​​Цена несогласия: о чем говорит убийство Чарли Кирка?​​

10 сентября в Ореме, штат Юта, прогремел выстрел, который углубил раскол не только американского общества, но всего западного политического дискурса. Чарли Кирк, архитектор студенческого консервативного движения Turning Point USA, был убит прямо в университетском кампусе. Очевидно, это была не случайная вспышка насилия, а символический акт — хладнокровно спланированное убийство. Теперь американцы получили собственный «момент Чарли» — по аналогии с «моментом Charlie Hebdo» десятилетней давности, когда исламистский теракт в Париже стал атакой на свободу слова.

Кирк бросал ценностный вызов политическому мейнстриму: был голосом христианского консерватизма, выступал за свободный рынок, за право Израиля на самооборону, а также против (транс)гендерной идеологии, особенно если она касалась детей. При этом он никогда не призывал к насилию — напротив, он требовал честной дискуссии и умел проигрывать на открытой площадке. Его формат «Prove me wrong» — это фактически возвращение к античной агоре, где истина находилась в споре. И в этом смысле, по выражению Бена Кришке, Кирк был «радикалом, наводящим мосты».

Именно поэтому его убийство выглядело особенно ритуальным — как окончательный отказ от диалога. В истории демократии такие удары всегда становились маркерами эпохи: будь то Джон Ф. Кеннеди или Мартин Лютер Кинг. Хотя представители обеих партий осудили покушение, реакция общества оказалась иной, и вместо национального траура социальные сети заполнили издевательские шутки и мемы, а в некоторых левых кругах убийство и вовсе праздновалось как «справедливое возмездие». В Германии, например, пляской на костях отметились функционеры Die Linke и сторонники Antifa. Для левой части общества, таким образом, убийство «неправильного» политика перестало быть моральным табу.

Особенно тревожную роль сыграла медийная сцена. Вместо безусловного осуждения теракта многие переключили внимание на тему оружия, а самого Кирка назвали «поляризующей фигурой». Например, эфире шоу Маркуса Ланца глава вашингтонского бюро ZDF Эльмар Тевесен приписал Кирку радикальные цитаты, которых тот не произносил: якобы Кирк призывал забивать камнями гoмосексуалистов, хотя фактически речь шла о библейских цитатах. Именно такая контекстуализация переводит внимание с вопроса о недопустимости насилия и переворачивает логику: жертва превращается в виновника. Германия уже проходила через это в 1970-х.

Немецкий контекст делает картину еще более мрачной. Согласно статистике BKA, за последние семь лет 564 насильственных нападения на политиков исходили с левого фланга и 221 с правого. Чаще всего жертвами становятся представители AfD: почти 700 атак с 2019 года! Но в публичном дискурсе картина иная: медиа объединяют физические атаки с «выражением мнений» (посты в соцсетях), что позволяет представить левых как главных жертв. Так на первом месте оказываются «Зеленые», но лишь потому, что чаще других обращаются в полицию из-за шуток. Как результат, о нападении на SPD-депутата Матиаса Экке говорили все, а случай с избитым до гематом Андреасом Юрке из AfD остался почти незамеченным.

Эта избирательная оптика применялась и к нападению в Мангейме, когда исламист тяжело ранил критика ислама Михаэля Штюрценбергера и убил полицейского. В центре нарратива оказался последний, но исчез главный политический смысл — покушение на свободу слова, ведь Штюрценбергер оказался «не тем» пострадавшим. Этот паттерн повторился и с Чарли Кирком: пока он боролся за жизнь, медиа спешили напомнить, что он «ультраконсерватор», «расист» и «трампист».

И именно поэтому смерть Чарли Кирка — это не просто локальная американская история, но и предупреждение для Европы, где политическое насилие также взрастает на почве культурной войны. И если западные общества, а за ними и остальные, продолжат делить жертв на «правильных» и «неправильных», они рискуют повторить судьбу Веймарской республики, где политические разногласия превратились в систему обоюдного террора и подточили устойчивость демократических институтов.

@BundeskanzlerRU