Коварное dévorer:

на даче

Неугомонная Mme de la Barbinais и её фиолетовые щёчки

Сегодня день рождения у соседа по нашей скромной мастерской и подписчика – писателя Алексея Егорова.
Долгих писательских лет!

Голова болела час и два, весь день и диван стал лодка, он покачивался слегка; в размытом измерении зрения умеренной боли вещи комнаты пробудились (они никогда не вели бы так себя в присутствии обычного человека не в ознобе): ковёр медленно приближался, пестрый аллигатор, стул стоял задумчивым кентавром в саамском свитере, занавеска в приоткрытом окне говорила ох, ох, с улицы доносились тявканье шавки и голоса в кафе. Жаль не было часов, чтоб они тикали тикали тикали отщёлкивая тщетность жизни. Боль не совсем прикончила скуку и нервные размышления, в какой-то момент захотелось открыть книгу, точнее захотелось, чтоб этого захотелось, ведь ничего не хотелось, кроме того, чтоб боль прошла. Но все книги громоздились на полках как камни, не верилось в то, что эти объекты можно открыть, а когда вопреки этому он открыл одну из них, то вспыхнула карой молния боли и книга выпала из рук. Зажмуриться было единственно верным и дрейфовать слушая шаги, голоса, отдаленное сопение поездов заезжающих в эти края и стоящих на конечной как дремлющие в стойле драконы. Зажмуриться — мир прекрасен пока он цветные пятна и был бы идеальным умей он весь быть таким всегда.

От основной точки (переводимая книга) как всегда идёт множество отростков-тропинок: одна из них меня привела к книге «Остров драконов», автор – Морис Роне, исполнитель главной роли в «Огоньке» Маля: кинозвезда отправляется на индонезийский остров Комодо изучать варанов (потрясающие симпатяги!) Посмотрела доступные материалы об этой книге и истории её создания – насколько можно судить, путешествие на остров к варанам было давней мечтой Роне.

Пока не отвлекаюсь, хотя очень хочется прочитать, а может и перевести.

Снисходительнейшие к моей медлительности друзья! Пока вторая часть не готова, но готов набор стикеров – там всё, что у нас любят.

Сегодня увидите перевод самого противного предложения на свете...

Доктор был беспокойным надзирателем. Его огромные круглые глаза вращались в осунувшихся от страха потерять своих пансионеров щеках, а заменявшая подбородок эспаньолка без остановки дрожала.
Все ели и вели светскую беседу. Ален, молча, смотрел на поставленный перед ним графин красного вина. Он не пил ни капли: в день выписки после предыдущего курса лечения в другой клинике, он зашел в первое попавшееся кафе и, охваченный внезапной потребностью в чем-нибудь горячительном, жадно влил в себя литр самого крепкого пикколо. После долгого воздержания этот напиток произвел эффект заливки керосина -- на улице Ален горланил и приставал к прохожим. Его препроводили в участок.
-- Вы этой ночью были в Париже! -- смакуя, вздохнула мадемуазель Фарну.
Все в клинике знали, что Ален у себя не ночевал -- и все хотели того же и - особенно - того же боялись. Страх этот доходил до возмущения: все эти хворые осуждали Алена, играющего с богами их ужаса -- болезнью и смертью.
-- Кое-кто должно быть очень рад увидеть Вас снова. -- продолжала Фарну.
-- Кое-кому нетрудно угодить.
-- Вам -- трудно.
-- Думаете?
-- Не было бы трудно -- не оказались бы там, где оказались.
Когда она произносила эти слова, вызванные, казалось, пониманием и симпатией, взгляд её синих глаз твердел. Если бы Ален распахнул ей свои объятия, при условии, что она разделит с ним все приключения и опасности, о которых судачили в клинике, то Фарну бы отказалась -- она как скряга была прикована к чахлому сокровищу своей жизни; но она завидовала его дерзости и рада была видеть расплату за неё -- Ален вернулся бледным и осунувшимся.
-- Были когда-нибудь в Америке? -- машинально спросил Ален.
-- Нет, мне едва хватает времени на нашу старую Европу, а там, в Америке, их грубость меня бы убила. Но Вы-то ездили и очень, как мне говорили, преуспели.
Фарну полагала, что эти американки наверняка давали Алену деньги не считая -- уж она-то, конечно, считала бы.
Маркиз д`Аверсо воспользовался этой краткой задумчивостью, чтобы начать разговор, но его занудная натура как всегда завела его на опасную почву.
-- Не читали утренний Аксьон Франсез? Этот Моррас совершенно нелеп, но в номере есть статья о дворе Людовика XIV, и она переходит всякие границы! В ней один несчастный провинциальный учитель противопоставляет светский круг времен Расина прустовскому, а всего-то надо почитать переписку принцессы Пфальцской -- нравы те же, что и сейчас!
-- Я никогда не читаю Аксьон Франсез -- сухо ответила мадемуазель Фарну, которая от плебейского происхождения своей семьи сохранила определенную ненависть к крайне правым взглядам.
-- А мне вот приходится, потому что вся семья читает -- приторно продолжал маркиз. -- Но мне не нравится. На днях я сказал своему дядюшке...
Он говорил правду -- распущенность или слабое понимание заставляли его ненавидеть любые мало-мальски твердые убеждения. Больше всего он презирал разночинство Морраса и находил неуместным усердие, с которым множество мелких буржуа стремится к ценностям, чьей дешевой мишурой они бы удовлетворились как украшением.
-- Как поживает Герцог? -- спросила вновь ставшая любезной мадемуазель Фарну, глядя на поблескивающие титулы фамилии д`Аверсо.
-- Сейчас лучше. -- ответил маркиз, довольный тем, что снова приобрел вес в глазах Металлургического Синдиката. -- Этот юноша очень плохо выглядит после Парижа, а ведь несколько лет назад он был гораздо красивее.
-- Да и сейчас ещё достаточно красив, чтобы вы на него смотрели.
-- Значение тут может быть только для Вас.
Ален не чувствовал на себе их взглядов: уже несколько месяцев он был равнодушен к вездесущим и ничтожным сплетням о нём.
Избегая как чумы политической болтовни мадемуазель Фарну, Ален притворился, что беседует с мадам Барбине -- и там те же тяжелые вздохи:
-- Ещё одна бессонная ночь? -- пробормотала сдавленным голосом мадам Барбине.
-- И эту бессонную ночь я провел вполне благоразумно.
-- В конце концов, не так уж Вы и плохо выглядите. Вам нужно днем ещё прилечь. Поспите-поспите.
-- Месье Брем! Почему Вы вечно присваиваете себе месье Морера? -- громко спросил через стол доктор Барбине, который

пытался наладить общение между всеми своими сотрапезниками. -- Нам тоже интересно послушать, о чем вы говорите!
Месье Брем и месье Морер были оба увлечены вопросами религии. Духовник месье Морера посоветовал ему несколько популярных работ по томизму, и тот как мог защищался от нападок месье Брема, который был более сведущ в христианской теологии и возможно готовился обратить в другую веру своего соседа, одновременно его мучая.
Мадемуазель Курно вдруг бросила взгляд на этих двух добряков:
-- Да! Было бы очень интересно! -- с неожиданным напором выпалила она, но взгляд её блуждал в пустоте.
Месье Брем и месье Морер кивнули с такой солидностью, что Ален прыснул со смеху -- и Курно тут же сверкнула на него безумными глазами.
К счастью, обед уже подходил к концу, и Ален, улизнув от послеобеденного кофе в гостиной, поднялся к себе.
Снаружи шел дождь, и он с тревогой смотрел на огромные листья, бьющие в окно, ржавые и грязные; деревни он боялся, и ноябрь в этом влажном парке, окантованном угрюмым пригородом, только усиливал его страх.
Но, в то же время, ему нравилась его комната -- даже в отходящем дне она была приветливее всех гостиничных номеров, в которых Алену довелось побывать после ухода из родного дома. Он зажег сигарету и огляделся вокруг.
Предметы на столе и камине были разложены в безупречном порядке. Ален жил в сужающемся кольце, и в нём все вещи были наперечёт: на столе -- рассортированные на две стопки письма и счета; башенка из сигаретных пачек и башенка из спичечных коробков. Ручка. Большой портфель на защелках. На ночном столике -- детективные и эротические романы, американские иллюстрированные газеты, художественные журналы. На камине две вещи: одна -- утончённый механизм, идеально плоский титановый хронометр, другая -- отвратительная фигурка обнаженной девицы из раскрашенного гипса, ужасающе пошлая; Ален купил её на ярмарке и повсюду возил с собой. Он считал её хорошенькой, и в то же время ему нравилось, что она привносит уродство в его жизнь.
На зеркало были наклеены фотографии и вырезки из журналов. Красавица крупным планом, откинувшись назад, показывала соблазнительные туго натянутые линии от подбородка до шеи, растекшийся на обе стороны рот, парные ямки ноздрей, неровный горизонт бровей. Мужчина, тоже откинувшись, но стоя спиной к зрителю, наоборот, показывал простор лба, окаймленный на втором плане густой бородкой, возвышающейся над усеченным выступом носа. Между этими двумя фотографиями -- газетная вырезка из рубрики происшествий, приклеенная по углам марками, низводила человеческую душу до двухмерности и не давала ей выхода.
Из его вечной комнаты тоже не было выхода: Ален, годами не имеющий очага, находил его в этой идеальной темнице, которая каждый вечер преображалась для него, где бы он ни был. Его пустотелая тревога покоилась здесь, как маленькая коробочка в большой. Зеркало, окно, дверь. Окно никуда не выходило, дверь никуда не вела. Зеркало выходило только на него.
Оцепленный, изолированный, Ален в конце своего лечения сосредоточился на вещах. Людей, исчезавших сразу же, как Ален их покидал (а иногда и раньше), не было, а вещи давали иллюзию соприкосновения с чем-то вне его самого. В том числе и поэтому он впал в мелочное идолопоклонничество; всё сильнее подпадал под мгновенную власть несуразных предметов, которые выбирала его скудная и насмешливая фантазия. Для дикаря (и ребенка) у вещей внутри бешено стучит сердце: дерево и камень их привлекают больше, чем тело возлюбленной, и они называют их богом -- предметы волнуют их кровь. Но для воображения Алена вещи не служили отправной точкой, к ним воображение возвращалось, изнурённое, после краткого и бестолкового путешествия по миру. Из жестокосердия и насмешливости он запретил себе питаться идеями об устройстве мира: философия, искусство, политика или мораль представлялись ему невыносимой заносчивостью. И ослабленный идеями мир оказался таким рыхлым, что не давал Алену никакой опоры -- для него только осязаемое сохраняло форму.

Вот здесь он и заблуждался. Он не понимал, что осязаемому в его глазах придавал видимость формы как раз-таки осадок идей, впитанных через образование вопреки его воле, и из которых он неосознанно лепил эти куски материи. Он бы рассмеялся в лицо всякому, кто заявил бы, что есть неявная связь, скажем, между идеей справедливости и чувством симметрии, которая и делает его комнату такой аккуратной, а он игнорирует или напрасно отрицает наличие такой связи. Ален кичился пренебрежением идеей истины, но восторгался башней из спичечных коробков. Для дикаря предмет -- то, что он может съесть, то, от чего у него выделяется слюна; для декадента предмет -- экскременты, которым он отправляет копрофагический культ.
Сегодня Ален впервые окинул обстановку настолько молящим взглядом: отъезд Лидии трогал его, удваивал и усилял отсутствие Дороти. Он всё сильнее ощущал сжимающееся кольцо обстоятельств, в которых он позволил себе оказаться, и страшнее этого был другой знак: коварная логика завела его туда, откуда он всевозможными способами пытался вырваться . Кучка смирных сумасшедших сейчас пила кофе внизу в гостиной, под портретами Констана и Бодлера, и была вновь обретенной семьей: его мать, погрязшая в робкой любовной тоске; его отец, упрекающий себя, что ничего, кроме сбережений мелкого инженера, не нажил; его безработная разведенная сестра; каждый сидел в своих мыслях напротив двух других. Годы тяжелейших усилий не дали плодов и обрушили Алена до нуля.
Ален стоял посреди комнаты с горящей сигаретой в губах, бессильный внутри и снаружи.
И грянул всегдашний гром. Заточавшие его душу голые стены украшали редкие идолы, и теперь он видел среди них только одного, вбиравшего в себя остальные, -- деньги. Он достал из портфеля чек от Лидии, сел за стол, положил чек перед собой и полностью погрузился в созерцание этого пропитанного силой бумажного прямоугольника.

Ну а так вторая часть закончена — приступаю к третьей...

10ноя25

На что похоже взросление? Калейдоскоп, из которого понемногу вытаскивают стеклярус и бусинки, пока не остается одна искажающая линза; затем вытаскивают и её. В оставшийся печальный тубус можно только дунуть теплым воздухом или затрубить, как слон.

15ноя25

Из-за перевода обычное чтение совсем забросила: и так читаешь весь день текст для перевода, вроде бы куда дальше, только и делаешь, что читаешь; а нет. Главное, взять совсем отвлеченную книжку, не раздумывая, какую; сейчас взяла когда-то сильно недооцененного мною «Обломова» – «Отчего же это я такой, – почти со слезами спросил себя Обломов и спрятал опять голову под одеяло, – право?»