Такие дела
Спустя год я возвращаю "Чемодан" и чувствую, что нужно объясниться перед читателями. Тогда я объявила, что пойду писать книги или истории в Нью-Йоркер, либо просто буду жить жизнь.
Книгу я не написала, но почтовый адрес Нью-Йоркера у меня на всякий случай хранится. Тогда, после долгой пандемии, за которой последовала война, меньше всего хотелось рассказывать истории и писать о себе. Поэтому полгода я была в обнулении и цифровом детоксе, а потом занималась наукой: писала научные статьи, преподавала студентам, бегала три раза в неделю и разговаривала с живыми людьми. Второй пункт вроде как выполнен.
В какой-то момент стало ясно — за год я полностью разучилась писать, а вместе с этим и чувствовать, а последнее очень важно, чтобы эту жизнь жить. Потому я вернула это пространство, восстановила с десяток историй прошлых лет, которые сохранились на гугл-диске (и теперь жду, что придут новые). И пусть уже нет ни той меня, ни тех историй, ни тех городов, ни любви к оным, но есть новая старая я и тот же чемодан, что катится по городам.
П.С. Тысячу раз жалела и каялась. Не об удаленных историях, а об особенной атмосфере понимания и людях, которые меня тихо читали 🤍
Спустя год я возвращаю "Чемодан" и чувствую, что нужно объясниться перед читателями. Тогда я объявила, что пойду писать книги или истории в Нью-Йоркер, либо просто буду жить жизнь.
Книгу я не написала, но почтовый адрес Нью-Йоркера у меня на всякий случай хранится. Тогда, после долгой пандемии, за которой последовала война, меньше всего хотелось рассказывать истории и писать о себе. Поэтому полгода я была в обнулении и цифровом детоксе, а потом занималась наукой: писала научные статьи, преподавала студентам, бегала три раза в неделю и разговаривала с живыми людьми. Второй пункт вроде как выполнен.
В какой-то момент стало ясно — за год я полностью разучилась писать, а вместе с этим и чувствовать, а последнее очень важно, чтобы эту жизнь жить. Потому я вернула это пространство, восстановила с десяток историй прошлых лет, которые сохранились на гугл-диске (и теперь жду, что придут новые). И пусть уже нет ни той меня, ни тех историй, ни тех городов, ни любви к оным, но есть новая старая я и тот же чемодан, что катится по городам.
П.С. Тысячу раз жалела и каялась. Не об удаленных историях, а об особенной атмосфере понимания и людях, которые меня тихо читали 🤍
❤14❤🔥4
Габика
В марте у меня перестал работать водонагреватель. В подъезде к весне решили обновить электрические сети, и сначала у меня перегорела стиральная машинка, а потом и бойлер.
Со стиральной машинкой была отдельная история. Я позвала мастера, он разобрал машинку, забрал материнскую плату и канул в лету. Мастер сначала обещал принести ее завтра, а когда завтра продлилось две недели, заблокировал меня в Фейсбуке и перестал отвечать на звонки. Я мысленно попрощалась с машинкой и сказала хозяйке, мол, такие дела, придется покупать новую.
И тут сломался бойлер. Не было печали.
Чтобы снова не быть обманутой, я попросила помощи Миртилл, хозяйки квартиры, которая живет в Италии. Миртилл — хозяйка мечты. За три года она приходила домой один раз. Всякий раз, когда я отправляю ей деньги, она пишет лаконичное «Ок» и никогда меня не беспокоит. Но есть нюанс: все бытовые проблемы я решаю сама.
Миртилл отправила мне в помощь консьержку Габику (Габи, значит Габриэлла), маленькую женщину лет 65, которая живет на первом этаже и ни слова не говорит по-английски, а я, естественно, по-венгерски.
С Габикой я обычно здоровалась на лестничной площадке, и на мое «Йо напот киванок» («Добрый день»), она говорила пару фраз про свой день, вручала письма из почты, непременно заканчивала это все «Пуси пуси» и отправляла воздушные поцелуи. По-венгерски «Пуси» значит «Целую» (Не путать с английским «Пусси»).
Каждый день на протяжении двух недель Габика приводила домой новых мастеров, которые проверяли все провода в квартире и говорили: «Все окей, вечером будет вода». Наступал вечер, и вода не появлялась. Габика закатывала глаза, возмущалась по-венгерски, обещала привести нового электрика, говорила: «Пуси пуси» и уходила к себе на первый этаж.
Разговаривали мы через гугл-транслейт и бегали друг к другу с первого этажа на четвертый, с четвертого на первый. Три раза в день она приходила проверять воду, охала и уходила. Габика негодовала по-венгерски, я же — по-английски и по-русски.
После того, как у меня дома побывали все электрики района, ситуация начала проясняться. Оказалось, что проблемы были в трех разных местах: сначала из-за скачков напряжения перегорел тэн, потом у меня выбило коробку электропередач, и ко всему вдобавок в подъезде повредили провода, ведущие в мою квартиру.
Когда все починили, и бойлер наконец заработал, я пошла праздновать это дело в душ. Из бойлера полилась вода комнатной температуры. Я снова отправилась к Габике. На сей раз оказалось, что мне просто не настроили температуру воды. Когда же выровняли температуру, образовалась новая проблема: в котельной прорвало трубу.
Когда Габика, охая, поднялась в пятый раз, чтобы сообщить новость, я заметила ее перевязанную руку.
«Что с вами произошло?» — спросила я. Габика вдруг расплакалась. Гугл транслейт с опозданием выдал: «У-ме-ня-рак-гру-ди».
Незадолго до всей возни с бойлером Габике отрезали грудь. Она говорила, говорила, говорила и плакала. Я отключила гугл-транслейт, потому что вдруг начала понимать ее без перевода.
Я не знала, что можно сделать в эту минуту. Можно ли подобрать слова для человека, у которого разбито сердце и тело, и какой в мире переводчик и искусственный интеллект смогут передать сопереживание соседу, что в своей борьбе со смертью переживает за другого, который не моется две недели.
Я крепко обняла Габику. Она вдруг стала еще меньше, чем была, но ее сердце заполнило все пространство дома. Дома, который держится на ней. Все электрические сети, котельная и маленький сад во внутреннем дворе, где она выращивает цветы, в эту минуту склонились перед ней. Бойлер был забыт.
Спустя минуту она собралась, утерла слезы, сказала снова: «Пуси пуси» и пошла домой. Я прокричала ей вслед: «Все будет хорошо! Не сдавайтесь». Из уезжающего лифта донесся ответ. Гугл-траслейт машинным голосом озвучил: «Я-не-сдамся».
В тот вечер из бойлера полилась горячая вода.
В марте у меня перестал работать водонагреватель. В подъезде к весне решили обновить электрические сети, и сначала у меня перегорела стиральная машинка, а потом и бойлер.
Со стиральной машинкой была отдельная история. Я позвала мастера, он разобрал машинку, забрал материнскую плату и канул в лету. Мастер сначала обещал принести ее завтра, а когда завтра продлилось две недели, заблокировал меня в Фейсбуке и перестал отвечать на звонки. Я мысленно попрощалась с машинкой и сказала хозяйке, мол, такие дела, придется покупать новую.
И тут сломался бойлер. Не было печали.
Чтобы снова не быть обманутой, я попросила помощи Миртилл, хозяйки квартиры, которая живет в Италии. Миртилл — хозяйка мечты. За три года она приходила домой один раз. Всякий раз, когда я отправляю ей деньги, она пишет лаконичное «Ок» и никогда меня не беспокоит. Но есть нюанс: все бытовые проблемы я решаю сама.
Миртилл отправила мне в помощь консьержку Габику (Габи, значит Габриэлла), маленькую женщину лет 65, которая живет на первом этаже и ни слова не говорит по-английски, а я, естественно, по-венгерски.
С Габикой я обычно здоровалась на лестничной площадке, и на мое «Йо напот киванок» («Добрый день»), она говорила пару фраз про свой день, вручала письма из почты, непременно заканчивала это все «Пуси пуси» и отправляла воздушные поцелуи. По-венгерски «Пуси» значит «Целую» (Не путать с английским «Пусси»).
Каждый день на протяжении двух недель Габика приводила домой новых мастеров, которые проверяли все провода в квартире и говорили: «Все окей, вечером будет вода». Наступал вечер, и вода не появлялась. Габика закатывала глаза, возмущалась по-венгерски, обещала привести нового электрика, говорила: «Пуси пуси» и уходила к себе на первый этаж.
Разговаривали мы через гугл-транслейт и бегали друг к другу с первого этажа на четвертый, с четвертого на первый. Три раза в день она приходила проверять воду, охала и уходила. Габика негодовала по-венгерски, я же — по-английски и по-русски.
После того, как у меня дома побывали все электрики района, ситуация начала проясняться. Оказалось, что проблемы были в трех разных местах: сначала из-за скачков напряжения перегорел тэн, потом у меня выбило коробку электропередач, и ко всему вдобавок в подъезде повредили провода, ведущие в мою квартиру.
Когда все починили, и бойлер наконец заработал, я пошла праздновать это дело в душ. Из бойлера полилась вода комнатной температуры. Я снова отправилась к Габике. На сей раз оказалось, что мне просто не настроили температуру воды. Когда же выровняли температуру, образовалась новая проблема: в котельной прорвало трубу.
Когда Габика, охая, поднялась в пятый раз, чтобы сообщить новость, я заметила ее перевязанную руку.
«Что с вами произошло?» — спросила я. Габика вдруг расплакалась. Гугл транслейт с опозданием выдал: «У-ме-ня-рак-гру-ди».
Незадолго до всей возни с бойлером Габике отрезали грудь. Она говорила, говорила, говорила и плакала. Я отключила гугл-транслейт, потому что вдруг начала понимать ее без перевода.
Я не знала, что можно сделать в эту минуту. Можно ли подобрать слова для человека, у которого разбито сердце и тело, и какой в мире переводчик и искусственный интеллект смогут передать сопереживание соседу, что в своей борьбе со смертью переживает за другого, который не моется две недели.
Я крепко обняла Габику. Она вдруг стала еще меньше, чем была, но ее сердце заполнило все пространство дома. Дома, который держится на ней. Все электрические сети, котельная и маленький сад во внутреннем дворе, где она выращивает цветы, в эту минуту склонились перед ней. Бойлер был забыт.
Спустя минуту она собралась, утерла слезы, сказала снова: «Пуси пуси» и пошла домой. Я прокричала ей вслед: «Все будет хорошо! Не сдавайтесь». Из уезжающего лифта донесся ответ. Гугл-траслейт машинным голосом озвучил: «Я-не-сдамся».
В тот вечер из бойлера полилась горячая вода.
❤🔥18❤4💔2
Дорогая Джейн
Дорогая Джейн,
в Будапеште наступила осень и выходные. На днях у меня закончились деньги. Университет не заплатил мне за преподавание, так что пришлось одолжить. Хорошо, что я почти все выходные провожу дома. Поэтому суббота моя прошла в кино-марафоне. Три фильма за день — продуктивный вечер. Воскресенье выдалось менее продуктивным. Я почти ничего не делала, за исключением того, что прочла пару десяток страниц «Бредовой работы» и приготовила себе завтрак. Остаток дня прошел в бессознательности, причем в такой, что к вечеру пришлось себя выгнать на улицу.
В 11-м районе Будапешта есть кофейня «Келет» — место, где обитают интеллектуалы и хипстеры: девочки с шопперами, мужчины в очках, которых окружают книжные полки. Мне нравится 11-й район, там тихо и много галерей. С «Келет» меня познакомил человек, с которым я пошла на свидание. С тех пор мы больше не виделись, хоть и приятно поболтали, но место осталось за мной. Я закинула в сумку Янагихару, ноутбук, тетрадь и ручки. Я не знала, что я хочу там делать: писать рассказ, читать книгу или спрягать французские глаголы. В итоге я взяла все и отправилась пить чай, который трансформировался во фрёч.
В Будапеште вино разбавляют минеральной водой. Во Франции это называют Жаклин, в Германии — Шорле, в Венгрии — Фрёч. Я пью фрёч за деревянным столиком и пишу тебе письмо. Люди здесь приятные. Наверняка ведут интеллектуальные беседы, но я не понимаю ни слова. За соседним столом примостилась молодая пара. Она — с большими глазами, у него — вьющиеся волосы, оба в черных пальто. Очень молодые и красивые. Скорее красивые, от того, что молодые. Они могли бы жить в Париже и сниматься у Годара, если бы он не умер. Мы бы тоже могли сниматься у Годара, если бы он не умер. Если бы мы жили в Париже.
Мне кажется есть города, в которые можно приехать несколько раз, и в каждый новый приезд город обновляется и обнажает перед тобой новые стороны. Есть города, в которые можно приехать только один раз, и никакой второй, третий и четвертый приезд не изменит ничего и не будет значимым как первый. И есть города, в которые не можешь приехать, даже когда ты уже там. Сколько бы я ни приезжала, мне так и не удалось приехать в Будапешт. Этот город так и остался мне чужим. Города ведь как люди. Иногда вы настолько разные, что вам просто не суждено быть вместе.
В последние дни я подумываю о том, что мне нужно перестать стараться приехать и, возможно, уехать. В любом случае пока я здесь, я жду тебя на Рождество, хоть и не совсем верю в то, что ты доберешься. В последнюю твою попытку приезда началась война, а до нее была пандемия. Никогда бы не подумала, что мы будем жить в это время, что это может случиться с нами, не с героями Ремарка. Но я верю в нашу встречу и говорю тебе «Висонтлааташра». Это значит «До встречи» с венгерского. Знаю, что она непременно состоится.
П.С. С этого дня я буду писать тебе длинные письма. Раз в месяц. Кто знает, может быть я стану писательницей и когда-нибудь даже выпущу книгу.
#письмаджейн #dearjane
'09'22
Дорогая Джейн,
в Будапеште наступила осень и выходные. На днях у меня закончились деньги. Университет не заплатил мне за преподавание, так что пришлось одолжить. Хорошо, что я почти все выходные провожу дома. Поэтому суббота моя прошла в кино-марафоне. Три фильма за день — продуктивный вечер. Воскресенье выдалось менее продуктивным. Я почти ничего не делала, за исключением того, что прочла пару десяток страниц «Бредовой работы» и приготовила себе завтрак. Остаток дня прошел в бессознательности, причем в такой, что к вечеру пришлось себя выгнать на улицу.
В 11-м районе Будапешта есть кофейня «Келет» — место, где обитают интеллектуалы и хипстеры: девочки с шопперами, мужчины в очках, которых окружают книжные полки. Мне нравится 11-й район, там тихо и много галерей. С «Келет» меня познакомил человек, с которым я пошла на свидание. С тех пор мы больше не виделись, хоть и приятно поболтали, но место осталось за мной. Я закинула в сумку Янагихару, ноутбук, тетрадь и ручки. Я не знала, что я хочу там делать: писать рассказ, читать книгу или спрягать французские глаголы. В итоге я взяла все и отправилась пить чай, который трансформировался во фрёч.
В Будапеште вино разбавляют минеральной водой. Во Франции это называют Жаклин, в Германии — Шорле, в Венгрии — Фрёч. Я пью фрёч за деревянным столиком и пишу тебе письмо. Люди здесь приятные. Наверняка ведут интеллектуальные беседы, но я не понимаю ни слова. За соседним столом примостилась молодая пара. Она — с большими глазами, у него — вьющиеся волосы, оба в черных пальто. Очень молодые и красивые. Скорее красивые, от того, что молодые. Они могли бы жить в Париже и сниматься у Годара, если бы он не умер. Мы бы тоже могли сниматься у Годара, если бы он не умер. Если бы мы жили в Париже.
Мне кажется есть города, в которые можно приехать несколько раз, и в каждый новый приезд город обновляется и обнажает перед тобой новые стороны. Есть города, в которые можно приехать только один раз, и никакой второй, третий и четвертый приезд не изменит ничего и не будет значимым как первый. И есть города, в которые не можешь приехать, даже когда ты уже там. Сколько бы я ни приезжала, мне так и не удалось приехать в Будапешт. Этот город так и остался мне чужим. Города ведь как люди. Иногда вы настолько разные, что вам просто не суждено быть вместе.
В последние дни я подумываю о том, что мне нужно перестать стараться приехать и, возможно, уехать. В любом случае пока я здесь, я жду тебя на Рождество, хоть и не совсем верю в то, что ты доберешься. В последнюю твою попытку приезда началась война, а до нее была пандемия. Никогда бы не подумала, что мы будем жить в это время, что это может случиться с нами, не с героями Ремарка. Но я верю в нашу встречу и говорю тебе «Висонтлааташра». Это значит «До встречи» с венгерского. Знаю, что она непременно состоится.
П.С. С этого дня я буду писать тебе длинные письма. Раз в месяц. Кто знает, может быть я стану писательницей и когда-нибудь даже выпущу книгу.
#письмаджейн #dearjane
'09'22
❤14❤🔥2
Долгое время я расхаживала в своей англосаксонской шляпе и боялась в ней выйти из дома. Но жизнь слишком коротка, чтобы не показывать миру разные шляпы, пусть даже они большие и из них торчит солома.
Когда я сказала Джейн, что у меня есть рассказ, который был написан на английском и пора бы его перевести на русский, она воскликнула: «А почему бы не опубликовать его на английском?!»
И вот он сегодня здесь.
Когда я сказала Джейн, что у меня есть рассказ, который был написан на английском и пора бы его перевести на русский, она воскликнула: «А почему бы не опубликовать его на английском?!»
И вот он сегодня здесь.
❤🔥6
Saturday | Суббота
We met at a Chinese tea house not far from Kalvin Square on Pushkin Street. Men meeting an Asian woman in Europe, always choose a tea house for a date.
“Is it because I am Asian?” - I would always ask.
They would learn later that I prefer coffee shops.
We met at a Chinese tea house not far from Kalvin Square on Pushkin Street. Men meeting an Asian woman in Europe, always choose a tea house for a date.
“Is it because I am Asian?” - I would always ask.
They would learn later that I prefer coffee shops.
Telegraph
Saturday
We met on Friday, split up the next Saturday, and never met again. When I first came to Budapest, it seemed very small. After gigantic Moscow, packed with 14 million people running their everyday marathons across the city, waiting for hours in traffic jams…
❤🔥8💔4❤3
Семмельвейс
В марте у меня разболелись зубы. Все жевательные. Сначала я по-детски надеялась на то, что поболит и пройдет. Потом я стала жевать передними. Когда боль стала отдавать в голову и вызывать невроз, я начала думать о том, как жили древние люди без возможности лечить зубы: вырывали ли они их себе сами, прикладывали ли подорожник, что использовали в качестве анестезии.
В дружеском чате мне ответили, что древние люди жили до 30 лет, и у них были приоритеты посерьезнее чем зубы.
Поскольку страховка моя не покрывает лечение зубов, я решила практиковать стоицизм. Потом я вспомнила, что перед приездом в Будапешт я смотрела на ютубе видео о жизни в Венгрии. В нем рассказывали о медицинском университете Семмельвейс, где студентов сразу бросают на практику, поэтому первые этажи университета — это клиника, где можно бесплатно родить и вылечиться от всех болезней.
Оно-то мне и нужно было. Я набралась храбрости и отправилась в Семмельвейс. Меня сразу же приняли и отвели в кабинет — огромный опенспейс с креслами и оборудованием из 90-х, где проверяли всех сразу.
Надо мной склонились 4 студента и стали осматривать:
— Хм, на что жалуетесь?
— Да вот зубы болят, пломбы стерлись наверное и кариес
— Вы так думаете?
Одна из студенток, постучав на одну пломбу, одобряюще произнесла: «Вери профешнл». Постучав по-другому зубу сказала: «Я думаю, это кариес». Все согласились.
Пришел врач, ему выдали полный отчет, после чего сказали, что зубы, которые болят, совершенно здоровы. Он принес холодный спрей, распылил на кусочек ваты и приложил ее к зубам. Я заныла. Все сказали: «Аха, чувствительные зубы!»
Было решено, что две пломбы нужно заменить, а с остальным можно как-нибудь прожить.
Через неделю меня приняла одна из студенток, Мужан, из Ирана. Она проводила меня в другой опенспейс, где работало человек 50. Жужжали бор-машины, бегали студенты, а на фоне играло радио 2000-х и пел Эминем.
Мужан дала подписать бумаги на венгерском. Это было согласие на то, что я сама несу ответственность за свое здоровье и согласна с тем, что меня лечат недоучившиеся студенты.
Ну что же, жизнь такова: сам за себя не понесешь ответственность, никто не понесет.
Затем пришла врач. «Вам нужен укол?» — спросила она. «Анестезия вы имеете в виду? Да, да, конечно». Врач склонилась, засунула шприц мне в рот, но он выскочил из пальцев и половина анестезии вылилась мне в полость и брызнула ей на очки.
В этот момент до меня дошло: если мне не могут сделать укол, то точно бор-машиной проткнут челюсть, и я как в ужастиках пойду домой с кровавым ртом и буду сама ответственной за свою жизнь.
Не то чтобы я верую в бога, но я стала вдруг молиться. Мужан стала спиливать старую пломбу и повесила слюноотвод, который все время спадал.
«Вы простите, сегодня много людей, поэтому у меня нет ассистента», — сказала она. «Да что вы, да что вы, давайте я подержу», — сказала я и держала слюноотвод до самого конца всей процедуры. «Как хорошо, что я не рожаю», — думала я.
На другой день мне решили делать вторую пломбу. На сей раз орудовал коллега Мужан, очень уверенный в себе молодой человек, который бодро все спиливал и замазывал. Когда анестезия прошла, я нащупала языком дыру в верхней части полости. Все-таки проткнули!
Я искренне поблагодарила их обоих и пообещала себе, что на этом все, я не вернусь в Семмельвейс. С другой стороны я сочувствовала студентам и думала, что они должны на ком-то учиться, медицина — развиваться, и что я вообще хочу за бесплатно.
Через неделю пломба упала, и мне снова пришлось идти ее переделывать. Так я и хожу теперь в Семмельвейс, лечу зубы под Эминема, держу свой слюноотвод и делаю вклад в развитие венгерской медицины.
——
Кстати, оказалось, что Семмельвейс, Игнац Филипп, именем которого и назван университет — знаменитый венгерский врач-акушер, который обнаружил причины родильной горячки, снизил смертность рожениц и внедрил практику мытья рук и инструментов хлоркой. Так что, наверное, все-таки нужно было рожать в Семмельвейсе, а не лечить зубы.
Но так уж и быть, оставим это на следующий раз.
В марте у меня разболелись зубы. Все жевательные. Сначала я по-детски надеялась на то, что поболит и пройдет. Потом я стала жевать передними. Когда боль стала отдавать в голову и вызывать невроз, я начала думать о том, как жили древние люди без возможности лечить зубы: вырывали ли они их себе сами, прикладывали ли подорожник, что использовали в качестве анестезии.
В дружеском чате мне ответили, что древние люди жили до 30 лет, и у них были приоритеты посерьезнее чем зубы.
Поскольку страховка моя не покрывает лечение зубов, я решила практиковать стоицизм. Потом я вспомнила, что перед приездом в Будапешт я смотрела на ютубе видео о жизни в Венгрии. В нем рассказывали о медицинском университете Семмельвейс, где студентов сразу бросают на практику, поэтому первые этажи университета — это клиника, где можно бесплатно родить и вылечиться от всех болезней.
Оно-то мне и нужно было. Я набралась храбрости и отправилась в Семмельвейс. Меня сразу же приняли и отвели в кабинет — огромный опенспейс с креслами и оборудованием из 90-х, где проверяли всех сразу.
Надо мной склонились 4 студента и стали осматривать:
— Хм, на что жалуетесь?
— Да вот зубы болят, пломбы стерлись наверное и кариес
— Вы так думаете?
Одна из студенток, постучав на одну пломбу, одобряюще произнесла: «Вери профешнл». Постучав по-другому зубу сказала: «Я думаю, это кариес». Все согласились.
Пришел врач, ему выдали полный отчет, после чего сказали, что зубы, которые болят, совершенно здоровы. Он принес холодный спрей, распылил на кусочек ваты и приложил ее к зубам. Я заныла. Все сказали: «Аха, чувствительные зубы!»
Было решено, что две пломбы нужно заменить, а с остальным можно как-нибудь прожить.
Через неделю меня приняла одна из студенток, Мужан, из Ирана. Она проводила меня в другой опенспейс, где работало человек 50. Жужжали бор-машины, бегали студенты, а на фоне играло радио 2000-х и пел Эминем.
Мужан дала подписать бумаги на венгерском. Это было согласие на то, что я сама несу ответственность за свое здоровье и согласна с тем, что меня лечат недоучившиеся студенты.
Ну что же, жизнь такова: сам за себя не понесешь ответственность, никто не понесет.
Затем пришла врач. «Вам нужен укол?» — спросила она. «Анестезия вы имеете в виду? Да, да, конечно». Врач склонилась, засунула шприц мне в рот, но он выскочил из пальцев и половина анестезии вылилась мне в полость и брызнула ей на очки.
В этот момент до меня дошло: если мне не могут сделать укол, то точно бор-машиной проткнут челюсть, и я как в ужастиках пойду домой с кровавым ртом и буду сама ответственной за свою жизнь.
Не то чтобы я верую в бога, но я стала вдруг молиться. Мужан стала спиливать старую пломбу и повесила слюноотвод, который все время спадал.
«Вы простите, сегодня много людей, поэтому у меня нет ассистента», — сказала она. «Да что вы, да что вы, давайте я подержу», — сказала я и держала слюноотвод до самого конца всей процедуры. «Как хорошо, что я не рожаю», — думала я.
На другой день мне решили делать вторую пломбу. На сей раз орудовал коллега Мужан, очень уверенный в себе молодой человек, который бодро все спиливал и замазывал. Когда анестезия прошла, я нащупала языком дыру в верхней части полости. Все-таки проткнули!
Я искренне поблагодарила их обоих и пообещала себе, что на этом все, я не вернусь в Семмельвейс. С другой стороны я сочувствовала студентам и думала, что они должны на ком-то учиться, медицина — развиваться, и что я вообще хочу за бесплатно.
Через неделю пломба упала, и мне снова пришлось идти ее переделывать. Так я и хожу теперь в Семмельвейс, лечу зубы под Эминема, держу свой слюноотвод и делаю вклад в развитие венгерской медицины.
——
Кстати, оказалось, что Семмельвейс, Игнац Филипп, именем которого и назван университет — знаменитый венгерский врач-акушер, который обнаружил причины родильной горячки, снизил смертность рожениц и внедрил практику мытья рук и инструментов хлоркой. Так что, наверное, все-таки нужно было рожать в Семмельвейсе, а не лечить зубы.
Но так уж и быть, оставим это на следующий раз.
❤13😱5😁2
Из самых глубин забвения
На фоне дискуссий вокруг последнего Нобелевского лауреата по литературе мне на днях вспомнился другой — тот, кого объявили в 2014 году, затем некоторое время искали: комитет, издательства, журналисты. А он прогуливался по улицам Парижа, где и происходили события, описанные в его коротких романах.
Патрик Модиано. Как только имя его замелькало в СМИ, посыпались рецензии, статьи, обзоры, где критики задавались одним-единственным вопросом «Почему он?», ведь герои его литературы — не герои вовсе. Они не спасают мир, не переживают ужасов войны, это не большой человек и не маленький, которым интересуется литература. Сюжеты его имеют некоторую схожесть, и создается ощущение, «будто он всю жизнь пишет один и тот же роман», писали критики.
Но Модиано посвящает свои произведения лишь одному герою — времени. Причем времени, в котором он не жил. Он берет на себя эту ответственность и смело погружает читателя в прошлое, куда отправляется и сам.
Мать Модиано — фламандка, отец — французский еврей. Они тайно встречаются во время Второй Мировой войны, и Патрик Модиано — плод болезненной любви, дитя ужасов, пережитых не им самим. Он будто каждый вечер садится в старое кресло и старается вспомнить Францию времен оккупации, сложить воедино истории людей, которые ему довелось слышать, вытащить хоть что-нибудь «из самых глубин забвения».
Этим занимается и главный герой его романа. Он вспоминает то, что происходило тридцать лет назад на набережной Турнель, где жили его знакомые незнакомцы: Жаклин и Жерар Ван Бевер. Прибывшие из пригорода Парижа, ничем не занятые и потерянные, они лелеют мечту уехать однажды на Майорку. Он приторговывает антикварными книгами и выдает себя за студента. Вечера они проводят в маленьких кафе втроем: он, Жаклин и Ван Бевер.
Когда пытаешься вспомнить сюжетную линию «глубин», перед глазами всплывает лишь холодный дождливый Париж, затем — такой же Лондон, куда герой отправляется с Жаклин. И речь здесь идет не о действиях, а скорее о пространстве, в которое Модиано тихо помещает своих героев. Они же тихо перемещаются из одного места в другое. Одетые не по погоде. Будто лишние. Для этого города и для этого времени.
Сам Модиано в своей нобелевской речи говорит, как важен для него сам город, пропитанный историей. Париж, в котором живут трое — это Париж «без лица». С теми же кино, театрами, но поникший после войны, без откровенных разговоров и полушепотом, где каждый житель его ищет себя. Но больше чем себя он ищет забвения. И бегства. Будь то от истории, от людей и от любви, которая проносится сквозь года.
Модиано упрекают за любовь, которой не существует в его романе в том виде, в котором привыкли ее созерцать. У него она другая: не в объятиях, а в нервных движениях пальцев, не во взглядах, устремленных друг в друга, а в избегании этих взглядов, не присутствии, а в исчезновении. Герои его появляются так же странно и внезапно, как исчезают. Их невозможно узнать до конца, оттого они и их истории становятся еще более проникновенными.
Потерянность, неизведанность и молчаливое течение времени, над которым люди не властны — вот о чем пишет французский писатель. Стоит только мельком взглянуть на список произведений Модиано, и становится понятно что его беспокоит — человеческие судьбы и память о них. Собственно, так и звучало заявление нобелевского комитета четырнадцатого года — «за искусство памяти, благодаря которому он выявил самые непостижимые человеческие судьбы и раскрыл жизненный мир человека времен оккупации». За что и стоит хоть раз встретиться с его героями на улицах Парижа. Где-нибудь на набережной Турнель.
На фоне дискуссий вокруг последнего Нобелевского лауреата по литературе мне на днях вспомнился другой — тот, кого объявили в 2014 году, затем некоторое время искали: комитет, издательства, журналисты. А он прогуливался по улицам Парижа, где и происходили события, описанные в его коротких романах.
Патрик Модиано. Как только имя его замелькало в СМИ, посыпались рецензии, статьи, обзоры, где критики задавались одним-единственным вопросом «Почему он?», ведь герои его литературы — не герои вовсе. Они не спасают мир, не переживают ужасов войны, это не большой человек и не маленький, которым интересуется литература. Сюжеты его имеют некоторую схожесть, и создается ощущение, «будто он всю жизнь пишет один и тот же роман», писали критики.
Но Модиано посвящает свои произведения лишь одному герою — времени. Причем времени, в котором он не жил. Он берет на себя эту ответственность и смело погружает читателя в прошлое, куда отправляется и сам.
Мать Модиано — фламандка, отец — французский еврей. Они тайно встречаются во время Второй Мировой войны, и Патрик Модиано — плод болезненной любви, дитя ужасов, пережитых не им самим. Он будто каждый вечер садится в старое кресло и старается вспомнить Францию времен оккупации, сложить воедино истории людей, которые ему довелось слышать, вытащить хоть что-нибудь «из самых глубин забвения».
Этим занимается и главный герой его романа. Он вспоминает то, что происходило тридцать лет назад на набережной Турнель, где жили его знакомые незнакомцы: Жаклин и Жерар Ван Бевер. Прибывшие из пригорода Парижа, ничем не занятые и потерянные, они лелеют мечту уехать однажды на Майорку. Он приторговывает антикварными книгами и выдает себя за студента. Вечера они проводят в маленьких кафе втроем: он, Жаклин и Ван Бевер.
Когда пытаешься вспомнить сюжетную линию «глубин», перед глазами всплывает лишь холодный дождливый Париж, затем — такой же Лондон, куда герой отправляется с Жаклин. И речь здесь идет не о действиях, а скорее о пространстве, в которое Модиано тихо помещает своих героев. Они же тихо перемещаются из одного места в другое. Одетые не по погоде. Будто лишние. Для этого города и для этого времени.
Сам Модиано в своей нобелевской речи говорит, как важен для него сам город, пропитанный историей. Париж, в котором живут трое — это Париж «без лица». С теми же кино, театрами, но поникший после войны, без откровенных разговоров и полушепотом, где каждый житель его ищет себя. Но больше чем себя он ищет забвения. И бегства. Будь то от истории, от людей и от любви, которая проносится сквозь года.
Модиано упрекают за любовь, которой не существует в его романе в том виде, в котором привыкли ее созерцать. У него она другая: не в объятиях, а в нервных движениях пальцев, не во взглядах, устремленных друг в друга, а в избегании этих взглядов, не присутствии, а в исчезновении. Герои его появляются так же странно и внезапно, как исчезают. Их невозможно узнать до конца, оттого они и их истории становятся еще более проникновенными.
Потерянность, неизведанность и молчаливое течение времени, над которым люди не властны — вот о чем пишет французский писатель. Стоит только мельком взглянуть на список произведений Модиано, и становится понятно что его беспокоит — человеческие судьбы и память о них. Собственно, так и звучало заявление нобелевского комитета четырнадцатого года — «за искусство памяти, благодаря которому он выявил самые непостижимые человеческие судьбы и раскрыл жизненный мир человека времен оккупации». За что и стоит хоть раз встретиться с его героями на улицах Парижа. Где-нибудь на набережной Турнель.
💔7❤3👍2
Письма без марок
В тот день на улице светило солнце, стояла неприятная жара, и болезненно желтые головы одуванчиков сверкали на зеленой поляне у общежития. Я вышла на улицу, и на асфальте нашла мертвую птицу. У нее были вывернуты кишки и сломано крыло. Мир показался мне ужасным местом.
То был май — «тот месяц май, тот месяц мой». В 7 утра я получила в фейсбуке сообщение «А. умерла». Я пошла делать завтрак, и на кухне И. спросила: «Хочешь расскажу шутку?». А после мне позвонил пьяный Э. Всё было не вовремя, все были не вовремя. В тот день я поняла, как мало люди заглядывают в глаза другим и почти никогда не спрашивают, как дела.
А. спрыгнула с 12 этажа. В сумке у нее нашли два флакона валерьянки, письмо младшему брату и парню.
Мне много снилась А. после. В одном из снов она ехала в автобусе с розовыми волосами. Когда я спросила, почему она это сделала, она произнесла: «Я хотела начать новую жизнь». Я приняла ее ответ, ее смерть, но так так и не научилась относиться к ней философски.
У мусульман не принято надрываться, нужно молиться об успокоении души ушедшего. Я не религиозна, но молюсь об успокоении души. Я не язычница, но верю: человек возвращается туда, откуда пришел, и каждому отведено свое время. Я человек, и я боюсь смерти.
Порой мне кажется, что я придумала А. За 7 лет ее черты растворились в воздухе, ее слова проглотило время, ее саму поглотила смерть. Осталась только ее несбывшаяся мечта — переехать в Норвегию.
В тот день звенел колокол, и я вспоминала эпилог к Хемингуэевскому роману: «Нет человека как остров, который был бы сам по себе, ибо смерть каждого умаляет меня, и потому, не спрашивай по ком звонит колокол, он звонит по тебе». Он звонил по А. и по всем нам.
На приеме у доктора я выдавила пространное: «В этом мире слишком много боли». Он с минуту держал мой пульс и произнес: «У вас невроз». Мне долго снились кошмары, пугали насекомые и окружали одни 12-этажные здания. С тех пор я перестала спать и уже не помню ничего, из того, что мне тогда говорили, только короткое «Джама, надо», которое помогло мне дойти до этой точки земли, откуда я теперь пишу письма.
___________
Дорогая Джейн,
Когда не стало А., я начала писать «Письма без марок» — письма, которые никогда не дойдут до адресата, потому что в мире, где теперь А., нет почты. Это были болезненные письма, от которых ничего не осталось.
Тогда я гуглила «что делать, если у тебя умер друг», и мне вышла статья, где советовали что-то сделать в честь друга: пробежать марафон, посвятить книгу. Это были полезные советы. Я не последовала ни одному, но мне нравилось думать, что выход есть.
Выходом оказалось лишь время и мысли о живых. Теперь я пишу письма тебе, потому что писать письма нужно живым. Пока те еще живы...
#письмаджейн #dearjane
«А смерть, ты же знаешь, — это когда все остается, кроме тебя. И оно длится в будущее без боли. С великим безразличием места»
(Степь, Оксана Васякина)
В тот день на улице светило солнце, стояла неприятная жара, и болезненно желтые головы одуванчиков сверкали на зеленой поляне у общежития. Я вышла на улицу, и на асфальте нашла мертвую птицу. У нее были вывернуты кишки и сломано крыло. Мир показался мне ужасным местом.
То был май — «тот месяц май, тот месяц мой». В 7 утра я получила в фейсбуке сообщение «А. умерла». Я пошла делать завтрак, и на кухне И. спросила: «Хочешь расскажу шутку?». А после мне позвонил пьяный Э. Всё было не вовремя, все были не вовремя. В тот день я поняла, как мало люди заглядывают в глаза другим и почти никогда не спрашивают, как дела.
А. спрыгнула с 12 этажа. В сумке у нее нашли два флакона валерьянки, письмо младшему брату и парню.
Мне много снилась А. после. В одном из снов она ехала в автобусе с розовыми волосами. Когда я спросила, почему она это сделала, она произнесла: «Я хотела начать новую жизнь». Я приняла ее ответ, ее смерть, но так так и не научилась относиться к ней философски.
У мусульман не принято надрываться, нужно молиться об успокоении души ушедшего. Я не религиозна, но молюсь об успокоении души. Я не язычница, но верю: человек возвращается туда, откуда пришел, и каждому отведено свое время. Я человек, и я боюсь смерти.
Порой мне кажется, что я придумала А. За 7 лет ее черты растворились в воздухе, ее слова проглотило время, ее саму поглотила смерть. Осталась только ее несбывшаяся мечта — переехать в Норвегию.
В тот день звенел колокол, и я вспоминала эпилог к Хемингуэевскому роману: «Нет человека как остров, который был бы сам по себе, ибо смерть каждого умаляет меня, и потому, не спрашивай по ком звонит колокол, он звонит по тебе». Он звонил по А. и по всем нам.
На приеме у доктора я выдавила пространное: «В этом мире слишком много боли». Он с минуту держал мой пульс и произнес: «У вас невроз». Мне долго снились кошмары, пугали насекомые и окружали одни 12-этажные здания. С тех пор я перестала спать и уже не помню ничего, из того, что мне тогда говорили, только короткое «Джама, надо», которое помогло мне дойти до этой точки земли, откуда я теперь пишу письма.
___________
Дорогая Джейн,
Когда не стало А., я начала писать «Письма без марок» — письма, которые никогда не дойдут до адресата, потому что в мире, где теперь А., нет почты. Это были болезненные письма, от которых ничего не осталось.
Тогда я гуглила «что делать, если у тебя умер друг», и мне вышла статья, где советовали что-то сделать в честь друга: пробежать марафон, посвятить книгу. Это были полезные советы. Я не последовала ни одному, но мне нравилось думать, что выход есть.
Выходом оказалось лишь время и мысли о живых. Теперь я пишу письма тебе, потому что писать письма нужно живым. Пока те еще живы...
#письмаджейн #dearjane
❤16💔3
В следующей жизни в Мэриленде
— Ты знаешь, где Мэриленд? Он огибает Вашингтон. Я туда скоро перееду
— Там главный кампус моего университета
— Значит, увидимся там?
— Зна-чит-у-ви-дим-ся-там (шепотом, недоверчиво)
Однажды я вернусь домой, в очередной раз, в отпуск или на каникулы, и тебя там не будет. Ты пересечешь океан или будешь жить у моря. По утрам рассекать волны, по ночам писать в Нью-Йоркер. Гулять у набережной в старой кожаной куртке и декламировать забытые стихи.
Я думала, выдав однажды безлимитный билет в свою жизнь, ты будешь терпеливо ждать у входа, как старый охранник музея, что работает в нем всю свою жизнь, как кондитер у моего дома, что всегда открывает двери в 7 утра, все 4 года, что я живу в Будапеште.
Помнишь, ты обещал быть всегда на месте? Возить меня в горы и читать украдкой мои тексты. Отслеживать мои рейсы и ждать. На то давал право билет, срок которого внезапно истек, когда мне исполнилось 30. Он потерся и выцвел в заднем кармане джинс. Теперь на нем еле разобрать твое имя и адрес, на который я не смогу больше слать открытки.
Ты был константой, частью дома, из которого я вышла и куда возвращалась. Мы оба оттуда родом. В последние годы я любила его по-особенному. Издалека. Порой, лучше держаться подальше от тех, кого любишь.
Удивительно устроена жизнь: все меняется, и, как оказалось, даже константы. Меняются даже те, кто того не хотел и на кого не было надежд. На тебя их не было, как на Дунай, в котором воды оставалось на самом дне. А в конце года он вдруг разлился и затопил все будапештские улицы.
— А все-таки Мэриленд звучит как Ла-Ла Ленд
— Мир грез и фантазий?
— Да, совсем не похоже на дом
— Со-всем-не-по-хо-же-на-дом
— Ты знаешь, где Мэриленд? Он огибает Вашингтон. Я туда скоро перееду
— Там главный кампус моего университета
— Значит, увидимся там?
— Зна-чит-у-ви-дим-ся-там (шепотом, недоверчиво)
Однажды я вернусь домой, в очередной раз, в отпуск или на каникулы, и тебя там не будет. Ты пересечешь океан или будешь жить у моря. По утрам рассекать волны, по ночам писать в Нью-Йоркер. Гулять у набережной в старой кожаной куртке и декламировать забытые стихи.
Я думала, выдав однажды безлимитный билет в свою жизнь, ты будешь терпеливо ждать у входа, как старый охранник музея, что работает в нем всю свою жизнь, как кондитер у моего дома, что всегда открывает двери в 7 утра, все 4 года, что я живу в Будапеште.
Помнишь, ты обещал быть всегда на месте? Возить меня в горы и читать украдкой мои тексты. Отслеживать мои рейсы и ждать. На то давал право билет, срок которого внезапно истек, когда мне исполнилось 30. Он потерся и выцвел в заднем кармане джинс. Теперь на нем еле разобрать твое имя и адрес, на который я не смогу больше слать открытки.
Ты был константой, частью дома, из которого я вышла и куда возвращалась. Мы оба оттуда родом. В последние годы я любила его по-особенному. Издалека. Порой, лучше держаться подальше от тех, кого любишь.
Удивительно устроена жизнь: все меняется, и, как оказалось, даже константы. Меняются даже те, кто того не хотел и на кого не было надежд. На тебя их не было, как на Дунай, в котором воды оставалось на самом дне. А в конце года он вдруг разлился и затопил все будапештские улицы.
— А все-таки Мэриленд звучит как Ла-Ла Ленд
— Мир грез и фантазий?
— Да, совсем не похоже на дом
— Со-всем-не-по-хо-же-на-дом
❤10💔7
l’heure bleue
Лето прошло очень быстро. Лето в Будапеште хаотичное, громкое, душное. Летом в Будапеште сложно дышать и спать. По ночам ходят пьяницы, болельщики футбола, фанаты фестивалей, студенты, ищущие дешевую выпивку. По выходным город превращается в минное поле. Если идти вдоль набережной, можно натолкнуться на множество маленьких островков рвоты ярко-оранжевого и бледно-желтого цвета.
Осень я встретила в Белграде, далее — в Цюрихе. Когда мой самолет прибыл в город, объявления “Добро пожаловать” прозвучали на трех языках. Меня захватила Швейцария, рельефная, горная, озерная, слишком похожая на мой дом. Когда мы разбирали идентичность, моя соседка, Виктория из Фленсбурга, сказала: “Я — человек моря”. Андерс из Норвегии рассказывал, как сложно ему живется без гор: когда нет возможности взобраться куда-то и посмотреть на все сверху. Видеть полную картину города, иметь возможность возвыситься над самим собой — такую необходимость испытывают люди, родившиеся среди гор и холмов. в Будапеште я часто взбираюсь на городские холмы. Равнины вызывают во мне глубокую тоску.
Зимой я еду в горы, затем — на озеро. Нельзя приехать в Кыргызстан и не отдать дань уважения тому, что составляет этот дом. Нельзя не отдать дань уважения дороге, в которой нахожусь с самого детства. Она бывает разной: пыльной и пустынной, долгой и короткой, на машине и в маршрутке. Важно, чтобы за окнами проносились деревья, покрытые инеем, ветер колыхал камыши. Какого цвета мой дом? В этот раз он был синего. Лето давно прошло, а значит, впереди новое.
В старину французы называли это время суток l’heure bleue. Англичане говорили «смеркание». Само слово «смеркание» переливается, раскатывается эхом (смеркание, мерцание, отблески, высверки), рождая в голове образы домов, где торопливо прикрывают ставни, и садов, окутанных теменью, и рек, трущихся в полумраке о поросшие травой берега. В синие ночи кажется, будто тьма так и не наступит. А когда пора синих ночей проходит (а это рано или поздно случится, всегда случается), вас охватывает настоящий озноб: вы буквально заболеваете, вдруг осознав, что синевы все меньше, дни идут на убыль, лето почти прошло.
(Дж. Дидион, Синие ночи)
Лето прошло очень быстро. Лето в Будапеште хаотичное, громкое, душное. Летом в Будапеште сложно дышать и спать. По ночам ходят пьяницы, болельщики футбола, фанаты фестивалей, студенты, ищущие дешевую выпивку. По выходным город превращается в минное поле. Если идти вдоль набережной, можно натолкнуться на множество маленьких островков рвоты ярко-оранжевого и бледно-желтого цвета.
Осень я встретила в Белграде, далее — в Цюрихе. Когда мой самолет прибыл в город, объявления “Добро пожаловать” прозвучали на трех языках. Меня захватила Швейцария, рельефная, горная, озерная, слишком похожая на мой дом. Когда мы разбирали идентичность, моя соседка, Виктория из Фленсбурга, сказала: “Я — человек моря”. Андерс из Норвегии рассказывал, как сложно ему живется без гор: когда нет возможности взобраться куда-то и посмотреть на все сверху. Видеть полную картину города, иметь возможность возвыситься над самим собой — такую необходимость испытывают люди, родившиеся среди гор и холмов. в Будапеште я часто взбираюсь на городские холмы. Равнины вызывают во мне глубокую тоску.
Зимой я еду в горы, затем — на озеро. Нельзя приехать в Кыргызстан и не отдать дань уважения тому, что составляет этот дом. Нельзя не отдать дань уважения дороге, в которой нахожусь с самого детства. Она бывает разной: пыльной и пустынной, долгой и короткой, на машине и в маршрутке. Важно, чтобы за окнами проносились деревья, покрытые инеем, ветер колыхал камыши. Какого цвета мой дом? В этот раз он был синего. Лето давно прошло, а значит, впереди новое.
❤15
🎬 Добро пожаловать в Синематеку
Однажды вечером прошлого года мы с Джейн решили превратить наши длинные аудио-сообщения в дневники кино, синематеку. С тех пор мы вели закрытый канал на два человека, где аккуратно и прилежно документировали каждый кино-опыт.
За это время мы просмотрели французскую новую волну, подошли к Бергману и по-дилетантски обсудили много авторских и массовых фильмов.
Мы не критики и даже не учимся, мы просто любим кино и пишем о нем свободно. Сегодня мы решили открыть этот канал и впустить туда гостей. Так что приходите, мы будем рады!
Однажды вечером прошлого года мы с Джейн решили превратить наши длинные аудио-сообщения в дневники кино, синематеку. С тех пор мы вели закрытый канал на два человека, где аккуратно и прилежно документировали каждый кино-опыт.
За это время мы просмотрели французскую новую волну, подошли к Бергману и по-дилетантски обсудили много авторских и массовых фильмов.
Мы не критики и даже не учимся, мы просто любим кино и пишем о нем свободно. Сегодня мы решили открыть этот канал и впустить туда гостей. Так что приходите, мы будем рады!
Telegram
Cinémathèque
Oui, je suis cinéphile!
Смотрим кино с Джамой и Джейн 🎬
Кино-списки на Letterboxd
https://letterboxd.com/cinemathequee/
Смотрим кино с Джамой и Джейн 🎬
Кино-списки на Letterboxd
https://letterboxd.com/cinemathequee/
❤🔥2❤1
Билет в Париж
Сегодня, 2 февраля 2024 года, я купила билет в Париж. Мне понадобилось на это 15 лет и целый вечер, чтобы решиться нажать на кнопку и запланировать один весенний выходной. Это самая короткая и самая длинная история в Чемодане.
Сегодня, 2 февраля 2024 года, я купила билет в Париж. Мне понадобилось на это 15 лет и целый вечер, чтобы решиться нажать на кнопку и запланировать один весенний выходной. Это самая короткая и самая длинная история в Чемодане.
❤18🔥1😍1
Случай в трамвае
На днях в трамвае мне уступил место молодой человек. Удивительный случай в Будапеште. Я произнесла: “Что вы что вы, мне же всего лишь одну остановку”. Парень упрямо не сел. Ну, подумала я, можно и проехаться одну остановку сидя. Друг парня стал его упрекать, по-русски:
— Ара, она же сказала, что ей одну остановку!
— Да я же не понимаю венгерский.
— Ну она же по-английски сказала.
Ара промолчал. Я еду с отсутствующим лицом, мол, слушаю музыку, ничего не понимаю. Пришло время сходить, и оказалось, что выходить мне на следующей, то есть еще одна остановка.
Когда двери трамвая открылись, и я не вышла, друг прокричал:
— Ара, она нас наебала!
Если бы только Ара знал, что наебала я в первую очередь саму себя.
На днях в трамвае мне уступил место молодой человек. Удивительный случай в Будапеште. Я произнесла: “Что вы что вы, мне же всего лишь одну остановку”. Парень упрямо не сел. Ну, подумала я, можно и проехаться одну остановку сидя. Друг парня стал его упрекать, по-русски:
— Ара, она же сказала, что ей одну остановку!
— Да я же не понимаю венгерский.
— Ну она же по-английски сказала.
Ара промолчал. Я еду с отсутствующим лицом, мол, слушаю музыку, ничего не понимаю. Пришло время сходить, и оказалось, что выходить мне на следующей, то есть еще одна остановка.
Когда двери трамвая открылись, и я не вышла, друг прокричал:
— Ара, она нас наебала!
Если бы только Ара знал, что наебала я в первую очередь саму себя.
😁8❤6🌚1🤣1
Forwarded from Cinémathèque (Aizhamal Idiris)
Прыжок Барбры
Вчера, смотря вручение Премии Гильдии киноактеров, я узнала, что в номинации lifetime achievement победила Барбра Стрейзанд. До последнего я была уверена, что награда посмертная.
Для ее объявления на сцену вышли Дженнифер Энистон и Брэдли Купер. Оба наперегонки перечисляли факты из ее биографии: Брэдли говорил о ее вкладе в индустрию, Дженнифер вспоминала, как однажды ей удалось поздороваться с Барброй в щеку. Очевидно, такого больше не произойдет, потому что ее с нами больше нет.
"Барбра проложила путь для многих женщин, она ломала стереотипы", — говорили они взахлеб. Зал был взбудоражен, камера крупным планом показывала Энн Хэттэуэй, которая еле сдерживала слезы.
Дальше шла вставка, где молодые актеры весело говорили: "Поздравляю, Барбра, ты заслужила". Я продолжала думать, что они так веселы, потому что так надо, ведь творческие люди не умирают — душа Барбры всегда будет с нами.
Но потом, о чудо, вышла Барбра, в перчатках, шляпе, в полном своем сознании, произнесла блестящую речь, вставила несколько шуток и изящно удалилась за кулисы. Я была в шоке, зал — в шоке [уверена, они тоже не знали].
Я прогуглила Барбру и оказалось, что ей 81 год — она старше на год Роберта Де Ниро и на 7 лет Мэрил Стрип.
Этот вечер невежества напомнил мне случай позапрошлого года, когда Годар покинул мир на 91-м году жизни, и многие были шокированы. В первую очередь тем, что он был жив, а он был жив, бодр и снимал кино до самых последних дней.
Видимо такое происходит с людьми, которые представляют какую-нибудь одну эпоху. Люди их часто оставляют там и больше не задаются вопросом, где они.
Барбара Стрейзанд мне всегда казалась где-то живущей в эпохе Вивьен Ли или Одри Хепберн, и вчера она в моей голове совершила прыжок из прошлого в в настоящее.
Вчера, смотря вручение Премии Гильдии киноактеров, я узнала, что в номинации lifetime achievement победила Барбра Стрейзанд. До последнего я была уверена, что награда посмертная.
Для ее объявления на сцену вышли Дженнифер Энистон и Брэдли Купер. Оба наперегонки перечисляли факты из ее биографии: Брэдли говорил о ее вкладе в индустрию, Дженнифер вспоминала, как однажды ей удалось поздороваться с Барброй в щеку. Очевидно, такого больше не произойдет, потому что ее с нами больше нет.
"Барбра проложила путь для многих женщин, она ломала стереотипы", — говорили они взахлеб. Зал был взбудоражен, камера крупным планом показывала Энн Хэттэуэй, которая еле сдерживала слезы.
Дальше шла вставка, где молодые актеры весело говорили: "Поздравляю, Барбра, ты заслужила". Я продолжала думать, что они так веселы, потому что так надо, ведь творческие люди не умирают — душа Барбры всегда будет с нами.
Но потом, о чудо, вышла Барбра, в перчатках, шляпе, в полном своем сознании, произнесла блестящую речь, вставила несколько шуток и изящно удалилась за кулисы. Я была в шоке, зал — в шоке [уверена, они тоже не знали].
Я прогуглила Барбру и оказалось, что ей 81 год — она старше на год Роберта Де Ниро и на 7 лет Мэрил Стрип.
Этот вечер невежества напомнил мне случай позапрошлого года, когда Годар покинул мир на 91-м году жизни, и многие были шокированы. В первую очередь тем, что он был жив, а он был жив, бодр и снимал кино до самых последних дней.
Видимо такое происходит с людьми, которые представляют какую-нибудь одну эпоху. Люди их часто оставляют там и больше не задаются вопросом, где они.
Барбара Стрейзанд мне всегда казалась где-то живущей в эпохе Вивьен Ли или Одри Хепберн, и вчера она в моей голове совершила прыжок из прошлого в в настоящее.
❤7😁3
Чемодан
Англосаксонская шляпа В этом году я два раза брала курс по написанию академических текстов. Но писать так не научилась. Потому что, как известно, чтобы хорошо писать, нужно много писать. А до этой истины я дошла только пару дней назад. «Наденьте англосаксонскую…
Положила на дно чемодана свой книжный обзор, который вышел в Central Asian Survey, британском научном журнале издательства Taylor & Francis, с рейтингом Q2.
Это большой день для Страшилы, который спустя годы таки натянул англосаксонскую шляпу!
Это большой день для Страшилы, который спустя годы таки натянул англосаксонскую шляпу!
❤11👏3👍2
О преподавании
Дорогая Джейн,
В прошлом году я завела себе папку “Гермиона и Министерство Магии”, в которой сохраняю письма, поздравления, комментарии и все когда-либо адресованные мне хорошие слова, чтобы в мрачные дни, когда Дементоры летят со смертельным поцелуем, бросить в лицо им мой архив и выкрикнуть “Экспекто Патронум”.
Сегодня я туда копировала комментарии студентов прошлого семестра. Самые хорошие, конечно же. Когда люди довольны, они редко пишут слова благодарности, но с удовольствием проявляют недовольство. Потому я бережно веду учет хороших слов: заношу в табличку и пересчитываю их время от времени, чтобы не испарились.
В первые годы мне желали приносить меньше дурацких заданий и не допускать ошибок в языке, а моим коллегам и по сей день желают всякого разного: исправить “битч фейс”, наладить личную жизнь, не быть скучными.
Преподавание — одно из благородных, но не самых благодарных занятий [я поняла это слишком поздно] и когда заканчивается курс, ты выложил все последние силы, проверил 250 домашних работ, ответил на все письма с паническими атаками, открывать форму обратной связи совершенно не хочется. Иногда анонимные комментарии могут ранить.
Когда я нехотя открыла ее сегодня и прокрутила комментарии от “ок” до “это мой самый лучший преподаватель” , среди полотна замелькало сообщение с заголовком “мой самый худший опыт”. Дальше шел целый абзац кровоизлияния о том, как я проверяла работы полтора месяца, не продлила дедлайн, а в конце наградила лучших студентов сертификатами. Сущее зло. Я даже поняла кто это: человек, который был недоволен своей оценкой и терроризировал меня в конце семестра длинными письмами (привет, Дементор!).
Сначала я расстроилась и захлопнула крышку ноутбука. Спустя пять минут мне пришла в голову мысль: “Ну что ж, дорогой студент, если я твой самый худший опыт в жизни, то я рада за твою жизнь”, ведь самое большое зло, которое я причинила — это поставила оценку “хорошо” вместо “замечательно”. Иногда это решает судьбу человека, но, надеюсь, это был не тот случай. Во всяком случае, меня уже прокляли.
Я провела в учебных заведениях 20 лет и встречала многих людей, которые плакали из-за оценки, злились, устраивали истерики, обращались в высшие инстанции, и всякий раз мне хотелось сначала хорошенько их отругать, но потом становилось ясно — на этом этапе жизни это их самая большая борьба и самый большой крах.
Напиши я себе письмо в прошлое, я бы на каждую свою неудачу сказала: “Пусть это будет твоим самым большим разочарованием”, намекая на то, что за этими последуют новые, серьезнее и изощреннее, но и удачи, интереснее и весомее.
Напиши я себе сейчас в настоящее, я бы сказала: “Люди — это сложные социальные существа, которые в первую очередь ищут подобных себе, и потому для кого-то мы будем мерзавцами, а для кого-то — подарком судьбы. А иногда все вместе и разом. Чтобы понять, мерзавец ты или нет, достаточно взглянуть на себя в зеркало. В тот момент, когда ты отведешь взгляд от отражения, это и будет конец.”
Дорогая Джейн,
Я работала с разными людьми, в разных местах и в разных странах, но нигде я не учусь тому, чему учусь, когда преподаю. Порой, мой голос перебивают сотни чужих, я пропускаю себя через Другого изо дня в день, это отнимает силы и кажется, что внутри образовывается зияющая пустота, но только в этой пустоте можно увидеть и услышать суть.
Она не всегда красивая, чаще уродливая, уязвимая и с большим количеством слабостей, но что-то мне подсказывает, что именно это нас делает людьми.
#письмаджейн #dearjane
Дорогая Джейн,
В прошлом году я завела себе папку “Гермиона и Министерство Магии”, в которой сохраняю письма, поздравления, комментарии и все когда-либо адресованные мне хорошие слова, чтобы в мрачные дни, когда Дементоры летят со смертельным поцелуем, бросить в лицо им мой архив и выкрикнуть “Экспекто Патронум”.
Сегодня я туда копировала комментарии студентов прошлого семестра. Самые хорошие, конечно же. Когда люди довольны, они редко пишут слова благодарности, но с удовольствием проявляют недовольство. Потому я бережно веду учет хороших слов: заношу в табличку и пересчитываю их время от времени, чтобы не испарились.
В первые годы мне желали приносить меньше дурацких заданий и не допускать ошибок в языке, а моим коллегам и по сей день желают всякого разного: исправить “битч фейс”, наладить личную жизнь, не быть скучными.
Преподавание — одно из благородных, но не самых благодарных занятий [я поняла это слишком поздно] и когда заканчивается курс, ты выложил все последние силы, проверил 250 домашних работ, ответил на все письма с паническими атаками, открывать форму обратной связи совершенно не хочется. Иногда анонимные комментарии могут ранить.
Когда я нехотя открыла ее сегодня и прокрутила комментарии от “ок” до “это мой самый лучший преподаватель” , среди полотна замелькало сообщение с заголовком “мой самый худший опыт”. Дальше шел целый абзац кровоизлияния о том, как я проверяла работы полтора месяца, не продлила дедлайн, а в конце наградила лучших студентов сертификатами. Сущее зло. Я даже поняла кто это: человек, который был недоволен своей оценкой и терроризировал меня в конце семестра длинными письмами (привет, Дементор!).
Сначала я расстроилась и захлопнула крышку ноутбука. Спустя пять минут мне пришла в голову мысль: “Ну что ж, дорогой студент, если я твой самый худший опыт в жизни, то я рада за твою жизнь”, ведь самое большое зло, которое я причинила — это поставила оценку “хорошо” вместо “замечательно”. Иногда это решает судьбу человека, но, надеюсь, это был не тот случай. Во всяком случае, меня уже прокляли.
Я провела в учебных заведениях 20 лет и встречала многих людей, которые плакали из-за оценки, злились, устраивали истерики, обращались в высшие инстанции, и всякий раз мне хотелось сначала хорошенько их отругать, но потом становилось ясно — на этом этапе жизни это их самая большая борьба и самый большой крах.
Напиши я себе письмо в прошлое, я бы на каждую свою неудачу сказала: “Пусть это будет твоим самым большим разочарованием”, намекая на то, что за этими последуют новые, серьезнее и изощреннее, но и удачи, интереснее и весомее.
Напиши я себе сейчас в настоящее, я бы сказала: “Люди — это сложные социальные существа, которые в первую очередь ищут подобных себе, и потому для кого-то мы будем мерзавцами, а для кого-то — подарком судьбы. А иногда все вместе и разом. Чтобы понять, мерзавец ты или нет, достаточно взглянуть на себя в зеркало. В тот момент, когда ты отведешь взгляд от отражения, это и будет конец.”
Дорогая Джейн,
Я работала с разными людьми, в разных местах и в разных странах, но нигде я не учусь тому, чему учусь, когда преподаю. Порой, мой голос перебивают сотни чужих, я пропускаю себя через Другого изо дня в день, это отнимает силы и кажется, что внутри образовывается зияющая пустота, но только в этой пустоте можно увидеть и услышать суть.
Она не всегда красивая, чаще уродливая, уязвимая и с большим количеством слабостей, но что-то мне подсказывает, что именно это нас делает людьми.
#письмаджейн #dearjane
❤15❤🔥2🔥1
Пожары
Женщина за соседним столиком в Лавке Караваевых вдруг прервала наш разговор. “Извините, но я услышала, что вы говорили про Сорбонну. Я жила 10 лет в Париже, я могла бы познакомить вас с друзьями.... А вы не хотите сходить в театр?”
Женщину кажется звали Елена, она была помощницей Калягина в театре Эт Сетера на Лубянке. Она была совсем худенькой и элегатной: на ней был черный свитер, у нее были тонкие длинные пальцы. В тот вечер она подарила нам билеты на “Пожары” — постановку ливанско-канадского режиссера Важди Муавада.
Это был мой первый театр в Москве. Я помню, как мы вышли ошеломленные. История Наваль поразила нас, мы шумно обсуждали постановку до самого общежития. В общежитии я села гуглить и нашла фильм Дени Вильнева, снятый на основе “Пожаров”. Долгое время я искала текст пьесы, но так и не смогла найти.
В последний день в Париже, в аэропорту Бове я зашла в книжный, чтобы посмотреть газеты и журналы. На самой нижней полке лежала книга размером в блокнот, покетбук, на обложке — Wajdi Mouawad, Incendies, Le Sang Des Promesses. Пожары. У меня замерло сердце.
Я уже не помню, в какой момент в моей жизни начался Париж. Это было очень давно, лет в 13-15, а может и раньше. Моя сестра рассказывала, что уже в 5 лет я говорила, что буду жить во французской деревне и делать сыр и вино.
Но “Пожары” стали одним из билетиков, входом в этот мир, пусть и с канадской стороны. Другой билет стоял слева, на стойке открыток, на меня смотрела ровно такая же карточка, которую мне привезла Джейн 6 лет назад — девочка, которая везет в коляске собаку. В ней Джейн писала, что Париж у каждого иной, в нем есть воздух и он прекрасен в своей неидеальности.
В Париже на каждом шагу меня поджидали эти якори. Они всплыли разом со всех сторон и замелькали перед глазами. Все вокруг было тем, о чем я читала, думала, видела в кино. Все дни у меня кружилась голова, были ватные ноги и совершенно слабое сердце. Д. сказала, что это синдром Стендаля — стресс от эстетических переживаний. Ему подвержены впечатлительные люди, происходящие из культурно-обедненных мест.
Я наконец чувствовала себя живой и забыла обо всем: о снова сломанном бойлере дома, о виде на жительство, которое нужно продлить, о статьях и о диссертации, которую нужно дописать. Все стало маленьким по сравнению с тем большим, что окружало меня. Это были огромные куски паззла, которые я искала так много лет.
Оно не вмещалось и выливалось по краям. В моменте мне казалось, что от такого количества эмоций можно сойти с ума. Мой мозг разрывался, в моем сердце были пожары: я смеялась, когда пошел град, и ветер сломал мой зонт на набережной у Сены, я плакала в музее Орсе и на обратном пути в Будапешт. Я была тем восторженным псом, который бегал и задыхался от счастья, 5-летним ребенком, которого выпустили в большой мир. Большой мир, который его принял. Большой мир, в который обязательно нужно вернуться, но уже с храбрым и сильным сердцем.
Женщина за соседним столиком в Лавке Караваевых вдруг прервала наш разговор. “Извините, но я услышала, что вы говорили про Сорбонну. Я жила 10 лет в Париже, я могла бы познакомить вас с друзьями.... А вы не хотите сходить в театр?”
Женщину кажется звали Елена, она была помощницей Калягина в театре Эт Сетера на Лубянке. Она была совсем худенькой и элегатной: на ней был черный свитер, у нее были тонкие длинные пальцы. В тот вечер она подарила нам билеты на “Пожары” — постановку ливанско-канадского режиссера Важди Муавада.
Это был мой первый театр в Москве. Я помню, как мы вышли ошеломленные. История Наваль поразила нас, мы шумно обсуждали постановку до самого общежития. В общежитии я села гуглить и нашла фильм Дени Вильнева, снятый на основе “Пожаров”. Долгое время я искала текст пьесы, но так и не смогла найти.
В последний день в Париже, в аэропорту Бове я зашла в книжный, чтобы посмотреть газеты и журналы. На самой нижней полке лежала книга размером в блокнот, покетбук, на обложке — Wajdi Mouawad, Incendies, Le Sang Des Promesses. Пожары. У меня замерло сердце.
Я уже не помню, в какой момент в моей жизни начался Париж. Это было очень давно, лет в 13-15, а может и раньше. Моя сестра рассказывала, что уже в 5 лет я говорила, что буду жить во французской деревне и делать сыр и вино.
Но “Пожары” стали одним из билетиков, входом в этот мир, пусть и с канадской стороны. Другой билет стоял слева, на стойке открыток, на меня смотрела ровно такая же карточка, которую мне привезла Джейн 6 лет назад — девочка, которая везет в коляске собаку. В ней Джейн писала, что Париж у каждого иной, в нем есть воздух и он прекрасен в своей неидеальности.
В Париже на каждом шагу меня поджидали эти якори. Они всплыли разом со всех сторон и замелькали перед глазами. Все вокруг было тем, о чем я читала, думала, видела в кино. Все дни у меня кружилась голова, были ватные ноги и совершенно слабое сердце. Д. сказала, что это синдром Стендаля — стресс от эстетических переживаний. Ему подвержены впечатлительные люди, происходящие из культурно-обедненных мест.
Я наконец чувствовала себя живой и забыла обо всем: о снова сломанном бойлере дома, о виде на жительство, которое нужно продлить, о статьях и о диссертации, которую нужно дописать. Все стало маленьким по сравнению с тем большим, что окружало меня. Это были огромные куски паззла, которые я искала так много лет.
Оно не вмещалось и выливалось по краям. В моменте мне казалось, что от такого количества эмоций можно сойти с ума. Мой мозг разрывался, в моем сердце были пожары: я смеялась, когда пошел град, и ветер сломал мой зонт на набережной у Сены, я плакала в музее Орсе и на обратном пути в Будапешт. Я была тем восторженным псом, который бегал и задыхался от счастья, 5-летним ребенком, которого выпустили в большой мир. Большой мир, который его принял. Большой мир, в который обязательно нужно вернуться, но уже с храбрым и сильным сердцем.
❤12❤🔥3🔥2🦄2
Дождливый день в Париже
Дорогая Джейн,
Героиня Одри Хепберн в “Сабрине“ говорила, что в Париже нужно непременно попасть под дождь, не под дождичек, а самый настоящий дождь. Я попала под такой 5 раз и 1 раз — под град. Парижский план перевыполнен.
К вечеру второго дня я промерзла до костей, джинсы впитали влагу, а пальто стало тяжелее на полкило. Я забежала в пекарню Chez Meunier и купила длиннющий багет, с которым бежала до отеля. Багет немного промок, но я с удовольствием съела его прямо в кровати, грея ноги под одеялом и запивая кофе. За кофе последовал шоколадный эклер. Это был мой ужин.
Дня три я мерзла в комнате и только перед отъездом обнаружила, что можно было включить батареи. Из-за этого в комнате отдавало сыростью, но зато в прохладе спалось отлично. К тому же у меня была удобная кровать и хороший вид из окна — закрытый куаффер и шаркютри. А еще в комнате у меня была раковина. Это чтобы не выходя из комнаты чистить зубы и умываться. Люкс!
Я почти не фотографировала себя, пыталась запечатлеть город, сняла с десяток видео светящейся Эйфелевой башни, парижских улиц и полицейских на конях. С первого дня я посматривала на фотобудку в метро и на третий день отважилась и сделала настоящее фото на память. Представляешь, эти фотоматоны работают с 1936 года! Так что отправляю тебе фото дождливого Парижа и карточку, которую выплюнул мне старый фотоматон за 3 евро на станции Маркса Дормуа. Кажется, это мой лучший фотосет.
#письмаджейн #dearjane
“You get yourself some rain, not just a drizzle. But some honest-to-goodness rain! The rain is very important. Because that's when Paris smells its sweetest”
(Sabrina, 1954)
Дорогая Джейн,
Героиня Одри Хепберн в “Сабрине“ говорила, что в Париже нужно непременно попасть под дождь, не под дождичек, а самый настоящий дождь. Я попала под такой 5 раз и 1 раз — под град. Парижский план перевыполнен.
К вечеру второго дня я промерзла до костей, джинсы впитали влагу, а пальто стало тяжелее на полкило. Я забежала в пекарню Chez Meunier и купила длиннющий багет, с которым бежала до отеля. Багет немного промок, но я с удовольствием съела его прямо в кровати, грея ноги под одеялом и запивая кофе. За кофе последовал шоколадный эклер. Это был мой ужин.
Дня три я мерзла в комнате и только перед отъездом обнаружила, что можно было включить батареи. Из-за этого в комнате отдавало сыростью, но зато в прохладе спалось отлично. К тому же у меня была удобная кровать и хороший вид из окна — закрытый куаффер и шаркютри. А еще в комнате у меня была раковина. Это чтобы не выходя из комнаты чистить зубы и умываться. Люкс!
Я почти не фотографировала себя, пыталась запечатлеть город, сняла с десяток видео светящейся Эйфелевой башни, парижских улиц и полицейских на конях. С первого дня я посматривала на фотобудку в метро и на третий день отважилась и сделала настоящее фото на память. Представляешь, эти фотоматоны работают с 1936 года! Так что отправляю тебе фото дождливого Парижа и карточку, которую выплюнул мне старый фотоматон за 3 евро на станции Маркса Дормуа. Кажется, это мой лучший фотосет.
#письмаджейн #dearjane
❤🔥14❤3