаешься со своей молодостью. Русские классики, пожалуй, из тех, кого я перечитываю особенно часто и охотно. Только в самое последнее время я перечитал таким образом "Отцов и детей" Тургенева, "Тараса Бульбу" — ах, какая вещь — и "Ревизора", которого помню с раннего детства, это была любимая пьеса моего отца. Кроме того, вновь и с огромным наслаждением перечитал ранние повести Достоевского, почти забытые мною. И "Бесов", забыть которых невозможно. Редчайшей, пророческой силы книга! Она ведь, кажется, была запрещена в России? Теперь популярна? Ну, ну. Поживем — увидим...»
в сегодняшний день памяти Егора Летова мне вспоминается отрывок из его интервью, где он перечислял своих любимых писателей. я как-то отмечал "*" тех, кто мне тоже нравится, и был приятно удивлён относительно большому количеству совпадений:
«Генри Миллер*, Андрей Платонов*, Оскар Уайлд, Гофман, Кэндзабуро Оэ, Ганс Эрих Носсак, Голдинг («Наследники»), Маркес-Борхес*-Кортасар, Б. Савинков*, Варлам Шаламов, Федор Сологуб* («Мелкий бес»), А. Скалдин («Странствия и приключения Никодима Старшего»), Юрий Олеша, О`Брайен во всех его ипостасях, Касарес, Виан, Кобо Абэ, Мирча Элиаде, Даниэль Пеннак, Кундера, Рэй Брэдбери, Акутагава, Дилан Томас, Георг Тракль, Станислав Лем*, Ирвин Уэлш, Блейк, Джон Фанте, Сэлинджер, Пристли, Герберт Уэллс, Ежи Жулавски, Хантер Томпсон, Керуак, Бруно Шульц, Борис Акунин [признан иноагентом — прим.], Мураками Рю* и Харуки, Достоевский*, Стругацкие, Гоголь*, Эдгар По*, Деблин («Берлин, Александерплац»), Хармс, Введенский, Ильф и Петров, Леонид Андреев*, Тадеуш Ружевич, Андрей Битов, Зданевич, Терентьев, Крученых, Тимур Зульфикаров, Шекли, Саймак, Хайнлайн («Чужак в чужой стране»), Пол Андерсон, Генри Каттнер, Кафка. А всем отдельно и настоятельно рекомендую «Штурмуя небеса» Джея Стивенса и «Измененное сознание» Метью Коллина и Джона Годфри. Достоевский — мой любимый писатель, а «Мастер и Маргарита» — одна из моих любимых книжек. Я не могу назвать поименно всех, кого хотел бы, для этого не хватит ни времени, ни пространства.Я, конечно, упомянул бы ВСЕХ обериутов. Практически всех футуристов»
единственное, слегка негодую с его «настоятельной рекомендации» книг вроде «Штурмуя небеса» Джея Стивенса и «Измененное сознание» Метью Коллина. первая описывает историю психоделической культуры ЛСД, вторая — историю экстази и рейв-культуры. но на деле это невероятно унылая журналистская хроника с бесконечным неймдропингом, перечислением дат, сборником сплетен и т.д.
«Генри Миллер*, Андрей Платонов*, Оскар Уайлд, Гофман, Кэндзабуро Оэ, Ганс Эрих Носсак, Голдинг («Наследники»), Маркес-Борхес*-Кортасар, Б. Савинков*, Варлам Шаламов, Федор Сологуб* («Мелкий бес»), А. Скалдин («Странствия и приключения Никодима Старшего»), Юрий Олеша, О`Брайен во всех его ипостасях, Касарес, Виан, Кобо Абэ, Мирча Элиаде, Даниэль Пеннак, Кундера, Рэй Брэдбери, Акутагава, Дилан Томас, Георг Тракль, Станислав Лем*, Ирвин Уэлш, Блейк, Джон Фанте, Сэлинджер, Пристли, Герберт Уэллс, Ежи Жулавски, Хантер Томпсон, Керуак, Бруно Шульц, Борис Акунин [признан иноагентом — прим.], Мураками Рю* и Харуки, Достоевский*, Стругацкие, Гоголь*, Эдгар По*, Деблин («Берлин, Александерплац»), Хармс, Введенский, Ильф и Петров, Леонид Андреев*, Тадеуш Ружевич, Андрей Битов, Зданевич, Терентьев, Крученых, Тимур Зульфикаров, Шекли, Саймак, Хайнлайн («Чужак в чужой стране»), Пол Андерсон, Генри Каттнер, Кафка. А всем отдельно и настоятельно рекомендую «Штурмуя небеса» Джея Стивенса и «Измененное сознание» Метью Коллина и Джона Годфри. Достоевский — мой любимый писатель, а «Мастер и Маргарита» — одна из моих любимых книжек. Я не могу назвать поименно всех, кого хотел бы, для этого не хватит ни времени, ни пространства.Я, конечно, упомянул бы ВСЕХ обериутов. Практически всех футуристов»
единственное, слегка негодую с его «настоятельной рекомендации» книг вроде «Штурмуя небеса» Джея Стивенса и «Измененное сознание» Метью Коллина. первая описывает историю психоделической культуры ЛСД, вторая — историю экстази и рейв-культуры. но на деле это невероятно унылая журналистская хроника с бесконечным неймдропингом, перечислением дат, сборником сплетен и т.д.