24июл25

Вот и приступаю к переводу «Затухающего огонька» – страшно и подступиться. Книга для меня очень личная, мерцает двойниками и мертвецами – бесследно для меня эта работа не пройдёт.
Запасаюсь крепостью сердечных и душевных сил!
💀

29авг25

Ну что, друзья-первочитатели — работа над переводом первой части идёт не так быстро, как хотелось бы (трясет на французских кочках), но почти завершена! Скоро-скоро, а пока — одно из любимых, традиционно беспощадных, по рошелевскому обыкновению, описаний из первой части. Делюсь-дразнюсь, читайте:

Пока Лидия откупоривала своё чрево и переходила к быстрой промывке, зеркало равнодушно отразило прекрасные ноги и плечи, утонченное лицо, казавшееся незнакомым от своей мертвенной бледности и глупым из-за деланной холодности; кожа у неё была как у роскошного потасканного чемодана -- упругая и замусоленная, груди -- две несрезанные бирки. Она вытиралась, отодвигая в стороны свои уже немного жидкие бедра.
После процедуры Лидия вернулась в комнату за сумочкой.

Ален ходил взад-вперед, куря очередную сигарету; Лидия тоже взяла. Ален смотрел на неё, но не видел её: по своей старой привычке, он оглядывал номер в поисках забавной детали (конечно же, неприятной), но эта скотопрогонная комнатушка для свиданий оказалась скучнее общественного нужника -- не было даже надписей. Были только пятна: на стенах, на ковре, на мебели. На постельном белье угадывались другие пятна, скрытые отбеливателем.

—————————————————————-
Конечно же, вариант не окончательный, переведенное перепишу раза два-четыре, как закончу, но рада продвижению по тексту🐇🐇
🌿

8сент25🐝🐇

Надеюсь, вы не сильно заскучали без наших переводов; сегодня уже вторая часть и достаётся мадемуазель Фарну:

Ален не выходил из своей комнаты до обеда.

Столовая, гостиная, коридоры и лестничные пролёты в клинике доктора Барбине были облицованы литературой: доктор не боялся развешивать на виду у своих подопечных неврастеников портреты всех писателей, за последние два века прославившихся своими страданиями. Расположил он их с порочной невинностью коллекционера: от пухлолицых мечтателей прошлого века до измождённых современников. Для доктора Барбине и его пациентов это были просто знаменитости -- для Алена же эта галерея портретов была чем-то большим: он чувствовал себя здесь как в одном из музеев, в которые он никогда не ходил, и поэтому всегда очень быстро пробегал мимо.

Все уже собрались за столом вокруг доктора и мадам Барбине. Совместные обеды всегда были для Алена самым немыслимым в его пребывании здесь: всё самое ужасное от клиники и семейного пансионата соединялось в них. Ему приходилось смотреть в лица сидящих за столом -- не душевнобольные, а просто чахлые; клиентуру доктор подбирал себе несложную.

Мадемуазель Фарну (Фабриканты Фарну -- пушки и снаряды) с вялой страстью улыбалась Алену. Малышке было от сорока до шестидесяти и она носила чёрный парик на лысом обескровленном черепе; поздний ребёнок, такая жалкая, такая слабосильная -- она жила посреди своих миллионов в безнадёжной убогости; временами отправлялась в клинику доктора Барбине лечить раз от раза всё более изысканную усталость -- не от своей жизни, а от наблюдения за чужой. Выращенная в ватном коконе, она рано научилась брать передышку, но всё же каждые три месяца в изнеможении останавливалась и на время должна была запереться в склепе; правда, когда казалась живой, то находилась в лихорадочном возбуждении. В сопровождении громадного водителя, который перемещал ее из гостиной в гостиную, и старой униженной помощницы, которая ставила ей клизмы и клеила марки на её письма, она разъезжала по Европе, впиваясь в каждую знаменитость и приукрашивая их.* Она была жадна до жизненной силы и выискивала ее в других, бросив на это занятие те немногие силы, что были у неё самой. Хотя по характеру Фарну и была изнеженной, но презирала то же самое в других, всегда устремляясь к самым громоподобным натурам: перед русским писателем с кулаками грузчика она, задетая до глубины души, подавляла писк, -- и всё равно тянулась к этой полнокровной горе мяса.

—————————————————————————————————
*Есть в этом отрывке одно пока тёмное для меня место (с "одариванием" знаменитостей), пока не уверена в его правильности, но как докопаюсь — всё поправлю и с вами поделюсь; а дальше работаем!
———————————————

Ниже — портрет несчастной м-ль Фарну...🍃

То есть, в своих чванливых воспоминаниях одних она "покусывала" (кого не любила), а других приукрашивала/описывала в положительном смысле/награждала похвалой(во!)🫅

21сент25👁

Продолжаем наш продвинутый подстрочник (обед у Барбине ещё не закончился и далее будут несколько новых портретов в галерее, не пробегайте мимо):



Была ещё одна неявная, но неотвязная склонность, которая толкала её не на дорожки славы, а на совсем другие: Фарну носила в себе зародыш сладострастия, который так и не смог развиться и болтался в её мозге как мертвое семя. Она не удовлетворялась ни спектаклем своего шофёра (будучи педерастом, тот при появлении всякого юноши начинал вращать тяжелыми плечами), ни приторными и к тому же безупречно двусмысленными ласками своей несчастной компаньонки; Фарну нужно было крутиться с дешевыми улыбочками и гнусными перемигиваниями вокруг всего живого, что обладало хоть какой-нибудь привлекательностью и не прочь было заработать на этом.

Рядом с Аленом ее разъедала вечная досада -- о его жестоких победах она уже давно слышала в тех непристойных гостиных, где она вскользь зналась с проходимцами и оборванцами всех мастей.

В другом соседе Алена, маркизе дАверсо, очевидно и в совершенстве соединялось всё, на что была так падка мадемуазель Фарну: славное имя (поскольку его род восходил к маршалу дАверсо), писательский титул (поскольку он был автором "Истории французских принцев-содомитов") и, наконец, место в хронике мелких преступлений. Однако он был омерзителен: только гениальность могла перекрыть зеленые зубы под набухшей и нарывающей губой, а его тулонские истории были уже порядком избиты.

Рядом с маркизом д`Аверсо сидела мадемуазель Курно, которая не меньше мадемуазель Фарну заглядывалась на Алена. Она была огромной и костлявой -- несмотря на усилия отца, барона Курно, который писал работы по философии гигиенистики, ему так и не удалось нарастить аппетитной плоти на этот доисторический остов: по жизни Бишетт Курно плелась словно сбежавший из музея плезиозавр. Она была страстной, но мужчины бежали от её невоздержанных объятий, отсюда -- серьезная неврастения. Поскольку никто ею не занимался, она постоянно чувствовала себя одиноко; к обеду с Барбине Курно иногда приходила поскрести под шелком платья свои длинные чешуйчатые груди.
🌱

🤩(хвостик от застолья — останется потом только сам доктор Барбине на сладкое и далее, и далее):

Ещё дальше сидели и разговаривали два господина: месье Морер и месье Брем -- оба финансисты, значительно преумножившие состояния своих семей; но домашние дрязги прикончили их расшатанные нервы: одураченные женами, измученные своими порочными детьми, маклер-католик и кулисье-иудей в эти дни соединили свои дороги в клинике доктора Барбине, долгое время непересекающиеся. Они чинно ненавидели друг друга с той мощью взаимного уважения, которое присуще по отношению друг к другу иудеям и христианам.

Наконец, мадам Барбине -- единственная сумасшедшая на всю клинику. Несмотря на то, что она без остановки принуждала своего мужа к исполнению супружеского долга, ее огромное чрево всё равно ворчало от голода. Она часто заходила к Алену: с фиолетовыми щеками, обеими руками удерживая волнение всех своих внутренностей -- зуд, который вырабатывала её матка, казалось уже достигал её печени и желудка. Она неприлично зевала. Ален разговаривал с ней с таким милым добродушием, что на неё оно действовало как успокоительное -- пошатываясь, она выходила из комнаты и шла набрасываться на доктора.
🍃