Доктор был беспокойным надзирателем. Его огромные круглые глаза вращались в осунувшихся от страха потерять своих пансионеров щеках, а заменявшая подбородок эспаньолка без остановки дрожала.
Все ели и вели светскую беседу. Ален, молча, смотрел на поставленный перед ним графин красного вина. Он не пил ни капли: в день выписки после предыдущего курса лечения в другой клинике, он зашел в первое попавшееся кафе и, охваченный внезапной потребностью в чем-нибудь горячительном, жадно влил в себя литр самого крепкого пикколо. После долгого воздержания этот напиток произвел эффект заливки керосина -- на улице Ален горланил и приставал к прохожим. Его препроводили в участок.
-- Вы этой ночью были в Париже! -- смакуя, вздохнула мадемуазель Фарну.
Все в клинике знали, что Ален у себя не ночевал -- и все хотели того же и - особенно - того же боялись. Страх этот доходил до возмущения: все эти хворые осуждали Алена, играющего с богами их ужаса -- болезнью и смертью.
-- Кое-кто должно быть очень рад увидеть Вас снова. -- продолжала Фарну.
-- Кое-кому нетрудно угодить.
-- Вам -- трудно.
-- Думаете?
-- Не было бы трудно -- не оказались бы там, где оказались.
Когда она произносила эти слова, вызванные, казалось, пониманием и симпатией, взгляд её синих глаз твердел. Если бы Ален распахнул ей свои объятия, при условии, что она разделит с ним все приключения и опасности, о которых судачили в клинике, то Фарну бы отказалась -- она как скряга была прикована к чахлому сокровищу своей жизни; но она завидовала его дерзости и рада была видеть расплату за неё -- Ален вернулся бледным и осунувшимся.
-- Были когда-нибудь в Америке? -- машинально спросил Ален.
-- Нет, мне едва хватает времени на нашу старую Европу, а там, в Америке, их грубость меня бы убила. Но Вы-то ездили и очень, как мне говорили, преуспели.
Фарну полагала, что эти американки наверняка давали Алену деньги не считая -- уж она-то, конечно, считала бы.
Маркиз д`Аверсо воспользовался этой краткой задумчивостью, чтобы начать разговор, но его занудная натура как всегда завела его на опасную почву.
-- Не читали утренний Аксьон Франсез? Этот Моррас совершенно нелеп, но в номере есть статья о дворе Людовика XIV, и она переходит всякие границы! В ней один несчастный провинциальный учитель противопоставляет светский круг времен Расина прустовскому, а всего-то надо почитать переписку принцессы Пфальцской -- нравы те же, что и сейчас!
-- Я никогда не читаю Аксьон Франсез -- сухо ответила мадемуазель Фарну, которая от плебейского происхождения своей семьи сохранила определенную ненависть к крайне правым взглядам.
-- А мне вот приходится, потому что вся семья читает -- приторно продолжал маркиз. -- Но мне не нравится. На днях я сказал своему дядюшке...
Он говорил правду -- распущенность или слабое понимание заставляли его ненавидеть любые мало-мальски твердые убеждения. Больше всего он презирал разночинство Морраса и находил неуместным усердие, с которым множество мелких буржуа стремится к ценностям, чьей дешевой мишурой они бы удовлетворились как украшением.
-- Как поживает Герцог? -- спросила вновь ставшая любезной мадемуазель Фарну, глядя на поблескивающие титулы фамилии д`Аверсо.
-- Сейчас лучше. -- ответил маркиз, довольный тем, что снова приобрел вес в глазах Металлургического Синдиката. -- Этот юноша очень плохо выглядит после Парижа, а ведь несколько лет назад он был гораздо красивее.
-- Да и сейчас ещё достаточно красив, чтобы вы на него смотрели.
-- Значение тут может быть только для Вас.
Ален не чувствовал на себе их взглядов: уже несколько месяцев он был равнодушен к вездесущим и ничтожным сплетням о нём.
Избегая как чумы политической болтовни мадемуазель Фарну, Ален притворился, что беседует с мадам Барбине -- и там те же тяжелые вздохи:
-- Ещё одна бессонная ночь? -- пробормотала сдавленным голосом мадам Барбине.
-- И эту бессонную ночь я провел вполне благоразумно.
-- В конце концов, не так уж Вы и плохо выглядите. Вам нужно днем ещё прилечь. Поспите-поспите.
-- Месье Брем! Почему Вы вечно присваиваете себе месье Морера? -- громко спросил через стол доктор Барбине, который

пытался наладить общение между всеми своими сотрапезниками. -- Нам тоже интересно послушать, о чем вы говорите!
Месье Брем и месье Морер были оба увлечены вопросами религии. Духовник месье Морера посоветовал ему несколько популярных работ по томизму, и тот как мог защищался от нападок месье Брема, который был более сведущ в христианской теологии и возможно готовился обратить в другую веру своего соседа, одновременно его мучая.
Мадемуазель Курно вдруг бросила взгляд на этих двух добряков:
-- Да! Было бы очень интересно! -- с неожиданным напором выпалила она, но взгляд её блуждал в пустоте.
Месье Брем и месье Морер кивнули с такой солидностью, что Ален прыснул со смеху -- и Курно тут же сверкнула на него безумными глазами.
К счастью, обед уже подходил к концу, и Ален, улизнув от послеобеденного кофе в гостиной, поднялся к себе.
Снаружи шел дождь, и он с тревогой смотрел на огромные листья, бьющие в окно, ржавые и грязные; деревни он боялся, и ноябрь в этом влажном парке, окантованном угрюмым пригородом, только усиливал его страх.
Но, в то же время, ему нравилась его комната -- даже в отходящем дне она была приветливее всех гостиничных номеров, в которых Алену довелось побывать после ухода из родного дома. Он зажег сигарету и огляделся вокруг.
Предметы на столе и камине были разложены в безупречном порядке. Ален жил в сужающемся кольце, и в нём все вещи были наперечёт: на столе -- рассортированные на две стопки письма и счета; башенка из сигаретных пачек и башенка из спичечных коробков. Ручка. Большой портфель на защелках. На ночном столике -- детективные и эротические романы, американские иллюстрированные газеты, художественные журналы. На камине две вещи: одна -- утончённый механизм, идеально плоский титановый хронометр, другая -- отвратительная фигурка обнаженной девицы из раскрашенного гипса, ужасающе пошлая; Ален купил её на ярмарке и повсюду возил с собой. Он считал её хорошенькой, и в то же время ему нравилось, что она привносит уродство в его жизнь.
На зеркало были наклеены фотографии и вырезки из журналов. Красавица крупным планом, откинувшись назад, показывала соблазнительные туго натянутые линии от подбородка до шеи, растекшийся на обе стороны рот, парные ямки ноздрей, неровный горизонт бровей. Мужчина, тоже откинувшись, но стоя спиной к зрителю, наоборот, показывал простор лба, окаймленный на втором плане густой бородкой, возвышающейся над усеченным выступом носа. Между этими двумя фотографиями -- газетная вырезка из рубрики происшествий, приклеенная по углам марками, низводила человеческую душу до двухмерности и не давала ей выхода.
Из его вечной комнаты тоже не было выхода: Ален, годами не имеющий очага, находил его в этой идеальной темнице, которая каждый вечер преображалась для него, где бы он ни был. Его пустотелая тревога покоилась здесь, как маленькая коробочка в большой. Зеркало, окно, дверь. Окно никуда не выходило, дверь никуда не вела. Зеркало выходило только на него.
Оцепленный, изолированный, Ален в конце своего лечения сосредоточился на вещах. Людей, исчезавших сразу же, как Ален их покидал (а иногда и раньше), не было, а вещи давали иллюзию соприкосновения с чем-то вне его самого. В том числе и поэтому он впал в мелочное идолопоклонничество; всё сильнее подпадал под мгновенную власть несуразных предметов, которые выбирала его скудная и насмешливая фантазия. Для дикаря (и ребенка) у вещей внутри бешено стучит сердце: дерево и камень их привлекают больше, чем тело возлюбленной, и они называют их богом -- предметы волнуют их кровь. Но для воображения Алена вещи не служили отправной точкой, к ним воображение возвращалось, изнурённое, после краткого и бестолкового путешествия по миру. Из жестокосердия и насмешливости он запретил себе питаться идеями об устройстве мира: философия, искусство, политика или мораль представлялись ему невыносимой заносчивостью. И ослабленный идеями мир оказался таким рыхлым, что не давал Алену никакой опоры -- для него только осязаемое сохраняло форму.

Вот здесь он и заблуждался. Он не понимал, что осязаемому в его глазах придавал видимость формы как раз-таки осадок идей, впитанных через образование вопреки его воле, и из которых он неосознанно лепил эти куски материи. Он бы рассмеялся в лицо всякому, кто заявил бы, что есть неявная связь, скажем, между идеей справедливости и чувством симметрии, которая и делает его комнату такой аккуратной, а он игнорирует или напрасно отрицает наличие такой связи. Ален кичился пренебрежением идеей истины, но восторгался башней из спичечных коробков. Для дикаря предмет -- то, что он может съесть, то, от чего у него выделяется слюна; для декадента предмет -- экскременты, которым он отправляет копрофагический культ.
Сегодня Ален впервые окинул обстановку настолько молящим взглядом: отъезд Лидии трогал его, удваивал и усилял отсутствие Дороти. Он всё сильнее ощущал сжимающееся кольцо обстоятельств, в которых он позволил себе оказаться, и страшнее этого был другой знак: коварная логика завела его туда, откуда он всевозможными способами пытался вырваться . Кучка смирных сумасшедших сейчас пила кофе внизу в гостиной, под портретами Констана и Бодлера, и была вновь обретенной семьей: его мать, погрязшая в робкой любовной тоске; его отец, упрекающий себя, что ничего, кроме сбережений мелкого инженера, не нажил; его безработная разведенная сестра; каждый сидел в своих мыслях напротив двух других. Годы тяжелейших усилий не дали плодов и обрушили Алена до нуля.
Ален стоял посреди комнаты с горящей сигаретой в губах, бессильный внутри и снаружи.
И грянул всегдашний гром. Заточавшие его душу голые стены украшали редкие идолы, и теперь он видел среди них только одного, вбиравшего в себя остальные, -- деньги. Он достал из портфеля чек от Лидии, сел за стол, положил чек перед собой и полностью погрузился в созерцание этого пропитанного силой бумажного прямоугольника.

Ну а так вторая часть закончена — приступаю к третьей...

10ноя25

На что похоже взросление? Калейдоскоп, из которого понемногу вытаскивают стеклярус и бусинки, пока не остается одна искажающая линза; затем вытаскивают и её. В оставшийся печальный тубус можно только дунуть теплым воздухом или затрубить, как слон.

15ноя25

Из-за перевода обычное чтение совсем забросила: и так читаешь весь день текст для перевода, вроде бы куда дальше, только и делаешь, что читаешь; а нет. Главное, взять совсем отвлеченную книжку, не раздумывая, какую; сейчас взяла когда-то сильно недооцененного мною «Обломова» – «Отчего же это я такой, – почти со слезами спросил себя Обломов и спрятал опять голову под одеяло, – право?»

Чтобы не скучать: немного из третьей части.

3 Ален проснулся в четыре часа от стука в дверь -- это был доктор Барбине.

-- Дорогой мой друг, пришел Вас будить, о чем очень сожалею -- Вам бы ещё отдохнуть.

-- Садитесь, доктор.

Ален так и лежал вытянувшись в постели. Возвращение к жизни после такого мертвого сна придало его лицу настолько скорбное выражение, что бородка доктора затряслась.

-- Вы не ночевали в клинике; это не страшно, если Вы не натворили глупостей.

-- Я ничего не принимал -- был не один...

-- Вот как! Очень хорошо.

Доктор явно был доволен: он верил, что женщины помогут оградить Алена от ***. Но для излечения нужно было, чтобы Ален сильно любил этих женщин, и чтобы по крайней мере одна из них имела хоть каплю мужественности.



Ален нахмурился так, что всё воодушевление Барбине куда-то испарилось.

-- Я снова начну.

-- Да ну что Вы, бросьте.

-- А что мне по-вашему надо делать?

-- Весточки из Америки так и нет?

-- И не будет.

-- Конечно будет! Потерпите.

-- Я не очень терпеливый, хотя только и делаю, что всю жизнь жду.

-- Чего ждёте?

-- Не знаю.

-- Но сейчас-то Вы прекрасно знаете, чего ждёте. Ален, Вы же признаёте, что любите свою жену, а она любит Вас; и когда она узнает, что Вы пытаетесь избавиться от старых привычек -- она точно придёт Вам на помощь.

По научению доктора Ален написал Дороти письмо, в котором уверял, что вылечился и теперь просит её вернуться. Ален полагался то на Лидию, то на Дороти, но не был уверен ни в одной.

-- Она от меня ушла, потому что поняла, что я не смогу бросить.

-- Но Вы бросили.

-- Вы прекрасно знаете, что нет.

-- И всё же я утверждаю, что Вы совершенно точно бросили.

-- Это ненадолго. До сегодняшнего вечера...

-- Но Вы хотя бы дождитесь ответа от своей жены.

-- Да я Вам говорю она не ответит.

Ален теперь был невысокого о себе мнения оттого, что разоткровенничался с этим добряком: он считал, что подобного сорта исповедники лицемерят до такой степени, что и вправду становятся добры до самой глубины сердца -- но только с тем, чтобы наверняка сковать своих подопечных бутафорской моралью.

На самом деле, причиной, по которой доктор под предлогом доброты давал Алену советы, был страх. Он старательно избегал работы с настоящей меланхолией и брался только за тихие и пустяковые расстройства; взять на поруки такого ***, как Ален, его бы заставила только ослепительная рекомендация от очень богатой женщины.

Впрочем, Ален и сам быстро расположил к себе коллекционера: тот одновременно видел в нем и хандрящего денди, сродни Шатобриану и Констану, и экземпляр из неведомого молодого поколения, который наконец можно рассмотреть поближе.

В перерыве публикую признания в любви к русской классической литературе

Технически разделалась с третьей частью, но надо ещё её обтесать до состояния голыша – пока какой-то блестящий кусок слипшейся поваренной соли.

Два дня сидела над тремя абзацами: понимала, что написано, но не понимала, что за этим стоит – абстинентный синдром (неалкогольный). Как подойти? Не хватает житейского опыта... А без этого сижу и глупо перевожу черные иностранные буковки в русские.
Сделала сегодня одно предложение, приехала домой.
И вот он, ключ к разгадке понимания! Как всегда, самый очевидный, прямо передо мной!

Видосы доктора шурова...

Изучаю вопрос

Делаю перевод — выбираю между срывом и рецидивом! Пока самое занимательное

Сначала не в тот канал запостила, но пусть и там будет, а продолжение тогда здесь:

Есть на выбор два слова, которые можно поставить в переводе: "срыв" и "рецидив" (в некоторых словарях они идут рядом в качестве перевода). Контекст: сейчас у главного героя третья попытка вылечиться, и с этими вводными повествуется о его предыдущих попытках, остановках сердца, разрушительных компаниях и проч. сопутствующем. И Рошель пишет такую фразу (подсловно и пока коряво): «Таков софизм, который подсказывает вещество, чтобы оправдать la rechute: я потерян, следовательно, могу начать снова»

rechute(f) – повторение, повторное падение, рецидив, срыв, вспышка болезни, возврат.

Из всего выбрала два варианта, и сейчас уже склоняюсь к 'срыву' – всё же, в 'рецидиве' недостает оттенка личной воли, в срыве она всегда скрывается (и успешно попирается).

Опять попалась задачка на изворотливость: нет у нас «малодушия» во множественном числе – а надо! Подлости, низости и прочие трусости – это всё не то.

Дорогие подписчики, спешим с вами поделиться радостью — вышел шестой выпуск нашего альманаха! Этот номер получился очень большим по объёму и не менее значимым по содержанию: вас ждёт множество отличных текстов. Выражаем признательность всем нашим авторам и авторкам, иллюстраторам и иллюстраторкам и, конечно же, нашим читателям! Пожалуйста, наслаждайтесь!

В разделе поэзии – Елена Глазова, Анна Гальберштадт, Анастасия Волкова, Ариша Мистриди, Дмитрий Нарат, Сафа Чернова, Павел Мамушкин, Дина Юльметова, Костя Ямщиков, Лиза Табакова, Алексей Александров, Биси Егль, Лилия Газизова, Дмитрий Гвоздецкий, Элина Чернева, Алёша Прокопьев, Надежда Авдеенко, Дмитрий Чернышев, Михаил Сухотин, Татьяна Грауз, Саша Смирнов-Андрианов, Илья Эш, Danila Kudimov, Владимир Богомяков, Саша Ембулаева, Алексей Шепелёв, Ята Летаева, Михаил Корюков, Роман Мичкасов, Василий Ломакин.

В раздел прозы/драматургии тексты предоставили Валерий Акимов, Илия Дик, Мария Кривова, Егор Арсеньев, Киор Янев, Илья Долгов, Виталий Аширов, Сергей Спирихин, Валерия Беляева, Алексей Егоров, Игорь Масленников, ИСЭ Горбат, Владимир Бекмеметьев.

Над эссе/рецензиями работали Андрей Гелианов, Мария Рахманинова, Пётр Рябов, Александр Хан, Иван Плотников, Михаил Корюков, Валерий Нугатов, Максим Плакин и Сергей Бирюков.

Переводы: Эмманюэль Оккар (перевод с французского Кирилла Корчагина), Нина Драгичевич (перевод со словенского Владимира Фещенко), Милена Маркович (перевод с сербского Валентины Дикоевой), Саманта Нок (перевод с английского Глафиры Солдатовой), Марк Линкус (перевод с английского Паши Автоменко-Прайса и Глафиры Солдатовой), Дэвид Берман (перевод с английского Паши Автоменко-Прайса).

Иллюстратор:ки: йool, Диана Шалаева, Жанна Самсонова, Кира Деменева, И.у. Семенова, Анжелика Сокольникова, Владимир Бекмеметьев.

Обложка: Владимир Бекмеметьев.

«не боюсь я вообще ничего»

27ноя25

Когда что-то получается (давно уже забытое ощущение, мне казалось, что навсегда, а нет), наступают минуты необычайной собственной силы, даже всесилия – я не знаю, с чем это можно сравнить, но эффект совершенно потрясающий, это лучше, чем всё, что доводилось испытывать из спектра любого рода удовольствий; созидательное преодоление – и никого там над тобой нет; макушкой можно небо расколоть, а мир взять и превратить, размяв в ладони, в бумажный шарик – и плюнуть им через трубочку, кому в затылок прилетит, тот и водит.

там где кончится лето