Поведаю днесь вам притчу поучительную, о том, чем чревата мимикрия под других, в чем недостаток не имея даже в сети, не говоря о жизни своей идентичности, стараться быть чужой тенью, свою плюгавую и беспонтовую морду, пытаясь прославить, на чужом имени, построив хрупкие зиккураты своего псевдо-величия, на костях древнейших богов и ёбырей, к которым ты сам лично не испытываешь ни уважения, ни чести, ввиду того что некий Eczamenator, демонстрирующий предельно запущенную форму интеллектуального атрофирования и патологическую неспособность сформировать хотя бы зачатки собственной сетевой субъектности, дерзнул варварски экспроприировать мои сетевые аватары и псевдонимы с целью вероломной подмены моей личности, этот ебливый миметический умственный калека, лишь пытался нажиться на чужой славе, так взгляните же на него, презренного сраказахстанского выродка, ибо никакое механическое натягивание чужих чужих атрибутов и личин не способно скрыть абсолютное ничтожество его оригинального мыслетворчества, давно я держал дамоклов меч на этого засранца бесстыжего, и вот, настал его роковой день, когда я с холодным и презрением констатирую полную валидацию любых его фантомных потуг и окончательно фиксирую за ним статус паразитирующей дряни, персональные данные которой, вы можете увидеть прямо по ссылке в этом посте.

Память, она живёт запахом. Балашиха моего детства пахнет рубероидом — к полудню он размякал на крышах сараев и тянулся за подошвой, детство мое также запомнилось зелёными яблоками, от которых вязало во рту. Год был восемьдесят седьмой или около того. По телевизору произносили новые слова, и взрослые слушали их с таким лицом, будто сейчас скажут наконец главное, а его всё не говорили. Во дворах между тем не менялось ничего. Та же голубятня, тот же вытоптанный пятачок под турником, те же бабки на лавке, знавшие про всех всё. Бориса Саныча мы звали дядей Борей. Он работал мастером на заводе, ходил в сером кителе без погон и пах «Шипром» и «Явой». Человек он был тяжёлый и справедливый до занудства. Хуже воровства для него ничего не существовало, даже пьянства, хотя пьяных он тоже на дух не переносил. Сад у него был запущенный: вишня, смородина вдоль забора и три яблони. Яблоки — грушовка, к июлю ещё крепкие, кислые, лопавшиеся на зубах с треском. Слаще их мы ничего не знали, и лазили за ними не столько от голода, сколько потому, что так было заведено. Кто не лазил, тот и не считался. Дядя Боря иногда нас ловил, но не бил и не ругался. Он ставил нас в ряд у забора и говорил, глядя куда-то поверх голов: — Сегодня яблоко. Завтра гайку с завода вынесешь. Человек — должен звучать гордо. Последнюю фразу он произносил всегда, и всегда одинаково, и мы уже знали, что после неё можно идти. Мы кивали, ковыряли сандалиями сухую землю, обещали, что больше никогда, и через день лезли снова. Тот день я помню весь. Суббота, июль, жара такая, что от асфальта тянуло вверх и дрожало. В саду стоял гул от ос, пахло перезрелой вишней и крапивой. Мы полезли торопливо, как будто нас уже гнали. Витька сидел выше всех, Ванёк набивал яблоки в трико, перехваченное на щиколотках резинкой, я рвал с нижних веток и совал за пазуху. Яблоки были холодные и давили под рёбра. Ветка подо мной подрагивала, и каждый шорох казался громким. Потом скрипнула дверная пружина. Дядя Боря вышел на крыльцо и остановился. Я посмотрел вниз сквозь листья и увидел его лицо. В тот раз на нём не было ничего привычного — ни усталости, ни готовности читать своё. Он смотрел так, будто мы наконец подтвердили что-то, чего он про нас давно боялся. И пошёл на нас молча, прямо через смородину. Стая брызнула во все стороны. Затрещали сучья, забухали по земле пятки, кто-то уже перелезал через забор — за забором была улица, а на улице всё было понятно. Надо было только достать до края доски. Я не достал. Пальцы были мокрые и соскользнули. Земля ударила в спину, и воздуха не стало. Плечо отозвалось тошнотворно, до затылка. Я лежал, кусая губу, чувствовал во рту железо, и видел совсем близко вытоптанную траву и пыль на ней. Яблоки выкатились из-под рубахи и разошлись по земле, зелёные и одинаковые. Надо мной, заслоняя солнце, стоял Борис Саныч. Он тяжело дышал и молчал. Потом взял меня за шиворот, поднял и повёл к дому, придерживая за плечо — то самое, отчего в глазах опять потемнело. В сенях было темно и холодно после улицы, пахло керосином и сухими вениками. Дверь за нами закрылась сама, на пружине. Я был растерян и не столько озабочен ситуацией, сколько ушибом. Посмотрев на Бориса Саныча — я не увидел на нем привычного прищура и сардонической ухмылки, которые обычно появлялись перед тем, как он начинал нас журить и отчитывать, в его глазах и видел лишь страсть, в прочем это мало отложилось в моих воспоминаниях. Дядя Боря в тот роковой день преподал мне урок.. который я выучил на всю жизнь, в тот день я не мог смотреть родителям в глаза, я не мог рассказать им о том, что заставил меня делать мужчина по соседству! Папа был тесно знаком с Борисом Санычем, всегда отзывался о нем хорошо, но в этот день, я понял, что Дядя Боря — очень плохой человек, да, возможно я был не прав, возможно воровство яблок это хоть с виду и пустяк, но это кража... Долгие и мучительные часы я не мог не то что сесть, я не мог вздохнуть полной грудью, ушиб на моем плече стал меня волновать меньше всего.

После этого, в сентябре, когда я пошел в школу, наконец в 5 класс, сверстники и учителя отметили, что моя успеваемость заметно снизилась, я стал не только хуже учиться, но и меньше общаться с одноклассниками, особенно сильно я стал избегать Дядю Борю, я порой встречался с ним взглядами, и видел, своими глазами видел, как он, из-за палисадника игриво мне подмигивает. Но то, что он сделал со мной, я забыть и отпустить все еще не могу, после этого злополучного нелепого инцидента, я не мог нормально спать наверное около недели, я боялся того, что Дядя Боря будет продолжать свои грязные дела даже в моих снах, но потом я смирился, я понял что я сам кузнец своего счастья, что если я единственный что не смог избежать от этой неприятности, значит это мой рок! Я осознал, что насилие — лишь очередной жизненный этап, который мне стоило пережить. И сейчас, оглядываясь назад, я в ретроспективе вижу, что Борис Саныч хотел как лучше, благодаря нему, я повзрослел намного раньше чем мои ровесники, в советском союзе психотерапия была доступна не каждому, да и я.. так и не нашел в себе сил признаться о том дне родителям. Мои мама и папа чувствовали сердцем, что что-то со мной не так. Они думали что у меня просто трудный возраст, они думали что их ребенок спокоен, потому что у него такой темперамент, но в душе мне хотелось кричать, мне хотелось прийти снова к Дяде Боре и преподать ему урок! В прочем... Когда Дяди Бори не стало.. Что-то в моей жизни изменилось, будто бы искра во мне, которая когда-то ярко пылала — начала угасать. Я, смотрел на Саныча отрешенным взглядом, его бледное и холодное лицо, все еще напоминало мне о его наказании. Даже лежа под саваном, он казался мне загадочным и чуждым, я до сих пор кручу у себя в голове тот день, когда из-за простой нелепицы — мое достоинство кануло в Лету. Тем не менее.. Я все еще приезжаю изредка в Родную Балашиху, посещаю могилу родителей и Дяди Бориса, я им всем благодарен за то, кем они меня воспитали, я смотрю с теплом на те светлые, беззаботные дни, когда из проблем была только учеба и сосед через дорогу, это было время Советского Союза, это было — время моей молодости!

150₽ / 1.9$