Поль Рикер и Марсель Энафф: существует ли безответный дар?

Различие между взаимностью (réciprocité) и обоюдностью (mutualité) является одним из центральных пунктов «Пути признания», поскольку позволяет Рикеру дистанцироваться от строго структурного понимания социальных отношений. Под взаимностью он понимает отношения, организованные через обмен. Это широкая сфера, охватывающая экономический обмен, юридические отношения, обмен дарами, обязательствами, правами и обязанностями. Взаимность предполагает некоторую циркуляцию между участниками отношения: один дает — другой отвечает, один требует признания — другой признает. Классической моделью взаимности для Рикера выступает теория дара у Мосса.

Обоюдность, напротив, относится не к структуре обмена, а к качеству отношения между субъектами.

Читать очерк целиком

Господа, эта неделя — последняя, когда ещё можно попасть в фокус-группу нового курса лекций с большой скидкой

Курс уже подходит к завершению, ориентировочная общая продолжительность ~13 часов, лекции от 60 до 120 минут.

Уже доступны следующие темы:
1. Настроенность и время
2. Тоска и скука: спектр проявлений
3. Боль и её лучи: недоверие vs. забота
4. Страх, ужас и тревога
5. Меланхолия, депрессия и мировая скорбь
6. Бытие-к-смерти и её язык
7. Суицидология: азы проблемы

Формат академическо-популярный, на стыке философии, психологии, антропологии и культуры, с большим акцентом на произведения искусства и язык.

svartepublish@gmail.com — по всем вопросам пишите сюда.

Александр Чанцев о последней румынской книге Эмиля Чорана "Бревиарий побеждённых" от издательства "Тотенбург"

Это почти документальное свидетельство инициации, сжигания себя дотла, персонального аутодафе с тем, чтобы впоследствии на этом плодородном пепле вырастить утонченный бонсай сорта Emil M. Cioran. Где, кстати, инициал М. не предполагал расшифровки...

Читать рецензию

Сообщают, что рядом с космодромом SpaceX Илона Маска установят огромную статую титана Прометея.
Чтож, это эталонный символизм для нашей эпохи.
Сложно представить более значимую для Модерна фигуру, чем Прометей. Не зря его воспевали и либералы, и коммунисты, и нацисты.
И сложно представить более аморального, лживого и богоборческого персонажа в греческой мифологии.
Вклад Прометея в разрушение священных отношений между Олимпийцами и людьми нельзя переоценить, именно по его вине разрушается порядок жертвоприношений и открывается сосуд Пандоры.
Негативная роль прометеизма в европейской культуре тоже осмыслена с избытком.
Желающих обращаем к нашему большому эссе о Прометее, Фаусте и Икаре.
Оно же в видео.
И ещё вот этот пост.
Меж тем видно, что разного рода шизотерики и неоязычники ликуют от радости - якобы, заметили их культурного героя. Чтож, на то они и глупенькие в целом люди - радуются тому, чего в упор не понимают.
Кстати, вопреки расхожему представлению нигилистов как априори анархистов-бунтовщиков-революционеров, в нашу эпоху эталонный образ нигилиста - это мейнстримный конформист и фэйковый идеалист, то есть тот же Илон Маск и его аудитория. "Support the current thing".
И если миром правят символы, то глядя на новую статую - умные люди ждут только одного: орла.

#лингвистика #антропология
Та дилемма, с которой сталкиваются индейцы арапахо (о них я рассказывал выше), довольно типична для малых народов: с одной стороны, они — как носители священного языка, от которого (по их убеждению) зависит выживание человечества, — должны сохранять аутентичные узуальные паттерны, а также передавать их будущим поколениям, причем всеми возможными средствами; с другой стороны, те культурные практики, в которых функционирует их язык, стремительно отмирают (в основном под внешним социально-экономическим давлением), а предлагаемые западным обществом «средства» поддержки (школьное обучение, СМИ и пр.) не являются «всего лишь» средствами, но тесно связаны с порчей языка, с его превращением в бесконечное «метание», «пустословие». Как следствие, в сообществе арапахо произошло разделение: одна группа людей считает, что нужно продвигать язык всеми возможными «средствами», другая же тяготеет к тому, чтобы полностью изолироваться, передавать язык только устно и готовиться к концу времен.
 
Для того чтобы понять логику второй группы, нужно знать, что в исконном виде (до переселения индейцев в резервацию в конце XIX в.) языковые практики арапахо выводились из религиозного ядра культуры и были подчинены строгой возрастной иерархии. Культура индейцев была организована вокруг концепции «четырех холмов жизни»: каждый жизненный этап ассоциировался с определенным уровнем священных знаний, языковых знаний и ритуальных обязанностей. Существовал особый религиозный регистр, который считался высшей формой речи. Другие сферы публичного общения строго регламентировались правилом возрастной медиации: вербальное взаимодействие должно было сначала направляться к старейшему из присутствующих, и только после этого могло транслироваться через промежуточные возрастные уровни. Кроме того, традиционное знание и узуальные практики были тесно связаны с природной средой — временами года, миграцией животных, астрономическими наблюдениями и историческими преданиями, отсылающими к конкретной топографии. В языке существовали развитые специализированные терминологические системы (медицинские, ремесленные, исторические), доступ к которым также был поэтапным. Эта модель функционирования языка и передачи знания регулировалась старейшинами: каждое публичное обсуждение, ритуал или принятие решений требовали их обязательного согласия и посредничества.
 
Представленная модель претерпела глубокий кризис после переселения индейцев в резервацию. Во-первых, язык арапахо был оторван от традиционных хозяйственных практик и конкретного ландшафта, что привело к утрате отдельных регистров речи и терминологических систем. Во-вторых, внедрение элементов современного образа жизни (автомобили, интернет, образование) разрушило многочисленные локальные контексты функционирования языка и снизило продолжительность живой коммуникации; «медлительность» и «сосредоточенность» традиционных узуальных практик плохо сочетается с ритмом современной жизни, что ведет к их эрозии. В-третьих, сторонние лингвистические исследования навязали сообществу синхроническую, текстоцентричную идеологию языка как неизменного «кода» и отвлеченного набора «грамматических правил», что впоследствии привело к созданию искусственных учебных методик, вызывающих у носителей недоумение. Знакомясь с академическими словарями и текстами, старейшины часто с горечью отмечают, что «так на самом деле никто никогда не скажет», поскольку из этих описаний полностью вымывается живой разговорный контекст и богатые прагматические формы. В-четвертых, государственное регулирование социализации, в частности нормирование преподавания языка в школах резервации (алфавит, письменные стандарты, учебные материалы), привело к формированию смешанного авторитета: контроль над языком постепенно переходит из рук старейшин к профессиональным педагогам и чиновникам. Сейчас в индейском сообществе отмечается поворот в сторону устного пуризма: многие старейшины продвигают запрет на использование технологий и письма в обучении, подчеркивая при этом, что язык живет только в устной передаче и теряет свой дух при письменной фиксации (ср. с языком эскаян, который, напротив, живет преимущественно в виде письма).
 
В коллективной монографии об индейских языковых идеологиях приводятся и другие яркие примеры устного пуризма такого рода. В 1997 г. племенной совет пуэбло Кочити официально запретил создание письменной формы своего языка керес: руководство общины объявило родной язык «священным устным достоянием», которое необходимо защищать от «десакрализации» во внешнем публичном пространстве. Старейшины из сообщества индейцев кайова препятствуют созданию письменных стандартов, поскольку считают это опасным «вмешательством» в живую плоть языка. Сходные идеи также получили развитие среди индейских интеллектуалов — сторонников «паниндейских» дискурсов деколонизации: последние нередко апеллируют к западным лингвистическим концепциям, в частности к идее «лингвистической относительности» Сепира-Уорфа.
 
Эти примеры хорошо иллюстрируют сущностную спаянность культурного знания малых народов с их языками и устными практиками: подавляющее большинство этих культур нельзя ни «перенести» на другой язык, ни полноценно «понять» средствами другого языка. Смерть языка — это лишь финальный аккорд в растягивающемся на столетия отмирании естественных условий его функционирования (большое число примеров см. в моей книге). К сожалению, о проблемах такого рода говорят гораздо меньше, чем, например, о проблемах религии в эпоху модерна. Религиозный человек — если он адепт мировой религии — достаточно гибок, чтобы существовать в самых разных условиях. Здесь же под внешним давлением (сейчас оно больше похоже на социально-экономическую «осаду» крепости, чем на прямое подчинение) уничтожается сама основа социальности индейцев — их языки как носители смыслов, религиозного знания и культуроспецифичных узуальных моделей.

COMING SOON from PRAV Publishing:

Passages: Studies in Traditionalism and Traditions — Volume III

Edited by Jafe Arnold, Evgeny Nechkasov, and Luca Siniscalco

Featuring essays by
Evgeny Nechkasov,
Maxim Makovchik,
Alexander Dugin,
Tamás Bencze,
Arthur Versluis,
Anastasia Korosteleva,
Ivan Malikov,
Ilya Alexandrov,
Andrea Scarabelli,
Róbert Horváth,
Dmitry Moiseev,
Sergei Zhigalkin,
Collin Cleary,
Luca Siniscalco

Китайский философ Юк Хуэй в своей книге "Пост-Европа" приводит занятные воспоминания Петера Слотердайка о его паломничестве к Ошо в 1979 году. Слотердайк пишет, что в моменте четырехмесячный ретрит у этого гуру неоиндуизма "эры Водолея" помог ему преодолеть депрессию. Но десятилетие спустя он подвергает свой опыт рефлексии в более глубоком и широком историческом контексте. Он пишет, что обращение Запада к азиатской духовности (азиамания) — это проблемная попытка возвращения к Античности, даже если эта Античность уже не своя, но чужая.

"Творческие представители постхристианской цивилизации надеются прийти к пониманию самих себя, вновь ухватившись за Античность — но на сей раз апроприировав её не как собственную Античность, а как Античность в чужеземной форме" — пишет Слотердайк.

Он называет это "евродаосизмом" — потому что европеец, путешествующий на современный Восток, встречает там только копию Запада, и любая местная духовность доступна ему только в виде китча, лубка или фастфуда ньюэйджа. Хуэй замечает, что вместо осознания своего происхождения, это оборачивается только началом "несчастного сознания".

Хоть это и написано в конце XX века, рассуждение одинаково справедливо и для египтомании начала XIX века, и для повсеместной индиамании по наши дни. И не только Восток в широком смысле — переходы и обращения европейского человека к любой неевропейской экзотике суть хаотические и агонические попытки апроприировать чужую архаику, за неимением доступа к своей собственной. Сродни попытки привить росток к совсем иному растению. Можно сказать, что и эта проблема входит под зонтик толкования Heimatlosigkeit и unheimlich Мартина Хайдеггера.

Проблема в том, что доступ к собственной архаике в подлинном, экзистенциальном и во всей полноте сакрального смысле — более невозможен. А значит собственные культурные корни — опознаются не просто иссушенными, но и давно растасканными по музеям и каталогам, лишенными какой-либо фактической силы создавать принадлежность.
Про симуляцинонную духовность различного неоязычества в европейских странах, и странах активно перепаханных модернизацией, европеизацией и постмодерной глобализацией — говорить не будем, нет предмета для разговора.

А что есть — так это зияющая рана проблемы священного и архэ в нашу эпоху, и в горизонтах не_нашего будущего и сомнительных вариантах Пост-Европы.

Красное есть ничто белого
Чёрное есть чёрное
Белое - ничто обоих

Коан о цветах в духе логики басё Китаро Нисиды.

Для Батая отправной точкой экономики становится не дефицит, а избыток. Природа не терпит недостатка: солнце ежесекундно излучает колоссальную энергию, не требуя ничего взамен, растения выбрасывают тысячи семян, из которых прорастает одно, океан впустую растрачивает огромные силы, разбиваясь о берег. Избыток предшествует производству, работе, обмену и нехватке: нужды изначально не существует — её придётся сконструировать из изобилия.

Архаические общества построены вокруг того, как избавляться от неизбежного излишка — «проклятой доли»: ритуальное уничтожение, потлач, жертвоприношения, оргиастические фестивали. Капиталистическая логика, выкристаллизовавшись через протестантскую этику, отказывается признавать существование непродуктивных излишков. Реформация изгоняет трату из сакральной сферы — невозможно купить спасение с помощью индульгенций и благотворительности: накопленный излишек не потратишь с религиозным смыслом, он возвращается в мир полезности, труда и накопления. 

Капиталистическая экономика основана на том, чтобы постоянно пускать все накопленные излишки в оборот: инвестировать, расширять производство, снова инвестировать. Но «проклятая доля» в виде избытка, который не удается продуктивно реинвестировать, продолжает копиться, разбухать — и рано или поздно прорывается: в войнах, кризисах, катастрофах. Ранний Ник Ланд, комментируя Батая, отмечал, что проблема капитализма в том, что перепроизводство трактуется как недостаточный спрос. Все направления мейнстримной экономики озабочены тем, как смэтчить совокупный спрос с производственными возможностями, не проблематизируя саму идею производственного избытка.

Ф. Юнгер, вторя Батаю, отмечает, что в природе царит изобилие — а там, где царит изобилие, не нужно ни рациональное распределение ресурсов, ни рациональная организация труда, то есть работа. Любые подобные формы организации появляются лишь там, где царит нехватка и дефицит. Более того, сама организация становится причиной возникновения дефицита и его постоянного расширения: рационализация производственных процессов и развитие техники ведут к росту технической организации, которая, в свою очередь, требует всё новых ресурсов. Постоянный рост потребления ресурсов (ископаемые виды топлива как древний избыток солнечной энергии — актуализированная «проклятая доля» Антропоцена?) рождает новую нехватку, которую нужно ещё больше рационализировать, то есть ещё интенсивнее внедрять технику и расширять обслуживающую её организацию. Так замыкается порочный круг «растратного хозяйствования».

При этом у технической организации обнаруживается стремление, отдельное от чисто человеческой утилитарности — к «уничтожению субстанции», постоянному потреблению ресурсов и материалов без остатка. Однако вряд ли машины устраивают своеобразный «индустриальный потлач», переводя непроизводительную трату в разряд сакрального. Техническая организация одновременно способствует и накоплению «проклятой доли» в виде перепроизводства продукции (в том числе, если угодно, информационной — привет, ИИ-слоп), индустриального богатства, капитала, и распространению дефицита через истощение природных ресурсов, изобилия экосистем, эксплуатацию человеков.

Более того, машинное потребление у Юнгера остаётся инструментальным по своей природе — это продолжение логики бесконечного возрастания эффективности и полезности (в своей бесконечности теряющей рациональность), а не выход из неё. Совершенство техники — апофеоз существования homo faber, сходящего в конце пьесы с ума. Получается скорее аналог катастрофического взрыва перенакопленных излишков у Батая, и поэтому именно война — идеальное место приложения машины. Юнгеровская техника, таким образом, становится механизмом, который методично готовит этот взрыв, своеобразное анти-жертвоприношение, лишённое суверенного жеста, присущего архаической трате.

Иллюстрация: Giulia Lama — Cronus Devouring his Child

Папка ALETHEA с рекомендованными тематическими каналами.

Арне Юхан Ветлесен, Карин Юханнисон, Гюльнар Хайдарова, Мишель Фуко, Джон Лакофф, Томас Махо, Виктор Франкл, Ганс-Георг Гадамер, Мартин Хайдеггер, Жан Бодрийяр, Ойген Финк, Бён-Чхоль Хан — одни из основных и наиболее ярких мыслителей, чьи идеи рассматриваются в рамках курса «Настроения потрясений».

Сознательная позиция — уход от очевидностей фрейдизма или традиционализма в пользу экзистенциального анализа, языка и герменевтики, искусства и культурологии, и логотерапии/проблематики смысла в эпоху Постмодерна и акселерационизма.

Подробности о курсе читайте здесь.
По всем вопросам: svartepublish@gmail.com