В следующей жизни в Мэриленде

— Ты знаешь, где Мэриленд? Он огибает Вашингтон. Я туда скоро перееду
— Там главный кампус моего университета
— Значит, увидимся там?
— Зна-чит-у-ви-дим-ся-там (шепотом, недоверчиво)

Однажды я вернусь домой, в очередной раз, в отпуск или на каникулы, и тебя там не будет. Ты пересечешь океан или будешь жить у моря. По утрам рассекать волны, по ночам писать в Нью-Йоркер. Гулять у набережной в старой кожаной куртке и декламировать забытые стихи.

Я думала, выдав однажды безлимитный билет в свою жизнь, ты будешь терпеливо ждать у входа, как старый охранник музея, что работает в нем всю свою жизнь, как кондитер у моего дома, что всегда открывает двери в 7 утра, все 4 года, что я живу в Будапеште.

Помнишь, ты обещал быть всегда на месте? Возить меня в горы и читать украдкой мои тексты. Отслеживать мои рейсы и ждать. На то давал право билет, срок которого внезапно истек, когда мне исполнилось 30. Он потерся и выцвел в заднем кармане джинс. Теперь на нем еле разобрать твое имя и адрес, на который я не смогу больше слать открытки.

Ты был константой, частью дома, из которого я вышла и куда возвращалась. Мы оба оттуда родом. В последние годы я любила его по-особенному. Издалека. Порой, лучше держаться подальше от тех, кого любишь.

Удивительно устроена жизнь: все меняется, и, как оказалось, даже константы. Меняются даже те, кто того не хотел и на кого не было надежд. На тебя их не было, как на Дунай, в котором воды оставалось на самом дне. А в конце года он вдруг разлился и затопил все будапештские улицы.

— А все-таки Мэриленд звучит как Ла-Ла Ленд
— Мир грез и фантазий?
— Да, совсем не похоже на дом
— Со-всем-не-по-хо-же-на-дом

l’heure bleue

В старину французы называли это время суток l’heure bleue. Англичане говорили «смеркание». Само слово «смеркание» переливается, раскатывается эхом (смеркание, мерцание, отблески, высверки), рождая в голове образы домов, где торопливо прикрывают ставни, и садов, окутанных теменью, и рек, трущихся в полумраке о поросшие травой берега. В синие ночи кажется, будто тьма так и не наступит. А когда пора синих ночей проходит (а это рано или поздно случится, всегда случается), вас охватывает настоящий озноб: вы буквально заболеваете, вдруг осознав, что синевы все меньше, дни идут на убыль, лето почти прошло.

(Дж. Дидион, Синие ночи)

Лето прошло очень быстро. Лето в Будапеште хаотичное, громкое, душное. Летом в Будапеште сложно дышать и спать. По ночам ходят пьяницы, болельщики футбола, фанаты фестивалей, студенты, ищущие дешевую выпивку. По выходным город превращается в минное поле. Если идти вдоль набережной, можно натолкнуться на множество маленьких островков рвоты ярко-оранжевого и бледно-желтого цвета.

Осень я встретила в Белграде, далее — в Цюрихе. Когда мой самолет прибыл в город, объявления “Добро пожаловать” прозвучали на трех языках. Меня захватила Швейцария, рельефная, горная, озерная, слишком похожая на мой дом. Когда мы разбирали идентичность, моя соседка, Виктория из Фленсбурга, сказала: “Я — человек моря”. Андерс из Норвегии рассказывал, как сложно ему живется без гор: когда нет возможности взобраться куда-то и посмотреть на все сверху. Видеть полную картину города, иметь возможность возвыситься над самим собой — такую необходимость испытывают люди, родившиеся среди гор и холмов. в Будапеште я часто взбираюсь на городские холмы. Равнины вызывают во мне глубокую тоску.

Зимой я еду в горы, затем — на озеро. Нельзя приехать в Кыргызстан и не отдать дань уважения тому, что составляет этот дом. Нельзя не отдать дань уважения дороге, в которой нахожусь с самого детства. Она бывает разной: пыльной и пустынной, долгой и короткой, на машине и в маршрутке. Важно, чтобы за окнами проносились деревья, покрытые инеем, ветер колыхал камыши. Какого цвета мой дом? В этот раз он был синего. Лето давно прошло, а значит, впереди новое.

🎬 Добро пожаловать в Синематеку

Однажды вечером прошлого года мы с Джейн решили превратить наши длинные аудио-сообщения в дневники кино, синематеку. С тех пор мы вели закрытый канал на два человека, где аккуратно и прилежно документировали каждый кино-опыт.

За это время мы просмотрели французскую новую волну, подошли к Бергману и по-дилетантски обсудили много авторских и массовых фильмов.

Мы не критики и даже не учимся, мы просто любим кино и пишем о нем свободно. Сегодня мы решили открыть этот канал и впустить туда гостей. Так что приходите, мы будем рады!

Билет в Париж

Сегодня, 2 февраля 2024 года, я купила билет в Париж. Мне понадобилось на это 15 лет и целый вечер, чтобы решиться нажать на кнопку и запланировать один весенний выходной. Это самая короткая и самая длинная история в Чемодане.

Случай в трамвае

На днях в трамвае мне уступил место молодой человек. Удивительный случай в Будапеште. Я произнесла: “Что вы что вы, мне же всего лишь одну остановку”. Парень упрямо не сел. Ну, подумала я, можно и проехаться одну остановку сидя. Друг парня стал его упрекать, по-русски:

— Ара, она же сказала, что ей одну остановку!
— Да я же не понимаю венгерский.
— Ну она же по-английски сказала.

Ара промолчал. Я еду с отсутствующим лицом, мол, слушаю музыку, ничего не понимаю. Пришло время сходить, и оказалось, что выходить мне на следующей, то есть еще одна остановка.

Когда двери трамвая открылись, и я не вышла, друг прокричал:

— Ара, она нас наебала!

Если бы только Ара знал, что наебала я в первую очередь саму себя.

Прыжок Барбры

Вчера, смотря вручение Премии Гильдии киноактеров, я узнала, что в номинации lifetime achievement победила Барбра Стрейзанд. До последнего я была уверена, что награда посмертная.

Для ее объявления на сцену вышли Дженнифер Энистон и Брэдли Купер. Оба наперегонки перечисляли факты из ее биографии: Брэдли говорил о ее вкладе в индустрию, Дженнифер вспоминала, как однажды ей удалось поздороваться с Барброй в щеку. Очевидно, такого больше не произойдет, потому что ее с нами больше нет.

"Барбра проложила путь для многих женщин, она ломала стереотипы", — говорили они взахлеб. Зал был взбудоражен, камера крупным планом показывала Энн Хэттэуэй, которая еле сдерживала слезы.

Дальше шла вставка, где молодые актеры весело говорили: "Поздравляю, Барбра, ты заслужила". Я продолжала думать, что они так веселы, потому что так надо, ведь творческие люди не умирают — душа Барбры всегда будет с нами.

Но потом, о чудо, вышла Барбра, в перчатках, шляпе, в полном своем сознании, произнесла блестящую речь, вставила несколько шуток и изящно удалилась за кулисы. Я была в шоке, зал — в шоке [уверена, они тоже не знали].

Я прогуглила Барбру и оказалось, что ей 81 год — она старше на год Роберта Де Ниро и на 7 лет Мэрил Стрип.

Этот вечер невежества напомнил мне случай позапрошлого года, когда Годар покинул мир на 91-м году жизни, и многие были шокированы. В первую очередь тем, что он был жив, а он был жив, бодр и снимал кино до самых последних дней.

Видимо такое происходит с людьми, которые представляют какую-нибудь одну эпоху. Люди их часто оставляют там и больше не задаются вопросом, где они.

Барбара Стрейзанд мне всегда казалась где-то живущей в эпохе Вивьен Ли или Одри Хепберн, и вчера она в моей голове совершила прыжок из прошлого в в настоящее.

Положила на дно чемодана свой книжный обзор, который вышел в Central Asian Survey, британском научном журнале издательства Taylor & Francis, с рейтингом Q2.

Это большой день для Страшилы, который спустя годы таки натянул англосаксонскую шляпу!

О преподавании

Дорогая Джейн,

В прошлом году я завела себе папку “Гермиона и Министерство Магии”, в которой сохраняю письма, поздравления, комментарии и все когда-либо адресованные мне хорошие слова, чтобы в мрачные дни, когда Дементоры летят со смертельным поцелуем, бросить в лицо им мой архив и выкрикнуть “Экспекто Патронум”.

Сегодня я туда копировала комментарии студентов прошлого семестра. Самые хорошие, конечно же. Когда люди довольны, они редко пишут слова благодарности, но с удовольствием проявляют недовольство. Потому я бережно веду учет хороших слов: заношу в табличку и пересчитываю их время от времени, чтобы не испарились.

В первые годы мне желали приносить меньше дурацких заданий и не допускать ошибок в языке, а моим коллегам и по сей день желают всякого разного: исправить “битч фейс”, наладить личную жизнь, не быть скучными.

Преподавание — одно из благородных, но не самых благодарных занятий [я поняла это слишком поздно] и когда заканчивается курс, ты выложил все последние силы, проверил 250 домашних работ, ответил на все письма с паническими атаками, открывать форму обратной связи совершенно не хочется. Иногда анонимные комментарии могут ранить.

Когда я нехотя открыла ее сегодня и прокрутила комментарии от “ок” до “это мой самый лучший преподаватель” , среди полотна замелькало сообщение с заголовком “мой самый худший опыт”. Дальше шел целый абзац кровоизлияния о том, как я проверяла работы полтора месяца, не продлила дедлайн, а в конце наградила лучших студентов сертификатами. Сущее зло. Я даже поняла кто это: человек, который был недоволен своей оценкой и терроризировал меня в конце семестра длинными письмами (привет, Дементор!).

Сначала я расстроилась и захлопнула крышку ноутбука. Спустя пять минут мне пришла в голову мысль: “Ну что ж, дорогой студент, если я твой самый худший опыт в жизни, то я рада за твою жизнь”, ведь самое большое зло, которое я причинила — это поставила оценку “хорошо” вместо “замечательно”. Иногда это решает судьбу человека, но, надеюсь, это был не тот случай. Во всяком случае, меня уже прокляли.

Я провела в учебных заведениях 20 лет и встречала многих людей, которые плакали из-за оценки, злились, устраивали истерики, обращались в высшие инстанции, и всякий раз мне хотелось сначала хорошенько их отругать, но потом становилось ясно — на этом этапе жизни это их самая большая борьба и самый большой крах.

Напиши я себе письмо в прошлое, я бы на каждую свою неудачу сказала: “Пусть это будет твоим самым большим разочарованием”, намекая на то, что за этими последуют новые, серьезнее и изощреннее, но и удачи, интереснее и весомее.

Напиши я себе сейчас в настоящее, я бы сказала: “Люди — это сложные социальные существа, которые в первую очередь ищут подобных себе, и потому для кого-то мы будем мерзавцами, а для кого-то — подарком судьбы. А иногда все вместе и разом. Чтобы понять, мерзавец ты или нет, достаточно взглянуть на себя в зеркало. В тот момент, когда ты отведешь взгляд от отражения, это и будет конец.”

Дорогая Джейн,

Я работала с разными людьми, в разных местах и в разных странах, но нигде я не учусь тому, чему учусь, когда преподаю. Порой, мой голос перебивают сотни чужих, я пропускаю себя через Другого изо дня в день, это отнимает силы и кажется, что внутри образовывается зияющая пустота, но только в этой пустоте можно увидеть и услышать суть.

Она не всегда красивая, чаще уродливая, уязвимая и с большим количеством слабостей, но что-то мне подсказывает, что именно это нас делает людьми.

#письмаджейн #dearjane

Пожары

Женщина за соседним столиком в Лавке Караваевых вдруг прервала наш разговор. “Извините, но я услышала, что вы говорили про Сорбонну. Я жила 10 лет в Париже, я могла бы познакомить вас с друзьями.... А вы не хотите сходить в театр?”

Женщину кажется звали Елена, она была помощницей Калягина в театре Эт Сетера на Лубянке. Она была совсем худенькой и элегатной: на ней был черный свитер, у нее были тонкие длинные пальцы. В тот вечер она подарила нам билеты на “Пожары” — постановку ливанско-канадского режиссера Важди Муавада.

Это был мой первый театр в Москве. Я помню, как мы вышли ошеломленные. История Наваль поразила нас, мы шумно обсуждали постановку до самого общежития. В общежитии я села гуглить и нашла фильм Дени Вильнева, снятый на основе “Пожаров”. Долгое время я искала текст пьесы, но так и не смогла найти.

В последний день в Париже, в аэропорту Бове я зашла в книжный, чтобы посмотреть газеты и журналы. На самой нижней полке лежала книга размером в блокнот, покетбук, на обложке — Wajdi Mouawad, Incendies, Le Sang Des Promesses. Пожары. У меня замерло сердце.

Я уже не помню, в какой момент в моей жизни начался Париж. Это было очень давно, лет в 13-15, а может и раньше. Моя сестра рассказывала, что уже в 5 лет я говорила, что буду жить во французской деревне и делать сыр и вино.

Но “Пожары” стали одним из билетиков, входом в этот мир, пусть и с канадской стороны. Другой билет стоял слева, на стойке открыток, на меня смотрела ровно такая же карточка, которую мне привезла Джейн 6 лет назад — девочка, которая везет в коляске собаку. В ней Джейн писала, что Париж у каждого иной, в нем есть воздух и он прекрасен в своей неидеальности.

В Париже на каждом шагу меня поджидали эти якори. Они всплыли разом со всех сторон и замелькали перед глазами. Все вокруг было тем, о чем я читала, думала, видела в кино. Все дни у меня кружилась голова, были ватные ноги и совершенно слабое сердце. Д. сказала, что это синдром Стендаля — стресс от эстетических переживаний. Ему подвержены впечатлительные люди, происходящие из культурно-обедненных мест.

Я наконец чувствовала себя живой и забыла обо всем: о снова сломанном бойлере дома, о виде на жительство, которое нужно продлить, о статьях и о диссертации, которую нужно дописать. Все стало маленьким по сравнению с тем большим, что окружало меня. Это были огромные куски паззла, которые я искала так много лет.

Оно не вмещалось и выливалось по краям. В моменте мне казалось, что от такого количества эмоций можно сойти с ума. Мой мозг разрывался, в моем сердце были пожары: я смеялась, когда пошел град, и ветер сломал мой зонт на набережной у Сены, я плакала в музее Орсе и на обратном пути в Будапешт. Я была тем восторженным псом, который бегал и задыхался от счастья, 5-летним ребенком, которого выпустили в большой мир. Большой мир, который его принял. Большой мир, в который обязательно нужно вернуться, но уже с храбрым и сильным сердцем.

Дождливый день в Париже

“You get yourself some rain, not just a drizzle. But some honest-to-goodness rain! The rain is very important. Because that's when Paris smells its sweetest”

(Sabrina, 1954)

Дорогая Джейн,

Героиня Одри Хепберн в “Сабрине“ говорила, что в Париже нужно непременно попасть под дождь, не под дождичек, а самый настоящий дождь. Я попала под такой 5 раз и 1 раз — под град. Парижский план перевыполнен.

К вечеру второго дня я промерзла до костей, джинсы впитали влагу, а пальто стало тяжелее на полкило. Я забежала в пекарню Chez Meunier и купила длиннющий багет, с которым бежала до отеля. Багет немного промок, но я с удовольствием съела его прямо в кровати, грея ноги под одеялом и запивая кофе. За кофе последовал шоколадный эклер. Это был мой ужин.

Дня три я мерзла в комнате и только перед отъездом обнаружила, что можно было включить батареи. Из-за этого в комнате отдавало сыростью, но зато в прохладе спалось отлично. К тому же у меня была удобная кровать и хороший вид из окна — закрытый куаффер и шаркютри. А еще в комнате у меня была раковина. Это чтобы не выходя из комнаты чистить зубы и умываться. Люкс!

Я почти не фотографировала себя, пыталась запечатлеть город, сняла с десяток видео светящейся Эйфелевой башни, парижских улиц и полицейских на конях. С первого дня я посматривала на фотобудку в метро и на третий день отважилась и сделала настоящее фото на память. Представляешь, эти фотоматоны работают с 1936 года! Так что отправляю тебе фото дождливого Парижа и карточку, которую выплюнул мне старый фотоматон за 3 евро на станции Маркса Дормуа. Кажется, это мой лучший фотосет.

#письмаджейн #dearjane

Дневник «ученой»

12 Апреля 2024

Сегодня мою маму спросили, вышла ли я замуж. Мама ответила: «Она вышла замуж за Науку».

Наука не в курсе, что у нас с ней…кхм…семья. Поэтому однажды в дверь постучат люди в черных плащах и обвинят меня в обмане, ведь Наука никогда официально не брала меня в жены.

Я буду кричать, что это брак, одобренный на небесах, «да как вы смеете, я отдала ей лучшие годы жизни, молодость и красоту, я буду жаловаться в высшие инстанции», а затем внезапно проснусь на кухне деревенского дома в Провансе, где я пеку булочки для местной пекарни. Булочки, конечно же, сгорели.

Я выдохну и подумаю: «Как хорошо, что я никогда не занималась этой вашей Наукой» и отдам булочки курам, но затем снова проснусь, уже за компьютером и пойму, что надо переписывать статью и готовить лекции на понедельник.

П.С. На всякий случай лучше держаться подальше от людей в черных плащах и следить за булочками.

Майорка

В аэропорт я люблю приезжать за 4 часа, садиться напротив табло и изучать расписание полетов. Среди всех направлений всегда есть то, на которое бы я обменяла билет или по ошибке села в другой самолет, если бы такая возможность была. Обычно это всегда Париж, но в тот день глаз зацепился за Пальма-де-Майорку. Помнишь, Жаклин из “Кафе утраченной молодости”, которая говорила, что непременно уедет на Майорку? Интересно, что с ней стало?

Однажды мне рассказывали историю человека, который грустил и пил в аэропорту, потом встретил моего друга, который ехал в Москву и по счастливому стечению обстоятельств попадал на мой день рождения. Человек сказал: “А давай я с тобой”, взял билет и уехал. Такие люди меня всегда поражали.

Перед отъездом домой я встретилась с доктор Агнес. В этом году она была назначена лидером курса, который я преподаю. Я попросила встретиться и рассказать как так вышло, что она преподавала в Саудовской Аравии, Японии, Южной Африке. Как это возможно, прожить вот такую жизнь и могу ли я сделать то же самое?

Это было раннее лето. Мы долго ждали наш кофе на террасе, скатерть все норовила улететь из-за холодного ветра, идущего с Дуная. Доктор Агнес закурила, затем лукаво произнесла: “Дарлинг, путешествовать без денег — это большое искусство. Мы с мужем ни разу в жизни не устраивали себе вакейшн. Мы увидели мир через конференции и работу”.

“Это же то, чем я занимаюсь сейчас!” — воскликнула я радостно, с надеждой, но домой вернулась со смешанными чувствами и на всякий случай записала в блокноте все локации, в том числе и Майорку.

Что вы думаете о Каджи-Сае? Я думаю, он похож на Припять. Вымерший город. Там нет ни души, особенно зимой. Только пыльная бесконечная дорога и пустые дома, в которых гуляет ветер.

В Каджи-Сае время течет медленнее. Вокруг пустошь, мы стоим на холме, отпиваем горький кофе из термоса, закусываем сникерсом. Все вдруг мельчает, тревоги растворяются в пространстве. Есть только ты, большая дорога, за ней — озеро, сливающееся с небом. Глаз не пытается зацепиться за объекты и цвета, потому что их всего несколько: сумеречный голубой, пыльный оранжевый, землистый. Цвета большой меланхолии, которая поглощает тревогу.

Жизнь состоит из мелких тревог, что пожирают нас каждый день. Сдать отчет, написать имейл, подать документы, вызвать электрика, заплатить за счета. За последние месяцы, годы мелкие тревоги сожрали большую половину меня. В начале она была маленькая, но она росла изо дня в день, кормясь мелкими тревогами. Теперь она стала огромной. Ей нужно все больше и больше пищи. Она занимает пространство дома, вышла до трамвайной обстановки, сидит в аудитории. Все вокруг запятнано ей, и другим больше нет места.

В Каджи-Сае ее не было. Даже если бы она добралась, ее бы поглотило большое и соленое озеро. Ее бы поглотила большая тоска и меланхолия. Она бы побоялась моего друга, с которым мы бродим весь день, не делаем ничего, грызем семечки и запиваем колой. Она уменьшается, уходит, забивается в угол и смотрит на нас с ревностью, когда мы смотрим дурацкий концерт и пытаемся ножкой стола открыть лимонад. Бутылка разбивается, мы смеемся, убираем осколки, моем пол и пьем в итоге черный чай. Нас двое, и мы можем противостоять ей.

Тревога всегда расправляется с нами по отдельности.

Копчиковая медуза

— Сколько было вашей матери, когда она родила вас?
— 32, а что?
— А вам сколько?
— 32
— И что вы сделали?
— Я рожаю диссертацию, сэр
— Ну-с, рожайте, да побыстрее

Сегодня утром на пробежке я думала, почему мне так тяжело вздохнуть полной грудью и что нужно изменить в жизни: себя, пространство, одежду, город, страну, ход мыслей. Отчего же так тяжело дышать?

Придя домой, легла на йога-мат делать растяжку, избавиться от ощущения натянутости. Проходит минут 15, в нижней части позвоночника шевелится что-то — морской узел, обросший водорослями. Внезапно с копчика отскакивает медуза, а с ней же осьминог, захвативший позвоночник. Клапан открывается, зажигается свет, по телу проносится что-то похожее на волну, в голову ударяет кислород.

Проблема оказалась не экзистенциальной: дышать трудно было физически, буквально, без метафор. Так бывает: плачешь от разрывающей красоты, оказывается, что плохо спал, не можешь дышать — зажало позвоночник.

Много лет назад я читала “Тошноту” Сартра, и меня все не покидало ощущение, что у него, возможно, были проблемы с желудком или желчным пузырем. Сегодня снова об этом вспомнила и подумала, как бы выглядел мир со здоровыми писателями, и что бы стало с литературой.

Эпизод №. Возвращение домой

“Без любви, без родины, без жены”

(“Улисс”, Д. Джойс)

Cher Ami,

Сегодня я возвращаюсь из Парижа. Странствие мое длилось не слишком долго, но дольше чем странствие Блума. Если то был один бесконечный день 16 июня, начавшийся с похорон, у меня было конечных два с половиной, начавшихся с рождения, точнее пере-рождения. Моего собственного, когда спустя 15 с лишним лет и полдня я вывел себя на дневной свет. И вот он я, в лучах города П.!

Жизнь моя после прежней уже не будет. А даже если и будет, не буду прежним я. Этот я уже не тот я, что пересек воздушную границу и увидел вершину башни [я никогда больше не буду так счастлив]. Вонзилась в самое сердце и образовала в ней дыру, которую уже не заделать другой. Сколько нужно башен, чтобы заменить одну?

Но путь мой продолжается. Я лечу, еду, бегу, иду. Даже когда стою или лежу дома, закрыв все ставни. Когда сижу на холодном камне площади Сорбонны, ожидая, что сейчас на меня снизойдет мудрость, которую окончательно растерял в дороге. Стою в фуникулере, поднимающем меня на вершину Монмартра, на Сакре-Кёр. В автобусе, везущем меня из города П. Не двигаюсь я, а мысль моя несет меня уже в другое измерение.

Домой. То есть в место, что сейчас называю домом, за неимением настоящего. Место моего быта, более или менее безопасного, в которое возвращаюсь вот уже четвертый год. А дома меня ждет кто? Никто. Дома? Я.

Странствия меняют нас. Да. Нет. Я возвращаюсь другим каждый раз. И все же, это все тот же я, что идет и пинает листья на проспекте Мира после школы и замерзшими пальцами ест эклер. Я возвращаюсь не в другой город, я возвращаюсь к себе в другом городе. К тому, что был до города П. и пинал листья на острове Маргит, между Будой и Пештом.

Напоследок, в городе П. незнакомец мне дал подержать птицу. Маленькую, хрупкую, теплую, совсем птенец, тонкие ножки, сердце бешено билось. Ее хотелось прижать, но она немедленно ускользнула, как шелковый платок сквозь пальцы в ветреный день. Ее звали не помню как, что-то на Л. Как любовь.

Вместо птицы в ладони я везу в горле ежа. Моего вечного друга. Пускай его зовут Улисс.