Суд кассационной инстанции поднял не новый, но достаточно сложный и важный вопрос смягчения субсидиарной ответственности для номинальных директоров банкрота.

От разрешения данного вопроса и формирования соответствующей судебной практики зависит эффективность погашения требований кредиторов и развития всего института привлечения к субсидиарной ответственности.

У номинальных директоров должна быть реальная мотивация на предоставление всей необходимой информации с целью установления фактического руководителя (бенефициара) должника.

Несмотря на то, что данная практика начала формироваться еще 10 лет назад, а соответствующие положения закреплены в судебных актах высшей инстанции, в настоящее время пределы и критерии уменьшения ответственности таких лиц практически не выработаны. Такая ситуация формирует незаинтересованность номинальных руководителей раскрывать информацию.

Отдельного внимания заслуживает поручение суда кассационной инстанции нижестоящим судам учесть при новом рассмотрении дела вопросы бремени доказывания и предмета судебного исследования.
Возможно, мы стоим на пороге формирования в будущем новой правовой презумпции о том, чтобы ограничить ответственность номинальных руководителей (не без учета их реальной роли в причинении вреда) в случае полного раскрытия всей информации и привлечения к ответственности реальных руководителей и собственников. А бремя доказывания обратного должно распределяться на реальных руководителей и собственников компании, возможно кредиторов.

Считаю, что суд кассационной инстанции принял не только законное и обоснованное, но и справедливое решение. Уверен, что формирование судебной практики по данному вопросу существенным образом поможет кредиторам увеличить погашение своих требований, при этом баланс ответственности между реальными и номинальными собственниками банкрота будет соблюден.

Комментируемое постановление Арбитражного суда Западно-Сибирского округа полностью соответствует правовым позициям Верховного Суда по аналогичным спорам. Так, Верховный Суд неоднократно указывал на то, что основания для субординации устанавливаются на момент возникновения обязательств, в связи с чем последующее банкротство кредитора не имеет значения для определения очередности удовлетворения требования (например, Определение Верховного Суда от 28.03.2022 № 304-ЭС19-9345(5), Определение Верховного Суда Российской Федерации от 14.11.2022 № 306-ЭС22-14265 по делу № А65-4002/2021).

Однако Верховный Суд неоднократно отмечал ошибочность такого подхода, что весьма логично, с учетом того, что:
🔚субординируется не кредитор, а требование кредитора;
🔚подлежит установлению правовая природа требования, обстоятельства его возникновения;
🔚как Обзор судебной практики разрешения споров, связанных с установлением в процедурах банкротства требований контролирующих должника и аффилированных с ним лиц от 29.01.2020, так и Постановление Пленума Верховного Суда № 41 от 23.12.2025 прямо указывают на необходимость исследования имущественного положения должника в момент получения финансирования.

Таким образом, ключевым вопросом, подлежащим исследованию в рамках установления таких требований, является не факт последующей утраты контроля кредитора (в силу собственного банкротства), а вопрос, связанный с наличием (или отсутствием) у должника признаков имущественного кризиса на момент спорных правоотношений, что было проигнорировано нижестоящими судами в комментируемом деле.

Кроме того, в Постановлении № 41 от 23.12.2025 Пленум Верховного Суда в очередной раз закрепил подход, согласно которому последующий переход прав к независимому кредитору не влечет изменение очередности погашения требования в случае, если договор, послуживший основанием для перехода этого требования, заключен в ситуации имущественного кризиса должника, что также свидетельствует об ошибочности подходов нижестоящих судов в рассматриваемом деле.

В рассматриваемом деле суд округа обоснованно указал, что при оспаривании сделки следует руководствоваться разъяснениями, изложенными в п. 5 Постановления Пленума ВАС РФ № 63 от 23.12.2010:
🔚цель причинения вреда имущественным правам кредиторов;
🔚причинение вреда;
🔚осведомленность контрагента о такой цели.

Из материалов дела следует, что конкурсный управляющий последовательно указывал на отсутствие у контрагента реальных ресурсов для выполнения объёма работ (персонала, техники, оборудования), что ставило под сомнение реальность встречного предоставления. Вместе с тем, нижестоящие судебные инстанции фактически ограничились ссылкой на подписанные акты и пояснения ответчика. В отсутствие проверки обстоятельств, свидетельствующих о реальности отношений между участниками делового оборота, подобные судебные акты приведут к нестабильности деловых отношений. В частности, суду следовало установить - являлось ли привлечение подрядчика целесообразным (наличие компетенции и релевантного опыта, ресурсов в лице сотрудников и техники, а также иных критериев, позволяющих достоверно установить факт реального выполнения работ именно силами подрядчика).

Суд округа верно разграничил:
🔚платежи вне трёхлетнего периода подозрительности,
🔚платежи в пределах этого периода.

В части платежей, совершенных после 16.12.2017, действительно применимы положения пункта 2 статьи 61.2 Закона о банкротстве, а доводы управляющего требовали более тщательной проверки. Одновременно суд правильно оставил без изменения судебные акты в части более ранних платежей, указав на недоказанность оснований их оспаривания.

Несмотря на получение спорного жилья по наследству, принцип «сын за отца не отвечает» здесь не работает.

Апелляционный суд оценил обстоятельства как единую «цепочку сделок», а Верховный суд, поддержав этот подход, обеспечил единообразие судебной практики.

Не всегда возможно однозначно установить и доказать суду факт злоупотребления правом, но в отношении недобросовестных действий в процедуре банкротства суд полномочен именно так квалифицировать искусственную передачу имущества для защиты законных интересов кредиторов.

Суд опирался на уже сформированный подход

Верховного суда

в деле

№ А40-101073/2019. В

ситуациях со сложными внутригрупповыми связями, свободным перемещением денег и услуг между аффилированными лицами, созданием компаний-двойников и произвольной передачей имущества такие структуры могут рассматривать как единый субъект.