4июл25
Задумки на перевод бесконечны и бесплодны, чтение – обрывочно; легко очаровываюсь присутствием книги, особенно летом; удовольствие от того, что ношу её с собой, могу достать и прочесть, – держу при себе, но так и не прочитываю, зато побыла-пожила с ней, попрогуливались.
Хотя в последнее время возвращается чтение как занятие.
Читаю сейчас 'По ту сторону Тулы' – боюсь, что окажется лучше стихов.
С людьми тяжело всё так же, встречи редки и печальны: неприятие, непринятие, взаимный неинтерес и удручающе расхожие ожидания от меня при требовании исключительности.
Ничего о себе не рассказывать.
Задумки на перевод бесконечны и бесплодны, чтение – обрывочно; легко очаровываюсь присутствием книги, особенно летом; удовольствие от того, что ношу её с собой, могу достать и прочесть, – держу при себе, но так и не прочитываю, зато побыла-пожила с ней, попрогуливались.
Хотя в последнее время возвращается чтение как занятие.
Читаю сейчас 'По ту сторону Тулы' – боюсь, что окажется лучше стихов.
С людьми тяжело всё так же, встречи редки и печальны: неприятие, непринятие, взаимный неинтерес и удручающе расхожие ожидания от меня при требовании исключительности.
Ничего о себе не рассказывать.
4июл25
Особенно запоминаются «чистые» дни: чтение, перевод, прогулка, домашние дела, главное – без других.
В последнее время остро ощущается почти физическое наслаждение от возвращения к упрощенному, не обремененному избыточностью техники распорядку; один из самых цельных дней – с нарочно оставленным дома телефоном.
Никому не сказала, куда ушла, надолго ли – и произошло давно забытое, но теперь ухваченное заземление в мир, будто перестало двоиться в глазах, или будто при затмении один диск, до того раздражающе медленный, наконец наплыл на второй и небо затяжно моргнуло.
День прошёл исправно, как и должен проходить, по своему заведенному распорядку, а не порванный и изломанный отрывочными занятиями, письменной и устной болтовнёй, которая никогда не разродится хотя бы карликовыми плодами узнавания, понимания, собранности ума – всё это даёт мне пока только одиночество (хотя совсем недавно показалось, что у меня есть свой товарищ по петле – оказался же он досадно типичным в обращении со мной, чем и поразил).
Один, один, один.
Особенно запоминаются «чистые» дни: чтение, перевод, прогулка, домашние дела, главное – без других.
В последнее время остро ощущается почти физическое наслаждение от возвращения к упрощенному, не обремененному избыточностью техники распорядку; один из самых цельных дней – с нарочно оставленным дома телефоном.
Никому не сказала, куда ушла, надолго ли – и произошло давно забытое, но теперь ухваченное заземление в мир, будто перестало двоиться в глазах, или будто при затмении один диск, до того раздражающе медленный, наконец наплыл на второй и небо затяжно моргнуло.
День прошёл исправно, как и должен проходить, по своему заведенному распорядку, а не порванный и изломанный отрывочными занятиями, письменной и устной болтовнёй, которая никогда не разродится хотя бы карликовыми плодами узнавания, понимания, собранности ума – всё это даёт мне пока только одиночество (хотя совсем недавно показалось, что у меня есть свой товарищ по петле – оказался же он досадно типичным в обращении со мной, чем и поразил).
Один, один, один.
(4июл25, прод.)
Страх не вернуться к прежней жизни – право, не вырезали же из меня незаметно косточку, приладив, как после трепанации, срезанную шапочку на место? Но, определенно, произошла не то подмена, не то утрата: всё, что я делаю, чем занимаюсь – не моё, да и я – не своя; жизнь меня дразнит, показывает кого-то, а потом тут же убирает за спину, отнимает, «это на потом».
И больше я их никогда не увижу.
Страх не вернуться к прежней жизни – право, не вырезали же из меня незаметно косточку, приладив, как после трепанации, срезанную шапочку на место? Но, определенно, произошла не то подмена, не то утрата: всё, что я делаю, чем занимаюсь – не моё, да и я – не своя; жизнь меня дразнит, показывает кого-то, а потом тут же убирает за спину, отнимает, «это на потом».
И больше я их никогда не увижу.
8июл25
Наибольшее место занимают мысли о мертвецах: бесконечно прихорашивая, ещё живых, в своей памяти, утверждаю их бесповоротное состояние – они мертвы; все до единого.
Память (по гладкому отражению проходит тревожная рябь) – последняя возможность без вины за забывчивость восстановить их облик, но он ускользает; всегда помню неверно.
А ведь у меня не осталось от тебя ни одной живой фотокарточки, ни одной плёнки – и как же иногда я нуждаюсь в этом поминальном сентиментальном соре!
Наибольшее место занимают мысли о мертвецах: бесконечно прихорашивая, ещё живых, в своей памяти, утверждаю их бесповоротное состояние – они мертвы; все до единого.
Память (по гладкому отражению проходит тревожная рябь) – последняя возможность без вины за забывчивость восстановить их облик, но он ускользает; всегда помню неверно.
А ведь у меня не осталось от тебя ни одной живой фотокарточки, ни одной плёнки – и как же иногда я нуждаюсь в этом поминальном сентиментальном соре!
Forwarded from Karma Perfect
Вот ты-то тут живешь, а во сне и свет тот же, и ты тот же – а все не так. Тот же да не тот. Все как у нас, да не наше-то. Всех знашь, а они – то не они
15июл25
Разлука – «полусмерть» того, с кем расстаешься.
Хотя и после настоящей, физической смерти ещё долго нельзя твердо принять чужое отсутствие: всего лишь долгая прогулка, бессрочный отпуск, добровольное отшельничество, но никак не «навсегда покинувший этот мир».
Иногда неспокойники приходят : они шумят во снах, что-то горячо пытаются объяснить; или, наоборот, без упрека смотрят в лицо, простодушно и тихо.
Подземные затворники – не тоскуйте, разлука коротка!
Разлука – «полусмерть» того, с кем расстаешься.
Хотя и после настоящей, физической смерти ещё долго нельзя твердо принять чужое отсутствие: всего лишь долгая прогулка, бессрочный отпуск, добровольное отшельничество, но никак не «навсегда покинувший этот мир».
Иногда неспокойники приходят : они шумят во снах, что-то горячо пытаются объяснить; или, наоборот, без упрека смотрят в лицо, простодушно и тихо.
Подземные затворники – не тоскуйте, разлука коротка!
17июл25
Никогда не получалось проследить, откуда приходит жизненная сила, откуда льётся вода на мельницу всей этой повседневной физической чуши; но сейчас с несдержимым ужасом вспоминаю, что не было сил и на неё.
Пришлось почти самоизничтожиться, чтобы найти источник – и идти вперёд.
***
Мне кажется (кажется! пока ничего утвердительного, только неточная радость, как от серого просветного клочка между кронами, когда совсем отчаялся выйти из чащи), что появилось направление, что удалось выйти на тропу; посмотреть сверху на цепочку следов – и увидим путь жалкого, неспокойного, раздерганного, скользящего во всякую канаву, протаптывающего одну за другой ложные тропы, щедрого на время собственной жизни, – глупца и гордеца.
Возвращение силы к писательству (а могло бы больше никогда) – спасибо, что вернул, спасибо за возвращение.
Никогда не получалось проследить, откуда приходит жизненная сила, откуда льётся вода на мельницу всей этой повседневной физической чуши; но сейчас с несдержимым ужасом вспоминаю, что не было сил и на неё.
Пришлось почти самоизничтожиться, чтобы найти источник – и идти вперёд.
***
Мне кажется (кажется! пока ничего утвердительного, только неточная радость, как от серого просветного клочка между кронами, когда совсем отчаялся выйти из чащи), что появилось направление, что удалось выйти на тропу; посмотреть сверху на цепочку следов – и увидим путь жалкого, неспокойного, раздерганного, скользящего во всякую канаву, протаптывающего одну за другой ложные тропы, щедрого на время собственной жизни, – глупца и гордеца.
Возвращение силы к писательству (а могло бы больше никогда) – спасибо, что вернул, спасибо за возвращение.
21июл25
Есть всё же уголок в сердце для всего ласкового и нежного: вспоминаешь о нём, когда заходишь за черту города, где живёт по своим законам всё живое и нечеловечье; и наблюдение за беспечным и неразумным существом врачует сердце.
Есть всё же уголок в сердце для всего ласкового и нежного: вспоминаешь о нём, когда заходишь за черту города, где живёт по своим законам всё живое и нечеловечье; и наблюдение за беспечным и неразумным существом врачует сердце.
❤2
21июл25 (прод.)
В последнее время (примерно месяц) меня против воли настигают мысли об одном эссе Рошеля – по случайности оно попалось мне в переводе в посвященном ему сообществе.
«Сокровенная исповедь» – пожалуй, единственный его текст, который я перечитываю от начала и до конца, не выделяя даже любимых абзацев, как бывает с более «просторными» его романами; настолько «Исповедь» составляет сам экстракт рошелевской природы и самовосприятия, что невозможно изъять и капли – только держать драгоценную склянку целиком и нетронутой перед собой (отдельно замечу: меня всегда непреодолимо тянуло к людям подобного склада – по тексту «Исповеди» (точнее, за её текстом) виден последовательный, интеллектуально честный и беспощадный к себе уже неюный человек – все эти качества всегда обладали для меня почти мистическим магнетизмом).
*****
В последнее время (примерно месяц) меня против воли настигают мысли об одном эссе Рошеля – по случайности оно попалось мне в переводе в посвященном ему сообществе.
«Сокровенная исповедь» – пожалуй, единственный его текст, который я перечитываю от начала и до конца, не выделяя даже любимых абзацев, как бывает с более «просторными» его романами; настолько «Исповедь» составляет сам экстракт рошелевской природы и самовосприятия, что невозможно изъять и капли – только держать драгоценную склянку целиком и нетронутой перед собой (отдельно замечу: меня всегда непреодолимо тянуло к людям подобного склада – по тексту «Исповеди» (точнее, за её текстом) виден последовательный, интеллектуально честный и беспощадный к себе уже неюный человек – все эти качества всегда обладали для меня почти мистическим магнетизмом).
*****
24июл25
Вот и приступаю к переводу «Затухающего огонька» – страшно и подступиться. Книга для меня очень личная, мерцает двойниками и мертвецами – бесследно для меня эта работа не пройдёт.
Запасаюсь крепостью сердечных и душевных сил!
💀
Вот и приступаю к переводу «Затухающего огонька» – страшно и подступиться. Книга для меня очень личная, мерцает двойниками и мертвецами – бесследно для меня эта работа не пройдёт.
Запасаюсь крепостью сердечных и душевных сил!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
⚡3
29июл25
При переводе прочитываю каждый текст (или книгу, независимо от объема) в среднем пять раз; дошла до «Adieu à Gonzague», своеобразного поясняющего послесловия к «Огоньку» – нежнейшее объяснение и прощание с уже мертвым другом. И там: «Il y a un beau croque-mort dans tout littérateur : ce n’est pas la première ni la dernière fois que je répands de l’encre sur la tombe d’un ami» («В каждом литераторе есть от гробовщика: не в первый и не в последний раз я проливаю чернила на могилу друга»).
Я бы с присущей трауру вольностью (замечали, как свободны в своём надмогильном горе даже самые почтительные к ритуалам люди?) перевела бы для объемности «проливаю чернила на могиле друга» – не всё же лить одни простые смертные слёзы?
Но это только крайне сентиментальное ответвление словесного воображения – автор куда беспощаднее и крепче.
Не буду отвлекаться на ассоциативные ряды (ассоциации в переводе прозы часто мешают – они есть часть скорее поэтического мышления и языка), поэтому иду дальше – не ждать ли вам сначала перевода «Adieu à Gonzague»? Как знать. По крайней мере, и мне в течение работы над этим переводом придется расплескать чернил на пару(е) могил – в чем и тяга.
При переводе прочитываю каждый текст (или книгу, независимо от объема) в среднем пять раз; дошла до «Adieu à Gonzague», своеобразного поясняющего послесловия к «Огоньку» – нежнейшее объяснение и прощание с уже мертвым другом. И там: «Il y a un beau croque-mort dans tout littérateur : ce n’est pas la première ni la dernière fois que je répands de l’encre sur la tombe d’un ami» («В каждом литераторе есть от гробовщика: не в первый и не в последний раз я проливаю чернила на могилу друга»).
Я бы с присущей трауру вольностью (замечали, как свободны в своём надмогильном горе даже самые почтительные к ритуалам люди?) перевела бы для объемности «проливаю чернила на могиле друга» – не всё же лить одни простые смертные слёзы?
Но это только крайне сентиментальное ответвление словесного воображения – автор куда беспощаднее и крепче.
Не буду отвлекаться на ассоциативные ряды (ассоциации в переводе прозы часто мешают – они есть часть скорее поэтического мышления и языка), поэтому иду дальше – не ждать ли вам сначала перевода «Adieu à Gonzague»? Как знать. По крайней мере, и мне в течение работы над этим переводом придется расплескать чернил на пару(е) могил – в чем и тяга.
🌚1