есть такой не очень известный, но знаковый писатель Серебряного века — Рюрик Ивнев.
в 1917 году он опубликовал роман «Несчастный ангел», с тех пор издававшийся всего один раз, в 2014-м. сюжет представляет собой очередную вариацию «"Лолиты" до "Лолиты"» (как и более ранний «Мелкий бес» Сологуба) — о любви и влечении 27-летней учительницы к 13-летнему ученику.
но мне он показался любопытным скорее даже не основной сюжетной канвой, а присутствием в этом романе персонажа, прототипом которого был друг Царской Семьи — Григорий Распутин.
примечательно, что это один из тех редких случаев, когда образ Распутина представлен в положительном ключе, что абсолютно нехарактерно для русской литературы. а ведь «Несчастный ангел», как я уже сказал, был выпущен в 1917 году, то есть на фоне тотальной антираспутинской и вообще антиромановской революционной истерии.
более того, необычно, что сам Рюрик Ивнев был революционером, секретарем советского наркома просвещения Луначарского, охотно принял Октябрь и заделался агитатором в Красную Армию.
но Распутин у него показан так, как его видели наиболее лояльные подданные Российской Империи. в то же время даже у писателей-монархистов «Царский друг» нарисован антагонистом — можно вспомнить, например, «От двуглавого орла к красному знамени» П.Н. Краснова.
впрочем, скорее всего Распутин Ивнему приглянулся на почве его (Ивнева) религиозного мистицизма (к слову, «Несчастный ангел» наполнен открытыми христианскими мотивами), а также протеста против мещанства и общественного мнения.
под мёр†вой луной
в 1917 году он опубликовал роман «Несчастный ангел», с тех пор издававшийся всего один раз, в 2014-м. сюжет представляет собой очередную вариацию «"Лолиты" до "Лолиты"» (как и более ранний «Мелкий бес» Сологуба) — о любви и влечении 27-летней учительницы к 13-летнему ученику.
но мне он показался любопытным скорее даже не основной сюжетной канвой, а присутствием в этом романе персонажа, прототипом которого был друг Царской Семьи — Григорий Распутин.
примечательно, что это один из тех редких случаев, когда образ Распутина представлен в положительном ключе, что абсолютно нехарактерно для русской литературы. а ведь «Несчастный ангел», как я уже сказал, был выпущен в 1917 году, то есть на фоне тотальной антираспутинской и вообще антиромановской революционной истерии.
более того, необычно, что сам Рюрик Ивнев был революционером, секретарем советского наркома просвещения Луначарского, охотно принял Октябрь и заделался агитатором в Красную Армию.
но Распутин у него показан так, как его видели наиболее лояльные подданные Российской Империи. в то же время даже у писателей-монархистов «Царский друг» нарисован антагонистом — можно вспомнить, например, «От двуглавого орла к красному знамени» П.Н. Краснова.
впрочем, скорее всего Распутин Ивнему приглянулся на почве его (Ивнева) религиозного мистицизма (к слову, «Несчастный ангел» наполнен открытыми христианскими мотивами), а также протеста против мещанства и общественного мнения.
под мёр†вой луной
в продолжение темы влияния Федора Сологуба на творчество Ильи Масодова, мне кажется интересным следующий эпизод в масодовском рассказе «Сука»:
Белкина мечтала водить тёмными улицами онемевшую группу детей, не понимающих своими тупыми, отуманенными усталостью головами слов учителя, как в сомнамбуле, водить глухонемых детей тёмными улицами, лучше всего в дождь, чтобы было мокро, чтобы везде приобретали форму лужи
и ещё одна деталь предложением ранее: «Белкина мечтала преподавать в школе математику»
это необычно перекликается с первой частью романа Сологуба «Творимая легенда». обратим внимание, что этот роман — утопическая мечта Сологуба. и не секрет, что в главном герое, Триродове, по внешности и характеру легко угадывается сам автор. Триродов живёт в своей усадьбе с «тихими детьми», а Сологуб в реальной жизни был учителем математики. как и Масодов, если верить его официальной биографии. но поскольку она, вероятнее всего, является мистификацией, этот выбор вымышленной профессии математика может быть отсылкой на биографию Сологуба.
теперь подробнее обратим внимание на описание детей у обоих писателей. они не совпадают полностью, но общие черты заметны.
описание детей у Сологуба: «тихие дети» — мистические существа, души умерших детей. они находятся в ином измерении, они невинны, кротки и принимают смерть как избавление. их образ несет в себе идею чистоты, противопоставленной жестокому и пошлому миру живых. они реально мертвы и принадлежат к миру Нави — царству мертвых из славянской мифологии.
в то же время у Масодова в отрывке из рассказа речь идет о живых детях. они не мертвые в мистическом смысле, а скорее опустошенные, подавленные, доведенные до состояния сомнамбулы усталостью и равнодушием. они символизируют жертв мира взрослых, потерявших свою живость и способность воспринимать действительность.
и те, и другие дети не являются полноценными участниками «живой» жизни в ее обычном понимании. дети у Сологуба — буквально мертвы, у Масодова — «онемевшие», «глухонемые», «в сомнамбуле», что является метафорой их духовной смерти или крайней степени отчуждения.
кроме того, имеется общий образ «проводника»: в обоих случаях мы видим мотив некоего актора (у Сологуба — герой, общающийся с миром Нави, у Масодова — Белкина), ведущего этих детей.
ну и сюда же — атмосфера мрака, смерти, безысходности, которые свойственны обоим произведениям.
под мёр†вой луной
Белкина мечтала водить тёмными улицами онемевшую группу детей, не понимающих своими тупыми, отуманенными усталостью головами слов учителя, как в сомнамбуле, водить глухонемых детей тёмными улицами, лучше всего в дождь, чтобы было мокро, чтобы везде приобретали форму лужи
и ещё одна деталь предложением ранее: «Белкина мечтала преподавать в школе математику»
это необычно перекликается с первой частью романа Сологуба «Творимая легенда». обратим внимание, что этот роман — утопическая мечта Сологуба. и не секрет, что в главном герое, Триродове, по внешности и характеру легко угадывается сам автор. Триродов живёт в своей усадьбе с «тихими детьми», а Сологуб в реальной жизни был учителем математики. как и Масодов, если верить его официальной биографии. но поскольку она, вероятнее всего, является мистификацией, этот выбор вымышленной профессии математика может быть отсылкой на биографию Сологуба.
теперь подробнее обратим внимание на описание детей у обоих писателей. они не совпадают полностью, но общие черты заметны.
описание детей у Сологуба: «тихие дети» — мистические существа, души умерших детей. они находятся в ином измерении, они невинны, кротки и принимают смерть как избавление. их образ несет в себе идею чистоты, противопоставленной жестокому и пошлому миру живых. они реально мертвы и принадлежат к миру Нави — царству мертвых из славянской мифологии.
в то же время у Масодова в отрывке из рассказа речь идет о живых детях. они не мертвые в мистическом смысле, а скорее опустошенные, подавленные, доведенные до состояния сомнамбулы усталостью и равнодушием. они символизируют жертв мира взрослых, потерявших свою живость и способность воспринимать действительность.
и те, и другие дети не являются полноценными участниками «живой» жизни в ее обычном понимании. дети у Сологуба — буквально мертвы, у Масодова — «онемевшие», «глухонемые», «в сомнамбуле», что является метафорой их духовной смерти или крайней степени отчуждения.
кроме того, имеется общий образ «проводника»: в обоих случаях мы видим мотив некоего актора (у Сологуба — герой, общающийся с миром Нави, у Масодова — Белкина), ведущего этих детей.
ну и сюда же — атмосфера мрака, смерти, безысходности, которые свойственны обоим произведениям.
под мёр†вой луной
на днях мне попалась книга Максима Жегалина «Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века» — невероятно насыщенное описание биографических перепетий русских поэтов начала XX столетия.
в рамках хронологической линии до 1920-ых годов автор круто построил сюжет, развивающийся, как полноценный документальный роман. думаю, это одно из самых увлекательных научпоп-литературных произведений о той эпохе, что вы когда-либо сможете прочесть.
из недостатков могу лишь отметить полное игнорирование Есенина и какое-то странное невнимание к большому сюжету Маяковский-Брики (хотя казалось бы, история колоритная и отлично вписывается в общий замысел книги). автор концентрируется главным образом на символистах, и чуть меньше — на футуристах и акмеистах. ну и долю недоумения вызывает упоминание участия Гумилева в антисоветском заговоре в качестве факта, когда его дело официально признано сфабрикованным. а в целом, опять же, крайне рекомендую.
в рамках хронологической линии до 1920-ых годов автор круто построил сюжет, развивающийся, как полноценный документальный роман. думаю, это одно из самых увлекательных научпоп-литературных произведений о той эпохе, что вы когда-либо сможете прочесть.
из недостатков могу лишь отметить полное игнорирование Есенина и какое-то странное невнимание к большому сюжету Маяковский-Брики (хотя казалось бы, история колоритная и отлично вписывается в общий замысел книги). автор концентрируется главным образом на символистах, и чуть меньше — на футуристах и акмеистах. ну и долю недоумения вызывает упоминание участия Гумилева в антисоветском заговоре в качестве факта, когда его дело официально признано сфабрикованным. а в целом, опять же, крайне рекомендую.
Проститутка подходит к нему. "О чем задумались, интересный мужчина? Угостите портером". Она садится на колени к Блоку. Он не гонит ее. Он наливает ей вина, гладит ее нежно, как ребенка, по голове, о чем-то ей говорит. О чем? Да о том же, что всегда. О страшном мире, о бессмысленности жизни. О том, что любви нет. О том, что на всем, даже на этих окурках, затоптанных на кабацком полу, как луч, отражена любовь…
— Саша, ты великий поэт! — кричит пришедший в пьяный экстаз Чулков и, расплескивая стакан, лезет целоваться.
Блок смотрит на него ясно, трезво, задумчиво, как всегда. И таким же, как всегда, трезвым, глуховатым голосом, медленно, точно обдумывая ответ, отвечает:
— Нет. Я не великий поэт. Великие поэты сгорают в своих стихах и гибнут. А я пью вино и печатаю стихи в «Ниве». По полтиннику за строчку. Я делаю то же самое, что делает Гумилев, только без его сознания правоты своего дела.
Георгий Иванов. «Петербургские зимы»
под мёр†вой луной
— Саша, ты великий поэт! — кричит пришедший в пьяный экстаз Чулков и, расплескивая стакан, лезет целоваться.
Блок смотрит на него ясно, трезво, задумчиво, как всегда. И таким же, как всегда, трезвым, глуховатым голосом, медленно, точно обдумывая ответ, отвечает:
— Нет. Я не великий поэт. Великие поэты сгорают в своих стихах и гибнут. А я пью вино и печатаю стихи в «Ниве». По полтиннику за строчку. Я делаю то же самое, что делает Гумилев, только без его сознания правоты своего дела.
Георгий Иванов. «Петербургские зимы»
под мёр†вой луной
Как Эдуард Лимонов подрался с Борисом Ковердой
Сперва историческая справка для несведущих: Борис Софронович Коверда — русский эмигрант 1907 года рождения, который в студенческие годы застрелил советского посла Войкова — одного из организаторов расстрела Царской Семьи (в честь него названа станция метро в Москве). Этот инцидент прогремел на весь мир, а для русской белоэмиграции Коверда стал национальным героем, которому посвящали стихи, например, выдающийся поэт Серебряного века Константин Бальмонт («Люба мне буква "Ка"...») и поэтэсса русского зарубежья Марианна Колосова («Русскому рыцарю»). В годы Второй мировой войны Борис служил в русских антисоветских структурах на стороне Германии (Зондерштаб «Р» и 1-ая Русская национальная армия Хольмстон-Смысловского).
Вчера я наткнулся на старый пост в ЖЖ, в котором Лимонов описывает случай из своей жизни, когда он схлестнулся с Ковердой.
Конфликт произошел в типографии газеты «Новое Русское Слово», где Эдуард работал корректором в 1975-1976 годах. Этот эпизод в дальнейшем лёг в основу его рассказа «Коньяк "Наполеон"».
В рассказе персонаж-психопат, прототипом которого является Коверда, во время пьянки набросился на Лимонова с молотком, а тот его якобы круто остановил. Как оно в действительности было — никто не знает (Лимонов сам впоследствии едва помнил этот инцидент), но образ Коверды-психопата вызывает огромные сомнения. Все мемуаристы описывали Бориса, как очень тихого, скромного, спокойного и интеллигентного человека. Если меня не подводит память, то ровно таким же его характеризовал А.И. Солженицын, знавший Коверду как раз в тот период жизни, когда произошла его стычка с Лимоновым.
Если Коверда в девятнадцать лет застрелил большевика Войкова, а в семьдесят отмудохал национал-большевика Лимонова, то это, конечно, было бы очень круто😁
Сперва историческая справка для несведущих: Борис Софронович Коверда — русский эмигрант 1907 года рождения, который в студенческие годы застрелил советского посла Войкова — одного из организаторов расстрела Царской Семьи (в честь него названа станция метро в Москве). Этот инцидент прогремел на весь мир, а для русской белоэмиграции Коверда стал национальным героем, которому посвящали стихи, например, выдающийся поэт Серебряного века Константин Бальмонт («Люба мне буква "Ка"...») и поэтэсса русского зарубежья Марианна Колосова («Русскому рыцарю»). В годы Второй мировой войны Борис служил в русских антисоветских структурах на стороне Германии (Зондерштаб «Р» и 1-ая Русская национальная армия Хольмстон-Смысловского).
Вчера я наткнулся на старый пост в ЖЖ, в котором Лимонов описывает случай из своей жизни, когда он схлестнулся с Ковердой.
Конфликт произошел в типографии газеты «Новое Русское Слово», где Эдуард работал корректором в 1975-1976 годах. Этот эпизод в дальнейшем лёг в основу его рассказа «Коньяк "Наполеон"».
В рассказе персонаж-психопат, прототипом которого является Коверда, во время пьянки набросился на Лимонова с молотком, а тот его якобы круто остановил. Как оно в действительности было — никто не знает (Лимонов сам впоследствии едва помнил этот инцидент), но образ Коверды-психопата вызывает огромные сомнения. Все мемуаристы описывали Бориса, как очень тихого, скромного, спокойного и интеллигентного человека. Если меня не подводит память, то ровно таким же его характеризовал А.И. Солженицын, знавший Коверду как раз в тот период жизни, когда произошла его стычка с Лимоновым.
Если Коверда в девятнадцать лет застрелил большевика Войкова, а в семьдесят отмудохал национал-большевика Лимонова, то это, конечно, было бы очень круто
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Федор Сологуб о Сергее Есенине
«Смазливый такой, голубоглазый, смиренный... Потеет от почтительности, сидит на кончике стула — каждую минуту готов вскочить. Подлизывается напропалую: — «Ах, Фёдор Кузьмич! — Ох, Фёдор Кузьмич!». И всё это чистейшей воды притворство! Льстит, а про себя думает: ублажу старого хрена, — пристроит меня в печать. Ну, меня не проведёшь, — я этого рязанского телёнка сразу за ушко да на солнышко. Заставил его признаться и что стихов он моих не читал, и что успел до меня уже к Блоку и Мережковским подлизаться, и насчёт лучины, при которой якобы грамоте обучался — тоже враньё. Кончил, оказывается, учительскую школу. Одним словом, прощупал хорошенько его фальшивую бархатную шкурку и обнаружил под шкуркой настоящую суть: адское самомнение и желание прославиться во что бы то ни стало. Обнаружил, распушил, отшлепал по заслугам — будет помнить старого хрена!»
«Смазливый такой, голубоглазый, смиренный... Потеет от почтительности, сидит на кончике стула — каждую минуту готов вскочить. Подлизывается напропалую: — «Ах, Фёдор Кузьмич! — Ох, Фёдор Кузьмич!». И всё это чистейшей воды притворство! Льстит, а про себя думает: ублажу старого хрена, — пристроит меня в печать. Ну, меня не проведёшь, — я этого рязанского телёнка сразу за ушко да на солнышко. Заставил его признаться и что стихов он моих не читал, и что успел до меня уже к Блоку и Мережковским подлизаться, и насчёт лучины, при которой якобы грамоте обучался — тоже враньё. Кончил, оказывается, учительскую школу. Одним словом, прощупал хорошенько его фальшивую бархатную шкурку и обнаружил под шкуркой настоящую суть: адское самомнение и желание прославиться во что бы то ни стало. Обнаружил, распушил, отшлепал по заслугам — будет помнить старого хрена!»
Несколько моих знакомых мужеского полу признавались, содрогаясь, что Лиля Брик, уже старуха, буквально набрасывалась на них, молодых, в эротическом угаре. Писатель Виктор Ерофеев как-то в нашем частном разговоре сынтимничал, что за всю жизнь наиболее настойчиво его домогались две женщины: министр культуры СССР Екатерина Фурцева и Лиля Брик. С Лилей его познакомил в Театре на Таганке кто-то из актеров. Она схватила юного Ерофеева за руку и не желала отпускать. «Глаза у нее были яростные, — вспоминал Ерофеев, — я чувствовал, что она хотела высосать меня, как паук.»
Алиса Ганиева. «Ее Лиличество Брик на фоне Люциферова века»
под мёр†вой луной
Алиса Ганиева. «Ее Лиличество Брик на фоне Люциферова века»
под мёр†вой луной
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
«... Такими существами Клава представляла себе красных, собственно, красными у них должны были быть только глаза, в остальном они должны были походить на людей, иногда, впрочем, они снились Клаве со звериными головами: собачьими, козлиными, бараньими или кошачьими. Клава спрашивала у матери — какие они, красные, но мать отвечала, что это просто бандиты, распоясавшаяся чернь, но Клава не верила, она знала, что красных раньше не было, а бандиты были всегда, и если армия отступает под их натиском, значит они сильны, сильнее людей, а когда Таня рассказала Клаве, что красные не верят в Бога и разрушают церкви, стало окончательно ясно — среди красных обязательно должны быть бесы, скотоголовые, и потому Клава так боялась оставаться здесь, в городе, куда уже проникает отвратительная сила тьмы.»
Илья Масодов. «Черти»
Илья Масодов. «Черти»
Ты не знаешь сказанья о деве Лилит,
С кем был счастлив в раю первозданном Адам,
Но ты всё ж из немногих, чьё сердце болит
По душе окрылённой и вольным садам.
Ты об Еве слыхала, конечно, не раз,
О праматери Еве, хранящей очаг,
Но с какой-то тревогой… И этот рассказ
Для тебя был смешное безумье и мрак.
У Лилит — недоступных созвездий венец,
В её странах алмазные солнца цветут:
А у Евы — и дети, и стадо овец,
В огороде картофель, и в доме уют.
Ты ещё не узнала себя самоё.
Ева ты — иль Лилит? О, когда он придёт,
Тот, кто робкое, жадное сердце твоё
Без дорог унесёт в зачарованный грот.
Он умеет блуждать под уступами гор
И умеет спускаться на дно пропастей,
Не цветок — его сердце, оно — метеор,
И в душе его звёздно от дум и страстей.
Если надо, он царство тебе покорит,
Если надо, пойдёт с воровскою сумой,
Но всегда и повсюду — от Евы Лилит, —
Он тебя сохранит от тебя же самой.
Николай Гумилёв, 1911 г.
под мёр†вой луной
С кем был счастлив в раю первозданном Адам,
Но ты всё ж из немногих, чьё сердце болит
По душе окрылённой и вольным садам.
Ты об Еве слыхала, конечно, не раз,
О праматери Еве, хранящей очаг,
Но с какой-то тревогой… И этот рассказ
Для тебя был смешное безумье и мрак.
У Лилит — недоступных созвездий венец,
В её странах алмазные солнца цветут:
А у Евы — и дети, и стадо овец,
В огороде картофель, и в доме уют.
Ты ещё не узнала себя самоё.
Ева ты — иль Лилит? О, когда он придёт,
Тот, кто робкое, жадное сердце твоё
Без дорог унесёт в зачарованный грот.
Он умеет блуждать под уступами гор
И умеет спускаться на дно пропастей,
Не цветок — его сердце, оно — метеор,
И в душе его звёздно от дум и страстей.
Если надо, он царство тебе покорит,
Если надо, пойдёт с воровскою сумой,
Но всегда и повсюду — от Евы Лилит, —
Он тебя сохранит от тебя же самой.
Николай Гумилёв, 1911 г.
под мёр†вой луной
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Telegram
Анонимные вопросы
💬 Бот для получения анонимных вопросов
👋 Поддержка — @quesupport
👋 Поддержка — @quesupport
итак, отвечаю:
💬 У тебя новое сообщение!
ну, по всему, что я пишу, несложно догадаться — "Мелкий бес" Сологуба (и вообще вся его проза)
💬 У тебя новое сообщение!
очень хорошее. время от времени перечитываю сюрреалистичные "Красный смех" и "Проклятие зверя", а рассказ "Молчание" вышел по-своему символично-пророческим на фоне последовавшей трагедии русской церкви в XX веке
💬 У тебя новое сообщение!
я в основном по прозе угараю, но если такой вопрос:
1. Гумилев/Блок
2. Г. Иванов
3. Бальмонт/Брюсов
остальные — уже по мелочи
💬 У тебя новое сообщение!
где-то до девятого класса я в принципе литературой не интересовался, но когда слушал что-то на уроках, то отчётливо помню, что советские произведения вызывали у меня духоту и эстетическое отвращение, в то время как дореволюционная классика — наоборот. потом, когда я немного начал что-то почитывать, то из русской классики зашли "Отцы и дети" (сейчас уже так не впечатляют) и "Герой нашего времени". из зарубежки тогда очень понравился "Крестный отец" Пьюзо и "Десять негритят" Агаты Кристи. в общем, ничего такого
💬 У тебя новое сообщение!
Какой твой любимый роман Серебряного века?
ну, по всему, что я пишу, несложно догадаться — "Мелкий бес" Сологуба (и вообще вся его проза)
💬 У тебя новое сообщение!
Леонид Андреев.
Мнение?
очень хорошее. время от времени перечитываю сюрреалистичные "Красный смех" и "Проклятие зверя", а рассказ "Молчание" вышел по-своему символично-пророческим на фоне последовавшей трагедии русской церкви в XX веке
💬 У тебя новое сообщение!
Любимые поэты?
я в основном по прозе угараю, но если такой вопрос:
1. Гумилев/Блок
2. Г. Иванов
3. Бальмонт/Брюсов
остальные — уже по мелочи
💬 У тебя новое сообщение!
Привет, спасибо за канал. Какие произведения тебе больше всего запомнились в школьном возрасте (необязательно чем-то хорошим)?
где-то до девятого класса я в принципе литературой не интересовался, но когда слушал что-то на уроках, то отчётливо помню, что советские произведения вызывали у меня духоту и эстетическое отвращение, в то время как дореволюционная классика — наоборот. потом, когда я немного начал что-то почитывать, то из русской классики зашли "Отцы и дети" (сейчас уже так не впечатляют) и "Герой нашего времени". из зарубежки тогда очень понравился "Крестный отец" Пьюзо и "Десять негритят" Агаты Кристи. в общем, ничего такого
как вы помните, я писал, что, по моему мнению, одной из ключевых причин успеха классической русской литературы 19 века являются императорские университеты, а также условия аристократического обещства с отсутствием широкого спроса у менее образованного читателя (короче: элита создавала литературу для элиты).
однако величие русского серебряного века в виде появления не-дворянских писателей делают эту теорию неполной, как и определяющий фактор образования:
Георгий Иванов не окончил кадетского корпуса, Бунин – гимназии, Зинаида Гиппиус месяц-другой проучилась в женском институте в Киеве. Ремизов, Бальмонт, Зайцев, Ходасевич учились в университете, но не окончили. Образование Куприна — военное училище, Цветаевой — семь классов гимназии. Тэффи окончила только гимназию.
один из самых значимых публицистов русской эмиграции, белорусский крестьянин Иван Солоневич, прогремевший на весь мир своей «Россией в концлагере», был отчислен из петербургского университета за неуплату.
и даже чисто военные люди: поэты Арсений Несмелов и Николай Кудашев, прозаик Пётр Краснов, публицист Виктор Ларионов и т.д. сегодня в России не найдётся ни одного военного, кто смог бы писать так же красиво, как они.
значит, должно быть «что-то ещё». но что — неясно.
конечно, напрашивается сказать про особую «социо-культурную среду». но ведь таких «сред» было великое множество, однако это не отвечает на вопрос, почему именно русский серебрянный век дал настолько высокие художественные образцы. банально вспомните Набокова, который в остальном мире признан не меньше, чем Толстой/Достоевский/Чехов. да, он сам не считал себя русским писателем, но очевидно, что его литературные дарования — результат реализации этнически-русского потенциала.
таким образом, опять же, фактор образования остаётся недостаточным для полного объяснения русского литературного феномена, это лишь частичный ответ.
впрочем, если рассматривать это через призму комбинации «образование + среда» и заявить, что золотой век потому и стоит выше серебрянного, что в нем образовательный и элитарно-сословный аспект был выражен сильнее, то все логично. но насколько литература начала 20 столетия уступала 19-му — большой вопрос, ведь единственный аргумент здесь — это «писатели серебряного века сами так считали». однако со своей перспективы они едва ли могли дать полноценную характеристику.
особняком тут стоит разве что Пушкин, да и то потому, что он создал сам язык, инструментарий. но можно ли сказать, что с художественной точки зрения «серебряные» авторы стояли ниже «золотых», когда у первых было гораздо меньше цензурных ограничений, больше тем для обсуждения, не говоря уже о более широком богатстве литературных течений.
поэтому, «что-то ещё», во всяком случае для меня, так и остаётся загадкой. но вы можете предложить свой ответ.
однако величие русского серебряного века в виде появления не-дворянских писателей делают эту теорию неполной, как и определяющий фактор образования:
Георгий Иванов не окончил кадетского корпуса, Бунин – гимназии, Зинаида Гиппиус месяц-другой проучилась в женском институте в Киеве. Ремизов, Бальмонт, Зайцев, Ходасевич учились в университете, но не окончили. Образование Куприна — военное училище, Цветаевой — семь классов гимназии. Тэффи окончила только гимназию.
один из самых значимых публицистов русской эмиграции, белорусский крестьянин Иван Солоневич, прогремевший на весь мир своей «Россией в концлагере», был отчислен из петербургского университета за неуплату.
и даже чисто военные люди: поэты Арсений Несмелов и Николай Кудашев, прозаик Пётр Краснов, публицист Виктор Ларионов и т.д. сегодня в России не найдётся ни одного военного, кто смог бы писать так же красиво, как они.
значит, должно быть «что-то ещё». но что — неясно.
конечно, напрашивается сказать про особую «социо-культурную среду». но ведь таких «сред» было великое множество, однако это не отвечает на вопрос, почему именно русский серебрянный век дал настолько высокие художественные образцы. банально вспомните Набокова, который в остальном мире признан не меньше, чем Толстой/Достоевский/Чехов. да, он сам не считал себя русским писателем, но очевидно, что его литературные дарования — результат реализации этнически-русского потенциала.
таким образом, опять же, фактор образования остаётся недостаточным для полного объяснения русского литературного феномена, это лишь частичный ответ.
впрочем, если рассматривать это через призму комбинации «образование + среда» и заявить, что золотой век потому и стоит выше серебрянного, что в нем образовательный и элитарно-сословный аспект был выражен сильнее, то все логично. но насколько литература начала 20 столетия уступала 19-му — большой вопрос, ведь единственный аргумент здесь — это «писатели серебряного века сами так считали». однако со своей перспективы они едва ли могли дать полноценную характеристику.
особняком тут стоит разве что Пушкин, да и то потому, что он создал сам язык, инструментарий. но можно ли сказать, что с художественной точки зрения «серебряные» авторы стояли ниже «золотых», когда у первых было гораздо меньше цензурных ограничений, больше тем для обсуждения, не говоря уже о более широком богатстве литературных течений.
поэтому, «что-то ещё», во всяком случае для меня, так и остаётся загадкой. но вы можете предложить свой ответ.
Forwarded from 37
лев оборин, говоря о синтаксисе и пунктуации "бедной лизы", сравнивал опыт карамзина с ритмическими экспериментами постмодернизма: во фрагменте "эраст чувствует в себе трепет — лиза также, не зная отчего — не зная, что с нею делается…" многочисленные тире разрывают прежнюю плавность повествования, текст уподобляется дыханию и движениям любовников. похожее обилие тире отметилось и в сцене расставания, только здесь знак препинания скорее передаёт психологическое напряжение, производя то же впечатление внезапной прерывности структуры текста: "лиза рыдала — эраст плакал — оставил её — она упала — стала на колени, подняла руки к небу и смотрела на эраста, который удалялся — далее — далее — и, наконец, скрылся — воссияло солнце, и лиза, оставленная, бедная, лишилась чувств и памяти".