14 октября 2025 (вт)
Просыпаюсь от того, что кошка отчаянно скребёт мои волосы. Кажется, она проверяет, жива ли я, и это действительно актуальный вопрос, поскольку я заболела новым штаммом ковида и всё, что могу делать — лежать в постели, спать и иногда пить кипяток.
Заболеть оттого, что совершенно не осталось сил — только так это всегда и случается. Преодоление российской реальности раньше не отнимало у меня такого количества жизненной энергии, хотя, возможно, я просто отвыкла.
С другой стороны, как можно отвыкнуть от того, что в крови? Тринадцатилетняя девочка, едущая домой из школы в вечерней электричке, выходит на станции «Люберцы» и идёт два километра пешком. Вокруг неё — девяностые годы, компании гопников, ларьки с сигаретами поштучно и желанными шоколадками «Mars» и «Picnic» (на них почти никогда нет денег), и выкрашенный серебряной краской памятник Гагарину. В кассетном плеере — песня Depeche Mode «Enjoy The Silence». А перед глазами — падающий снег, искрящийся в оранжевом свете фонарей.
Дети, воспитанные Великой Русской Пустотой, — одинокие воины, всю жизнь преодолевающие саму эту жизнь и себя.
Вспоминая всё это и многое другое, я в который раз осознаю, что могу преодолеть какие угодно обстоятельства. Но, кажется, совершенно не могу преодолеть русских людей.
В десять утра в дверь кто-то отчаянно звонит. Это приехала мама, которую я, естественно, не ожидала увидеть. Она привезла лекарства, а также святую воду и просфорки, и на этом моменте я как никогда отчётливо понимаю, почему одиннадцать лет назад уехала из России так далеко — перелетела через всю Европу, Атлантический океан и Америку, найдя свой дом, пусть и временный, на самом её отдалённом берегу.
Одна моя знакомая недавно сказала, что если бы мы жили в одном городе, то виделись бы раз в неделю. Но может ли для меня быть что-то более утомительным, бесполезным и даже неполезным? Я вижу самых близких друзей порой раз в несколько лет, и это давно уже стало нормой нового времени. Времени, где я сделала свой выбор и научилась жить сама по себе, опираться лишь на себя и самостоятельно решать все свои проблемы. Но самое главное — я уже давно не грущу, не тоскую и благодарно принимаю своё одиночество.
Кто они такие — самые близкие друзья?
Их четверо: один живёт в Москве, другой в Киеве, третий нынче обитает в Тбилиси, четвёртый — в Торонто. Я думаю о том, что объединяет этих людей в моём сердце, и понимаю: никто из них никогда не осуждал меня. Никогда ничему не завидовал. Радовался моим радостям и сопереживал горестям, и всё это всегда было настолько по-настоящему, что я даже не знаю, за что мне это.
И я не думаю, что в моей жизни ещё появятся такие люди.
Мама уехала, получив от меня слова благодарности за заботу и строгий выговор. Теперь можно лежать и дальше смотреть второй сезон сериала «Андор», в третий раз с момента его выхода этой весной. В апреле я лежала в Токио, ела горячий сендвич из кафе «Woodberry» и пила вино; теперь лежу в Москве, ем бутерброд на чёрном хлебе из «Вкусвилла» и пью горячую воду с лимоном. И всё так же, как и пять, и двадцать пять лет назад думаю о том, что в момент смерти унесусь на своём небольшом космическом корабле через гиперпространство в далёкую галактику, стану солдатом в отряде повстанцев, и вот тогда заживу.
А ещё, конечно же, встречу там своих друзей, в том числе самых главных: магистр Финик — джедай, Фиби — наёмница в мандалорской броне, а Собе — ситх, которого мы однажды переубедим перейти на светлую сторону Силы.
Просыпаюсь от того, что кошка отчаянно скребёт мои волосы. Кажется, она проверяет, жива ли я, и это действительно актуальный вопрос, поскольку я заболела новым штаммом ковида и всё, что могу делать — лежать в постели, спать и иногда пить кипяток.
Заболеть оттого, что совершенно не осталось сил — только так это всегда и случается. Преодоление российской реальности раньше не отнимало у меня такого количества жизненной энергии, хотя, возможно, я просто отвыкла.
С другой стороны, как можно отвыкнуть от того, что в крови? Тринадцатилетняя девочка, едущая домой из школы в вечерней электричке, выходит на станции «Люберцы» и идёт два километра пешком. Вокруг неё — девяностые годы, компании гопников, ларьки с сигаретами поштучно и желанными шоколадками «Mars» и «Picnic» (на них почти никогда нет денег), и выкрашенный серебряной краской памятник Гагарину. В кассетном плеере — песня Depeche Mode «Enjoy The Silence». А перед глазами — падающий снег, искрящийся в оранжевом свете фонарей.
Дети, воспитанные Великой Русской Пустотой, — одинокие воины, всю жизнь преодолевающие саму эту жизнь и себя.
Вспоминая всё это и многое другое, я в который раз осознаю, что могу преодолеть какие угодно обстоятельства. Но, кажется, совершенно не могу преодолеть русских людей.
В десять утра в дверь кто-то отчаянно звонит. Это приехала мама, которую я, естественно, не ожидала увидеть. Она привезла лекарства, а также святую воду и просфорки, и на этом моменте я как никогда отчётливо понимаю, почему одиннадцать лет назад уехала из России так далеко — перелетела через всю Европу, Атлантический океан и Америку, найдя свой дом, пусть и временный, на самом её отдалённом берегу.
Одна моя знакомая недавно сказала, что если бы мы жили в одном городе, то виделись бы раз в неделю. Но может ли для меня быть что-то более утомительным, бесполезным и даже неполезным? Я вижу самых близких друзей порой раз в несколько лет, и это давно уже стало нормой нового времени. Времени, где я сделала свой выбор и научилась жить сама по себе, опираться лишь на себя и самостоятельно решать все свои проблемы. Но самое главное — я уже давно не грущу, не тоскую и благодарно принимаю своё одиночество.
Кто они такие — самые близкие друзья?
Их четверо: один живёт в Москве, другой в Киеве, третий нынче обитает в Тбилиси, четвёртый — в Торонто. Я думаю о том, что объединяет этих людей в моём сердце, и понимаю: никто из них никогда не осуждал меня. Никогда ничему не завидовал. Радовался моим радостям и сопереживал горестям, и всё это всегда было настолько по-настоящему, что я даже не знаю, за что мне это.
И я не думаю, что в моей жизни ещё появятся такие люди.
Мама уехала, получив от меня слова благодарности за заботу и строгий выговор. Теперь можно лежать и дальше смотреть второй сезон сериала «Андор», в третий раз с момента его выхода этой весной. В апреле я лежала в Токио, ела горячий сендвич из кафе «Woodberry» и пила вино; теперь лежу в Москве, ем бутерброд на чёрном хлебе из «Вкусвилла» и пью горячую воду с лимоном. И всё так же, как и пять, и двадцать пять лет назад думаю о том, что в момент смерти унесусь на своём небольшом космическом корабле через гиперпространство в далёкую галактику, стану солдатом в отряде повстанцев, и вот тогда заживу.
А ещё, конечно же, встречу там своих друзей, в том числе самых главных: магистр Финик — джедай, Фиби — наёмница в мандалорской броне, а Собе — ситх, которого мы однажды переубедим перейти на светлую сторону Силы.
20 октября 2025 (пн)
Проснулась в 5 утра.
Несколько часов работала, сидя за столом на кухне и положив ноги на батарею.
Выпила две чашки кофе, съела омлет с шампиньонами и немного утиного паштета на хлебе.
К одиннадцати, наблюдая переменную облачность, являющую в разрывах туч смутную улыбку солнца, приняла таблетку ламотриджина, и затем сразу ещё одну.
Вышла в пункт «Озон» за покупками (термальная вода Avene, травяной сбор №21, линзы Bausch+Lomb -2.5/-5.0, меховые стельки) и почувствовала, что запах листвы, наконец, достиг своего абсолюта. Это наблюдение важно для меня, так как уже несколько месяцев я хотела ощутить то, что возможно ощутить, лишь вдыхая этот запах. А именно — триединство прошлого, настоящего и будущего.
Покупаю сигареты, иду в дом быта починить молнию на куртке и думаю по пути, вдохновлялся ли Таривердиев панельными блоками типовой застройки, когда писал музыку к фильму «Ирония судьбы». По идее, должен был, иначе каким образом ему удалось так точно выразить вот эту извечную бренность алых гроздьев рябины на фоне бело-коричневой плитки, не пришедшихся к сезону или попросту давно ненужных вещей, заполоняющих пространство балконных вертикалей, решёток на окнах первых этажей в виде восходящего солнца.
Мимо на полной скорости пролетает велокурьер, и я в который раз принимаю этот характерный облик за японскую женщину, несущуюся на велосипеде "мама-чари" с двумя детьми и десятью пакетами продуктов, навешанными на руль.
Обратно возвращаюсь через двор, в котором, за одной из таких вот решёток, натянут флаг Японии с надписью «Косметика, бытовая химия, подгузники».
Лучшая иллюстрация к нынешнему периоду моего существования.
Проснулась в 5 утра.
Несколько часов работала, сидя за столом на кухне и положив ноги на батарею.
Выпила две чашки кофе, съела омлет с шампиньонами и немного утиного паштета на хлебе.
К одиннадцати, наблюдая переменную облачность, являющую в разрывах туч смутную улыбку солнца, приняла таблетку ламотриджина, и затем сразу ещё одну.
Вышла в пункт «Озон» за покупками (термальная вода Avene, травяной сбор №21, линзы Bausch+Lomb -2.5/-5.0, меховые стельки) и почувствовала, что запах листвы, наконец, достиг своего абсолюта. Это наблюдение важно для меня, так как уже несколько месяцев я хотела ощутить то, что возможно ощутить, лишь вдыхая этот запах. А именно — триединство прошлого, настоящего и будущего.
Покупаю сигареты, иду в дом быта починить молнию на куртке и думаю по пути, вдохновлялся ли Таривердиев панельными блоками типовой застройки, когда писал музыку к фильму «Ирония судьбы». По идее, должен был, иначе каким образом ему удалось так точно выразить вот эту извечную бренность алых гроздьев рябины на фоне бело-коричневой плитки, не пришедшихся к сезону или попросту давно ненужных вещей, заполоняющих пространство балконных вертикалей, решёток на окнах первых этажей в виде восходящего солнца.
Мимо на полной скорости пролетает велокурьер, и я в который раз принимаю этот характерный облик за японскую женщину, несущуюся на велосипеде "мама-чари" с двумя детьми и десятью пакетами продуктов, навешанными на руль.
Обратно возвращаюсь через двор, в котором, за одной из таких вот решёток, натянут флаг Японии с надписью «Косметика, бытовая химия, подгузники».
Лучшая иллюстрация к нынешнему периоду моего существования.
22 октября 2025 (ср)
Проснулась в шесть.
За окном туман, скрывающий своим дыханием шоссе и дома напротив. Оранжевые фонари пунктиром обозначают ранним автомобилистам вектор движения. Открываю окно, чтобы впустить немного обретшего видимость воздуха в квартиру. Мою посуду, оставшуюся со вчерашнего вечера, делаю кофе и вдруг вспоминаю, что мне всю ночь снился человек, которого я когда-то бесконечно любила.
Что мы делали во сне?
Лежали на полу в чьей-то квартире, встретившись, как обычно, после долгой разлуки. Я смотрела ему в глаза. Он гладил мои волосы.
Светает.
После домашней вечеринки в честь моего выздоровления осталось немного белого вина — я наливаю его в последний уцелевший в моих странствиях бокал Riedel. Стою в полупрозрачном платье-комбнации, смотрю в окно и понимаю, что глубина воспоминаний нынче неизбежна — хорошо бы только не слишком надолго.
Ему никогда не было места в этом дневнике — возможно, потому что я написала книгу о своей любви к нему задолго до этой эпохи. В ней я рассказала всё, что посчитала нужным, и всё, что хотелось. Ею же попрощалась с этим человеком.
Последние десять (пятнадцать?) лет он — моя фантомная боль, моё болезненное воспоминание, мой самый невыносимый и прекрасный призрак прошлого. Он — любовь, которая всё ещё живёт в сердце, но только лишь по той причине, что она однажды изменила состав крови, и теперь сердце перегоняет эту кровь, уже не спрашивая о смыслах.
Я не знала, кто я, мало что представляла о себе, равно как и о своей жизни, до того момента, когда встретилась с ним — за несколько месяцев до моего семнадцатилетия. Это банальная соматическая метафора, но ровно так всё и случилось: он поразил меня разрядом электричества мощностью в тысячи, десятки тысяч вольт. Тогда в один день я встала перед зеркалом в ванной, отстригла огромными ножницами самую короткую, что знал этот мир, чёлку, выкрасила волосы в цвет Black Black, нанесла на веки пигмент пыльно-розового оттенка и сказала себе, что моё сердце навсегда принадлежит ему.
Не знаю, прокляла я себя в тот момент или благословила, но только так оно всё и вышло (см. выше о смене состава крови).
Он этого, конечно же, не знает, но именно он сделал меня такой, какой я с того момента и поныне являюсь. Его учение о Горении Сердца — единственная вера, которую я признала и приняла за правду (а затем доказала себе логически). Он передал мне его напрямую, помимо слов или действий, и эта передача была одномоментной и столь же естественной, как выдох и вдох, волна и берег, Луна и Солнце.
Как это часто бывает в древних или же вовсе не знающих времени сказаниях о Большой Любви, об Учителе и Ученике, о Мудрости Беспредельного Космоса, — он это учение, конечно же, утерял (проебал, если называть вещи своими именами). Я поняла это в тот день, когда, спустя примерно целую жизнь после нашего знакомства, пришла увидеться с ним на мосту над Токийским заливом, с букетом лука-порея в руке.
Нет, это не было осознанием того, что я превзошла его в Горении Сердца. Не было в этом также ни боли, ни разочарования, потому что я с самого начала знала, что именно так всё и случится.
Человек, который вдохновлял меня на лучшие, на самые безумные поступки в жизни.
Да, это на окне его дома я оставила след своих губ однажды ночью.
Ради него нелегально пересекла границы нескольких государств.
И о нём спела все свои песни.
Что ещё?
У него (ведь он, конечно же, музыкант, а точнее — когда-то был им) есть пластинка о переменной облачности его души. Есть там и о холодном солнце, и о кратковременных прояснениях, и о туманах. И она всё ещё хранится у меня в библиотеке iTunes — не потому что две композиции оттуда посвящены мне, а потому что она всегда мне нравилась.
Полагаю, соседи не будут против послушать её вместе со мной. А если им снова не понравится громкость воспроизведения материала, явившемуся наряду полиции ОВД Крылатское будет совершенно нечего мне предъявить: он не иноагент и не был замечен в связях с несовершеннолетними.
Если, конечно, не считать одной девочки с короткой чёлкой и пыльно-розовыми тенями на веках.
Проснулась в шесть.
За окном туман, скрывающий своим дыханием шоссе и дома напротив. Оранжевые фонари пунктиром обозначают ранним автомобилистам вектор движения. Открываю окно, чтобы впустить немного обретшего видимость воздуха в квартиру. Мою посуду, оставшуюся со вчерашнего вечера, делаю кофе и вдруг вспоминаю, что мне всю ночь снился человек, которого я когда-то бесконечно любила.
Что мы делали во сне?
Лежали на полу в чьей-то квартире, встретившись, как обычно, после долгой разлуки. Я смотрела ему в глаза. Он гладил мои волосы.
Светает.
После домашней вечеринки в честь моего выздоровления осталось немного белого вина — я наливаю его в последний уцелевший в моих странствиях бокал Riedel. Стою в полупрозрачном платье-комбнации, смотрю в окно и понимаю, что глубина воспоминаний нынче неизбежна — хорошо бы только не слишком надолго.
Ему никогда не было места в этом дневнике — возможно, потому что я написала книгу о своей любви к нему задолго до этой эпохи. В ней я рассказала всё, что посчитала нужным, и всё, что хотелось. Ею же попрощалась с этим человеком.
Последние десять (пятнадцать?) лет он — моя фантомная боль, моё болезненное воспоминание, мой самый невыносимый и прекрасный призрак прошлого. Он — любовь, которая всё ещё живёт в сердце, но только лишь по той причине, что она однажды изменила состав крови, и теперь сердце перегоняет эту кровь, уже не спрашивая о смыслах.
Я не знала, кто я, мало что представляла о себе, равно как и о своей жизни, до того момента, когда встретилась с ним — за несколько месяцев до моего семнадцатилетия. Это банальная соматическая метафора, но ровно так всё и случилось: он поразил меня разрядом электричества мощностью в тысячи, десятки тысяч вольт. Тогда в один день я встала перед зеркалом в ванной, отстригла огромными ножницами самую короткую, что знал этот мир, чёлку, выкрасила волосы в цвет Black Black, нанесла на веки пигмент пыльно-розового оттенка и сказала себе, что моё сердце навсегда принадлежит ему.
Не знаю, прокляла я себя в тот момент или благословила, но только так оно всё и вышло (см. выше о смене состава крови).
Он этого, конечно же, не знает, но именно он сделал меня такой, какой я с того момента и поныне являюсь. Его учение о Горении Сердца — единственная вера, которую я признала и приняла за правду (а затем доказала себе логически). Он передал мне его напрямую, помимо слов или действий, и эта передача была одномоментной и столь же естественной, как выдох и вдох, волна и берег, Луна и Солнце.
Как это часто бывает в древних или же вовсе не знающих времени сказаниях о Большой Любви, об Учителе и Ученике, о Мудрости Беспредельного Космоса, — он это учение, конечно же, утерял (проебал, если называть вещи своими именами). Я поняла это в тот день, когда, спустя примерно целую жизнь после нашего знакомства, пришла увидеться с ним на мосту над Токийским заливом, с букетом лука-порея в руке.
Нет, это не было осознанием того, что я превзошла его в Горении Сердца. Не было в этом также ни боли, ни разочарования, потому что я с самого начала знала, что именно так всё и случится.
Человек, который вдохновлял меня на лучшие, на самые безумные поступки в жизни.
Да, это на окне его дома я оставила след своих губ однажды ночью.
Ради него нелегально пересекла границы нескольких государств.
И о нём спела все свои песни.
Что ещё?
У него (ведь он, конечно же, музыкант, а точнее — когда-то был им) есть пластинка о переменной облачности его души. Есть там и о холодном солнце, и о кратковременных прояснениях, и о туманах. И она всё ещё хранится у меня в библиотеке iTunes — не потому что две композиции оттуда посвящены мне, а потому что она всегда мне нравилась.
Полагаю, соседи не будут против послушать её вместе со мной. А если им снова не понравится громкость воспроизведения материала, явившемуся наряду полиции ОВД Крылатское будет совершенно нечего мне предъявить: он не иноагент и не был замечен в связях с несовершеннолетними.
Если, конечно, не считать одной девочки с короткой чёлкой и пыльно-розовыми тенями на веках.
31 октября 2025 (пт)
Серый дождливый день.
Стою у окна в подъезде, пока лифт тащится снизу на пятнадцатый этаж, и смотрю, как последние листья этого сезона разлетаются в разные стороны, поддавшись истерии о смерти осени. Её принесли в этот город дворники, упаковавшие всю опавшую листву в огромные чёрные пакеты (отчего же не в цинковые гробы, хочется спросить мне их, но ответ здесь очевиден).
Что ж, этому месяцу пришло время упокоиться. Ему на смену приходит ноябрь — пора окончания желаний. В этой формулировке нет ни фатальности, ни драмы, а только лишь привычная данность, с которой я имею дело уже много лет подряд. Входя во врата зимы, коими ноябрь в средней полосе России, несомненно, является, первым делом необходимо отключить всё лишнее: бессмысленные переписки, беспощадные приложения, бесконечные плохие новости. Натянуть шерстяные колготки до уровня грудной клетки, перейти с красных вин на коньяк и виски, перевести тело и ум в режим энергосбережения, а при особой необходимости — гибернации.
Лифт, наконец, приезжает. Нажимаю кнопку и смотрю в зеркало с логотипом Московской фабрики №1 — кто она, эта женщина?
Надо отметить, что я выгляжу на удивление неплохо (особенно в те дни, когда не пью алкоголь, придерживаясь травяных настоев, а сегодня именно такой день). И я бы не сказала, что синяки под глазами стали за время пребывания на родине заметнее (впрочем, вероятно, запись и ожидание операции на нижнем веке у доктора Гауэр, сопрягаясь с магическим мышлением, работает превентивно). И мне по-прежнему нравится длина моей шеи, на которой пора бы уже набить несколько жестоких и нежных татуировок.
Но где та женщина, что дерзко формулировала свои заповеди, среди которых были «Любить и влюбляться», «Быть ясной, но не быть очевидной» и «Светиться, даже если к тому ничего не располагает»?
Мне было тогда 37 или 38, и, возможно, то была точка золотого сечения всей моей жизни: я уже избавилась от ставшего совсем негодным мужа и пока не обрела на свою голову самых никчёмных, что только довелось иметь, любовников, а в мире ещё не случилось отмены русской культуры, закрытых границ и миллионов смертей — ни по причине эпидемии, ни по причине разрушительных, преступных, бессмысленных войн.
Теперь же мне 43, а через два месяца настанет 44 — возраст, к которому я буду долго привыкать, и, как только привыкну, он подойдёт к концу. В общем, всё ровно как сказал на днях певец моей печали Фёдоров Мирон (всё так же признан иноагентом на территории РФ), поднимая играющую бликами на солнце хрустальную рюмочку:
— Предполагаем жить, и, блядь, как раз умрём.
Мы с самого полудня сидели с ним за столом в усадьбе моей мамы в Карачарово на берегу Волги, пили водку и беседовали о смыслах, которые я то и дело подкрепляла музыкальными изысканиями, садясь за пианино и цитируя Баха, Аллу Борисовну Пугачёву, Кендрика Ламара, непосредственно Мирона и саму себя.
Такие ныне времена: встречаться с теми, кто имеет значение, с кем есть желание переплестись умами и кому хочется играть «Хорошо темперированный клавир», случается только в снах.
Серый дождливый день.
Стою у окна в подъезде, пока лифт тащится снизу на пятнадцатый этаж, и смотрю, как последние листья этого сезона разлетаются в разные стороны, поддавшись истерии о смерти осени. Её принесли в этот город дворники, упаковавшие всю опавшую листву в огромные чёрные пакеты (отчего же не в цинковые гробы, хочется спросить мне их, но ответ здесь очевиден).
Что ж, этому месяцу пришло время упокоиться. Ему на смену приходит ноябрь — пора окончания желаний. В этой формулировке нет ни фатальности, ни драмы, а только лишь привычная данность, с которой я имею дело уже много лет подряд. Входя во врата зимы, коими ноябрь в средней полосе России, несомненно, является, первым делом необходимо отключить всё лишнее: бессмысленные переписки, беспощадные приложения, бесконечные плохие новости. Натянуть шерстяные колготки до уровня грудной клетки, перейти с красных вин на коньяк и виски, перевести тело и ум в режим энергосбережения, а при особой необходимости — гибернации.
Лифт, наконец, приезжает. Нажимаю кнопку и смотрю в зеркало с логотипом Московской фабрики №1 — кто она, эта женщина?
Надо отметить, что я выгляжу на удивление неплохо (особенно в те дни, когда не пью алкоголь, придерживаясь травяных настоев, а сегодня именно такой день). И я бы не сказала, что синяки под глазами стали за время пребывания на родине заметнее (впрочем, вероятно, запись и ожидание операции на нижнем веке у доктора Гауэр, сопрягаясь с магическим мышлением, работает превентивно). И мне по-прежнему нравится длина моей шеи, на которой пора бы уже набить несколько жестоких и нежных татуировок.
Но где та женщина, что дерзко формулировала свои заповеди, среди которых были «Любить и влюбляться», «Быть ясной, но не быть очевидной» и «Светиться, даже если к тому ничего не располагает»?
Мне было тогда 37 или 38, и, возможно, то была точка золотого сечения всей моей жизни: я уже избавилась от ставшего совсем негодным мужа и пока не обрела на свою голову самых никчёмных, что только довелось иметь, любовников, а в мире ещё не случилось отмены русской культуры, закрытых границ и миллионов смертей — ни по причине эпидемии, ни по причине разрушительных, преступных, бессмысленных войн.
Теперь же мне 43, а через два месяца настанет 44 — возраст, к которому я буду долго привыкать, и, как только привыкну, он подойдёт к концу. В общем, всё ровно как сказал на днях певец моей печали Фёдоров Мирон (всё так же признан иноагентом на территории РФ), поднимая играющую бликами на солнце хрустальную рюмочку:
— Предполагаем жить, и, блядь, как раз умрём.
Мы с самого полудня сидели с ним за столом в усадьбе моей мамы в Карачарово на берегу Волги, пили водку и беседовали о смыслах, которые я то и дело подкрепляла музыкальными изысканиями, садясь за пианино и цитируя Баха, Аллу Борисовну Пугачёву, Кендрика Ламара, непосредственно Мирона и саму себя.
Такие ныне времена: встречаться с теми, кто имеет значение, с кем есть желание переплестись умами и кому хочется играть «Хорошо темперированный клавир», случается только в снах.
5 ноября 2025 (ср)
Карачарово, Тверская обл.
Проснулась в пять утра.
Лежала и слушала тишину, которой давно не слышала.
Пыталась уснуть ещё ненадолго, но вспомнила, что в дни перед полнолунием это почти никогда не удаётся.
Спустилась вниз, отрегулировала батареи, расшторила окна, впустив в комнаты утренний свет поздней осени.
Сделала кофе и пшённую кашу на молоке.
Закурила сигарету.
Ну что же.
Уехать из Москвы в деревню было своевременным и, скорее всего, верным решением. Яблоневый сад, пианино «Лирика», на котором я училась музыке начиная с трёхлетнего возраста, и большая река — против панельного дома, грязных дворов и сирен правительственных автомобилей, денно и нощно несущихся по шоссе навстречу своим великим, светлым делам.
Что дальше?
Это вопрос сугубо экзистенциального характера, который в то же время полон бессмысленной риторики. И я задаю его себе, не особо рассчитывая найти ответ.
Но тем не менее — что дальше?
Ожидание решения миграционной службы Японии займёт ещё около трёх месяцев. За это время я либо впаду в окончательное безразличие относительно большинства аспектов бытия, либо же — подобно перелётной птице Феникс — воспарю, познав новые, неведомые доселе смыслы.
Смотрю в окно.
Возможно, это не лучшее место для того, чтобы пережить русскую зиму. Но это вполне подходящее место для того, чтобы дойти до самой глубины познания своей невыносимой русской души, от которой невозможно ни сбежать, ни отречься, ни избавиться. Которая медленно убивает и питает одновременно. Которая есть и полнота, и пустота, и знание, и его отсутствие, и жизнь, и бытование, и небытие, и смерть.
Ладно.
Позвонила настройщику и договорилась о ремонте пианино.
Развесила одежду, предварительно разделив её на летнюю и зимнюю.
Из летней оставила только полупрозрачную юбку ROKU, футболку HYKE с вырезом от затылка до поясницы и ботинки Stella Mccartney цвета сиреневый металлик — в таком наряде можно будет сделать фотографии или снять видео на фоне осенних трав и холодной воды.
Остальное спрятала в чемодан.
Вымыла голову.
Выпила ещё кофе.
Принялась собирать комод, который продавался в магазине мебели с пометкой «Как ИКЕА». В этом "как" заложено немало противоречивых смыслов, о каждом из которых можно было бы сказать многое. Однако же наиболее сложно сегодня даётся тот, что касается вопроса сборки выдвижных ящиков — комоды ИКЕА, коих я собрала в своей жизни определённое количество, спроектированы куда более мудро. Но у русских инженеров всё лучшее, конечно, впереди.
К обеду вышло солнце.
Для своего дневника наблюдений за явлениями природы я отмечаю, что его лучи с каждым днём становятся всё более ускользающими, эфемерными — они будто выцветают, уступая идущим в эти широты холодам. И ощутить их тепло уже нет никакой возможности.
— А кто это тут у нас такой красивый?! — это произносит одна из женщин, что гуляют большой компанией по берегу реки. И эти слова адресованы, как обычно, не мне.
Я долго объясняю, что Собе — давно не щенок, что его малый рост и вес необходимо понимать тем образом, что он принадлежит к породе мамэ-, то есть мини-сиба, популярной в Японии, и что мы пожаловали в ваши края именно оттуда.
На что другая женщина сообщает:
— У нас здесь до этого дня было только две сибы: Юта и Хару. И причём, заметьте, Юта — индифферентная личность, а вот Хару, напротив, общителен. Но вы только посмотрите в небо — сегодня ведь бобровое полнолуние! Обязательно надо загадать на эту луну желание. Загадайте!
Теперь я информирована о самых важных событиях и явлениях этой местности. Только вот у меня не имеется нынче к загадыванию никаких желаний. И дело даже не в том, что ноябрь — время их окончания. А в том, что я уже не знаю, какими они должны быть. Увидеть Фудзи ранним утром из иллюминатора? Выйти из станции метро «Сибуя» и стать частью бесконечного потока, текущего по артериям города? Оказаться на своём отдалённом острове? Получить американскую визу? И чтобы закончились войны, и чтобы магистр Финик переродился в Чистой Земле? Нет смысла загадывать того, что произойдёт, если оно должно произойти — это лишь вопрос времени.
Карачарово, Тверская обл.
Проснулась в пять утра.
Лежала и слушала тишину, которой давно не слышала.
Пыталась уснуть ещё ненадолго, но вспомнила, что в дни перед полнолунием это почти никогда не удаётся.
Спустилась вниз, отрегулировала батареи, расшторила окна, впустив в комнаты утренний свет поздней осени.
Сделала кофе и пшённую кашу на молоке.
Закурила сигарету.
Ну что же.
Уехать из Москвы в деревню было своевременным и, скорее всего, верным решением. Яблоневый сад, пианино «Лирика», на котором я училась музыке начиная с трёхлетнего возраста, и большая река — против панельного дома, грязных дворов и сирен правительственных автомобилей, денно и нощно несущихся по шоссе навстречу своим великим, светлым делам.
Что дальше?
Это вопрос сугубо экзистенциального характера, который в то же время полон бессмысленной риторики. И я задаю его себе, не особо рассчитывая найти ответ.
Но тем не менее — что дальше?
Ожидание решения миграционной службы Японии займёт ещё около трёх месяцев. За это время я либо впаду в окончательное безразличие относительно большинства аспектов бытия, либо же — подобно перелётной птице Феникс — воспарю, познав новые, неведомые доселе смыслы.
Смотрю в окно.
Возможно, это не лучшее место для того, чтобы пережить русскую зиму. Но это вполне подходящее место для того, чтобы дойти до самой глубины познания своей невыносимой русской души, от которой невозможно ни сбежать, ни отречься, ни избавиться. Которая медленно убивает и питает одновременно. Которая есть и полнота, и пустота, и знание, и его отсутствие, и жизнь, и бытование, и небытие, и смерть.
Ладно.
Позвонила настройщику и договорилась о ремонте пианино.
Развесила одежду, предварительно разделив её на летнюю и зимнюю.
Из летней оставила только полупрозрачную юбку ROKU, футболку HYKE с вырезом от затылка до поясницы и ботинки Stella Mccartney цвета сиреневый металлик — в таком наряде можно будет сделать фотографии или снять видео на фоне осенних трав и холодной воды.
Остальное спрятала в чемодан.
Вымыла голову.
Выпила ещё кофе.
Принялась собирать комод, который продавался в магазине мебели с пометкой «Как ИКЕА». В этом "как" заложено немало противоречивых смыслов, о каждом из которых можно было бы сказать многое. Однако же наиболее сложно сегодня даётся тот, что касается вопроса сборки выдвижных ящиков — комоды ИКЕА, коих я собрала в своей жизни определённое количество, спроектированы куда более мудро. Но у русских инженеров всё лучшее, конечно, впереди.
К обеду вышло солнце.
Для своего дневника наблюдений за явлениями природы я отмечаю, что его лучи с каждым днём становятся всё более ускользающими, эфемерными — они будто выцветают, уступая идущим в эти широты холодам. И ощутить их тепло уже нет никакой возможности.
— А кто это тут у нас такой красивый?! — это произносит одна из женщин, что гуляют большой компанией по берегу реки. И эти слова адресованы, как обычно, не мне.
Я долго объясняю, что Собе — давно не щенок, что его малый рост и вес необходимо понимать тем образом, что он принадлежит к породе мамэ-, то есть мини-сиба, популярной в Японии, и что мы пожаловали в ваши края именно оттуда.
На что другая женщина сообщает:
— У нас здесь до этого дня было только две сибы: Юта и Хару. И причём, заметьте, Юта — индифферентная личность, а вот Хару, напротив, общителен. Но вы только посмотрите в небо — сегодня ведь бобровое полнолуние! Обязательно надо загадать на эту луну желание. Загадайте!
Теперь я информирована о самых важных событиях и явлениях этой местности. Только вот у меня не имеется нынче к загадыванию никаких желаний. И дело даже не в том, что ноябрь — время их окончания. А в том, что я уже не знаю, какими они должны быть. Увидеть Фудзи ранним утром из иллюминатора? Выйти из станции метро «Сибуя» и стать частью бесконечного потока, текущего по артериям города? Оказаться на своём отдалённом острове? Получить американскую визу? И чтобы закончились войны, и чтобы магистр Финик переродился в Чистой Земле? Нет смысла загадывать того, что произойдёт, если оно должно произойти — это лишь вопрос времени.
Можно было бы в таком случае загадать себе автомобиль Toyota Corona 1968 года и, например, более ровный тон лица. Но и в этом также нет никакого смысла: с первым из этих желаний справятся заработанные мною деньги, а со вторым — всё те же деньги и специалисты клиники красоты.
18 ноября 2025 (вт)
Вечер.
Я возвращаюсь домой от железнодорожной станции, проводив на поезд сестру. Еду по тёмному шоссе, курю и думаю о нашем с ней разговоре сегодня на берегу реки. Мы шли с кофе и горячими сендвичами, мёрзли на ветру и она рассказывала мне о мужчине, в которого нынче влюблена.
— Ты бы вышла за него замуж? — спросила я.
— Только за него бы и вышла, — ответила она.
И я подумала, что очень хорошо знаю этот ответ и это чувство.
Перед сном мы отправляемся с Собе на прогулку. Он зовёт меня на улицу и сразу же, как только мы выходим из дома, тащит к воде. Я не знаю, совпадение ли это, но только на берегу, ровно в том месте, куда он меня привёл, в холодном свете уличного фонаря лежит на спинке, воздев клешни к небу, небольшой речной рак.
— Ты ведь живой, правда? — Спрашиваю я его, присев рядом, и он еле заметно шевелит клешнёй в ответ.
Тогда я осторожно переворачиваю его и ставлю у самой кромки воды. Но он как будто бы слишком слаб, чтобы куда-то идти. Возможно, он болен или просто умирает от беспощадности хода времени, этого не понять посреди ночи в свете фонаря. Поэтому мне остаётся лишь поместить его в воду и проследить за тем, чтобы он скрылся в заводи — наиболее безопасном для него месте.
Если он умирает, то лучше будет, чтобы это случилось в его родной стихии.
За кого бы я вышла замуж?
Вышла бы вообще, вот сейчас, за кого-то?
Годы идут один за другим, складываются в десятилетия, а ответ всё тот же. Под воздействием звёзд, красных вин и химии мозга иногда я думаю, что можно выйти, в общем, и за кого-то другого, и такое даже случалось, да только всё без толку. Любить-то я никогда не переставала этого одного единственного, и отчего-то видеть себя его женой тоже.
Есть один простой способ это проверить: сесть за пианино и сложить песню. О ком она будет, за того, пожалуй, и стоит выйти.
Именно так я сложила об этом парне немалое количество песен.
Три часа ночи.
Я сижу за столом где-то в России и смотрю, как идёт снег. Я прекрасно знаю, где этот парень сейчас находится — довольно далеко отсюда. И, возможно, именно в этот момент он говорит себе, вдруг вспомнив русскую зиму: «Ну и ладно» (что, конечно, неправда).
А я сижу и пишу в свой дневник, в котором ему никогда не было места — просто по той причине, что моя жизнь давно не касается его жизни, и больше уже никогда не коснётся. Что, конечно, тоже неправда, но пока что я всё ещё имею силу воли и выработанную годами привычку уверять себя в том, что это моё сознательное решение не подлежит никакому пересмотру.
Вечер.
Я возвращаюсь домой от железнодорожной станции, проводив на поезд сестру. Еду по тёмному шоссе, курю и думаю о нашем с ней разговоре сегодня на берегу реки. Мы шли с кофе и горячими сендвичами, мёрзли на ветру и она рассказывала мне о мужчине, в которого нынче влюблена.
— Ты бы вышла за него замуж? — спросила я.
— Только за него бы и вышла, — ответила она.
И я подумала, что очень хорошо знаю этот ответ и это чувство.
Перед сном мы отправляемся с Собе на прогулку. Он зовёт меня на улицу и сразу же, как только мы выходим из дома, тащит к воде. Я не знаю, совпадение ли это, но только на берегу, ровно в том месте, куда он меня привёл, в холодном свете уличного фонаря лежит на спинке, воздев клешни к небу, небольшой речной рак.
— Ты ведь живой, правда? — Спрашиваю я его, присев рядом, и он еле заметно шевелит клешнёй в ответ.
Тогда я осторожно переворачиваю его и ставлю у самой кромки воды. Но он как будто бы слишком слаб, чтобы куда-то идти. Возможно, он болен или просто умирает от беспощадности хода времени, этого не понять посреди ночи в свете фонаря. Поэтому мне остаётся лишь поместить его в воду и проследить за тем, чтобы он скрылся в заводи — наиболее безопасном для него месте.
Если он умирает, то лучше будет, чтобы это случилось в его родной стихии.
За кого бы я вышла замуж?
Вышла бы вообще, вот сейчас, за кого-то?
Годы идут один за другим, складываются в десятилетия, а ответ всё тот же. Под воздействием звёзд, красных вин и химии мозга иногда я думаю, что можно выйти, в общем, и за кого-то другого, и такое даже случалось, да только всё без толку. Любить-то я никогда не переставала этого одного единственного, и отчего-то видеть себя его женой тоже.
Есть один простой способ это проверить: сесть за пианино и сложить песню. О ком она будет, за того, пожалуй, и стоит выйти.
Именно так я сложила об этом парне немалое количество песен.
Три часа ночи.
Я сижу за столом где-то в России и смотрю, как идёт снег. Я прекрасно знаю, где этот парень сейчас находится — довольно далеко отсюда. И, возможно, именно в этот момент он говорит себе, вдруг вспомнив русскую зиму: «Ну и ладно» (что, конечно, неправда).
А я сижу и пишу в свой дневник, в котором ему никогда не было места — просто по той причине, что моя жизнь давно не касается его жизни, и больше уже никогда не коснётся. Что, конечно, тоже неправда, но пока что я всё ещё имею силу воли и выработанную годами привычку уверять себя в том, что это моё сознательное решение не подлежит никакому пересмотру.
14 декабря 2025 (вс )
Проснулась поздно.
Третий или четвёртый день я ленюсь и позволяю себе ничего не делать. Вообще ничего: не мою посуду, не делаю зарядку, не занимаюсь с учениками. Просто лежу с бокалом петната в постели и смотрю любимые фильмы — от «Семи самураев» до «Дьявол носит Prada».
Спускаюсь на первый этаж, нажимаю кнопку на чайнике, закуриваю сигарету. Смотрю в окно: за ночь выпало ещё около сантиметра снега. Термометр показывает -8℃ — зима.
Но думаю я не об этом.
Несколько дней назад я ехала в автомобиле по городу, где почти каждый район, многие улицы напоминают о чём-то. О многом из этого я давно не хочу помнить: тут я попала в аварию, там вызволяла друга из отделения полиции, здесь ездила по ночам в надежде увидеть свет в окнах одной квартиры, а с этого моста чуть не прыгнула в Москва-реку, напившись с какого-то горя. Вот здесь мы с моим последним очарованием стояли на светофоре в плотном потоке машин, и мне хотелось взять его руку в свою, определив одним простым жестом многое. Но я этого не сделала.
Почему я этого не сделала? И почему невозможно вернуться туда и сделать это?
Заслышав эти вопросы, пресвятая троица Прошлого, Настоящего и Будущего, единая в своём присутствии и созерцании бытия, похоже, в который раз засвидетельствовала человеческую немощь овладеть материей времени и раскроить её по своему усмотрению. Впрочем, мне нынче того и не нужно. Да и у меня есть ответ.
— Я не сделала этого — потому что это продолжило бы удерживать меня в системе координат, где давно стало тесно.
Надо быть строже к своим воспоминаниям. Я вовсе не планировала состоять в отношениях ни с ними, ни с сопряжёнными с ними сожалениями. Но гравитация памяти с каждым годом становится всё более ощутимой: пытается сделать кровь холоднее, а мысли вязче, обращая меня к старости.
Я не отрицаю того, что старею. Просто делать это можно по-разному: кто-то теряет огонь в глазах, кто-то становится скупым и скучным, другие находят ещё более бездарные способы дожить свои дни. Или это способы находят их? — вряд ли, да и какая разница. Мне же пришло время переключить турбины своего небольшого летательного аппарата на третью космическую и совершить прыжок в межзвёздное пространство, где уже нет ни предписанных путей, ни заданных орбит, но лишь свободный дрейф.
Надо быть строже к своим воспоминаниям.
Надо уметь их хладнокровно отсекать.
Принимаю душ, сушу волосы и думаю о том, что вообще-то можно, наконец, позволить себе перестать закрашивать седину. Надеваю тёмно-синий комплект белья с золотыми застёжками 575 пробы, белую растянутую майку H&M Studios, которая уже в некотором роде напоминает тряпку для мытья полов (но что поделать — я её обожаю), чёрные джинсы.
Выгляжу великолепно.
Выхожу в морозный зимний воздух.
В России это каждый раз сродни выходу в открытый космос.
Проснулась поздно.
Третий или четвёртый день я ленюсь и позволяю себе ничего не делать. Вообще ничего: не мою посуду, не делаю зарядку, не занимаюсь с учениками. Просто лежу с бокалом петната в постели и смотрю любимые фильмы — от «Семи самураев» до «Дьявол носит Prada».
Спускаюсь на первый этаж, нажимаю кнопку на чайнике, закуриваю сигарету. Смотрю в окно: за ночь выпало ещё около сантиметра снега. Термометр показывает -8℃ — зима.
Но думаю я не об этом.
Несколько дней назад я ехала в автомобиле по городу, где почти каждый район, многие улицы напоминают о чём-то. О многом из этого я давно не хочу помнить: тут я попала в аварию, там вызволяла друга из отделения полиции, здесь ездила по ночам в надежде увидеть свет в окнах одной квартиры, а с этого моста чуть не прыгнула в Москва-реку, напившись с какого-то горя. Вот здесь мы с моим последним очарованием стояли на светофоре в плотном потоке машин, и мне хотелось взять его руку в свою, определив одним простым жестом многое. Но я этого не сделала.
Почему я этого не сделала? И почему невозможно вернуться туда и сделать это?
Заслышав эти вопросы, пресвятая троица Прошлого, Настоящего и Будущего, единая в своём присутствии и созерцании бытия, похоже, в который раз засвидетельствовала человеческую немощь овладеть материей времени и раскроить её по своему усмотрению. Впрочем, мне нынче того и не нужно. Да и у меня есть ответ.
— Я не сделала этого — потому что это продолжило бы удерживать меня в системе координат, где давно стало тесно.
Надо быть строже к своим воспоминаниям. Я вовсе не планировала состоять в отношениях ни с ними, ни с сопряжёнными с ними сожалениями. Но гравитация памяти с каждым годом становится всё более ощутимой: пытается сделать кровь холоднее, а мысли вязче, обращая меня к старости.
Я не отрицаю того, что старею. Просто делать это можно по-разному: кто-то теряет огонь в глазах, кто-то становится скупым и скучным, другие находят ещё более бездарные способы дожить свои дни. Или это способы находят их? — вряд ли, да и какая разница. Мне же пришло время переключить турбины своего небольшого летательного аппарата на третью космическую и совершить прыжок в межзвёздное пространство, где уже нет ни предписанных путей, ни заданных орбит, но лишь свободный дрейф.
Надо быть строже к своим воспоминаниям.
Надо уметь их хладнокровно отсекать.
Принимаю душ, сушу волосы и думаю о том, что вообще-то можно, наконец, позволить себе перестать закрашивать седину. Надеваю тёмно-синий комплект белья с золотыми застёжками 575 пробы, белую растянутую майку H&M Studios, которая уже в некотором роде напоминает тряпку для мытья полов (но что поделать — я её обожаю), чёрные джинсы.
Выгляжу великолепно.
Выхожу в морозный зимний воздух.
В России это каждый раз сродни выходу в открытый космос.
2 февраля 2026 (월)
Сеул
Восемь утра.
Я готовлю кофе на кухне в квартире типового дома в районе Чонно-гу на севере города.
Рядом сидит мой сын, вокруг нас бегает беспокойный Собэ. После долгого перелёта он пока не пришёл в себя, надо не забыть вместе с едой дать ему успокоительные капли.
На завтрак у нас набор для тех, кто не готовит в путешествиях: йогурты, кукурузные хлопья, виноград, шоколадное печенье — всё куплено в магазине «Seven Eleven» неподалёку. Никогда особо не готовили мы, впрочем, и дома. Кафе «Woodberry», ресторан «100 Spoons» и кулинария супермаркета «Yorkmart» напротив нашего токийского дома всегда справлялись с этим куда лучше нас.
Но кто вообще этот шестнадцатилетний парень ростом выше меня, с серо-голубыми глазами и прямыми волосами до плеч? Я ничего о нём не знаю. Сажусь напротив, пью кофе и рассматриваю татуировки на его руке.
Мы выходим курить на террасу, куда нужно выбираться через окно по приставной лестнице. Ночью шёл снег. Крыши, провода, цветы на балконах, вынесенные с вечера пакеты с мусором, припаркованные мопеды и автомобили — все они уравнялись единым знаменателем. В долине, на просторах которой расположился Сеул, снег не задержится надолго, а значит нам нужно как можно скорее идти и смотреть.
Мы с Собэ держим путь по извилистой улице, которая приводит нас к парку у подножья горы. Удивительно: он совершенно безлюден. Неужели здесь не принято выходить и радоваться красоте природы? Весь парк и сама гора, и лёд на замёрзших ручьях, и мостики, перекинутые над ними, — всё вокруг покрыто снегом, который светится в лучах утреннего солнца.
Моим глазам предстаёт некогда снившийся сон. Я не помню, когда, не помню, о чём он был, но я помню эту тишину — магическую, неземного свойства. Ту, в которой слышно, как с веток дальневосточных красных сосен при небольшом дуновении ветра падает снег, и никто не нарушает этого своим присутствием.
Мы доходим до кафетерия, который расположен в книжном магазине на уходящей всё выше в гору дороге, и откуда открывается вид на город. Собэ нравится сидеть со мной рядом на диванчике, и никто здесь не против этого.
День, который я запомню как один из лучших в жизни.
Сеул
Восемь утра.
Я готовлю кофе на кухне в квартире типового дома в районе Чонно-гу на севере города.
Рядом сидит мой сын, вокруг нас бегает беспокойный Собэ. После долгого перелёта он пока не пришёл в себя, надо не забыть вместе с едой дать ему успокоительные капли.
На завтрак у нас набор для тех, кто не готовит в путешествиях: йогурты, кукурузные хлопья, виноград, шоколадное печенье — всё куплено в магазине «Seven Eleven» неподалёку. Никогда особо не готовили мы, впрочем, и дома. Кафе «Woodberry», ресторан «100 Spoons» и кулинария супермаркета «Yorkmart» напротив нашего токийского дома всегда справлялись с этим куда лучше нас.
Но кто вообще этот шестнадцатилетний парень ростом выше меня, с серо-голубыми глазами и прямыми волосами до плеч? Я ничего о нём не знаю. Сажусь напротив, пью кофе и рассматриваю татуировки на его руке.
Мы выходим курить на террасу, куда нужно выбираться через окно по приставной лестнице. Ночью шёл снег. Крыши, провода, цветы на балконах, вынесенные с вечера пакеты с мусором, припаркованные мопеды и автомобили — все они уравнялись единым знаменателем. В долине, на просторах которой расположился Сеул, снег не задержится надолго, а значит нам нужно как можно скорее идти и смотреть.
Мы с Собэ держим путь по извилистой улице, которая приводит нас к парку у подножья горы. Удивительно: он совершенно безлюден. Неужели здесь не принято выходить и радоваться красоте природы? Весь парк и сама гора, и лёд на замёрзших ручьях, и мостики, перекинутые над ними, — всё вокруг покрыто снегом, который светится в лучах утреннего солнца.
Моим глазам предстаёт некогда снившийся сон. Я не помню, когда, не помню, о чём он был, но я помню эту тишину — магическую, неземного свойства. Ту, в которой слышно, как с веток дальневосточных красных сосен при небольшом дуновении ветра падает снег, и никто не нарушает этого своим присутствием.
Мы доходим до кафетерия, который расположен в книжном магазине на уходящей всё выше в гору дороге, и откуда открывается вид на город. Собэ нравится сидеть со мной рядом на диванчике, и никто здесь не против этого.
День, который я запомню как один из лучших в жизни.
4 февраля 2026 (수)
Что за прекрасные, полные спокойствия, радости и красоты дни.
Бесснежная зима и солнце. Стальные струны мостов прорезают дымку над океаном; в ней дремлют типовые панельные дома, множество сопок и островов расцветки зимнего тигра (тайга = tiger — моё давнее озарение). Шум улиц, запах еды из ресторанов, открывающихся к вечеру, протяжный скрип кранов в порту, огненный шар заката. Сеул, многим похожий на своих ближайших соседей — Пекин, Шанхай, Владивосток, Токио, — но при этом совершенно отличный от них, мог бы стать лучшим местом для съёмок фильма про утопический город с кодовым номером 3000.
Северная часть района Чонно-гу с небольшими, взбирающимися в гору, двухэтажными домами, десятками кафетериев с прекрасным кофе, магазинами, в которых продаются вещи, назначение которых мне зачастую неизвестно, с каждым днём всё прочнее занимает место в моём сердце. Я хожу по его улицам с фотоаппаратом, который последний раз включала больше полугода назад, и снимаю всё, что видится мне красивым: вывески, солнечный свет, дорожную разметку, парковки велосипедов, крыши домов и серо-синий цвет вечерних сумерек, который можно увидеть только в этой части света и невозможно ни с чем спутать.
Я наконец-то нашла своё место в Сеуле — с четвёртого, кажется, раза. И ещё: вернула себе этот город после попытки одного человека испортить собой это место на карте моего мира.
Гуляя после ужина, я думаю о том, чтобы зайти в бар, где мы сидели с ним в августе позапрошлого года и он врал мне в лицо о своей любви. Но тут меня осеняет: всё будет иначе. Я приду в этот бар с другим человеком — с тем, которому есть место рядом со мной и есть право быть в этом городе, воздухе, на этом краю земли. Закажем по коктейлю «Korean Beauty» и тем самым перепишем историю.
Совершенно реальный, существующий человек. Уже седой, но, возможно, всё ещё юный — всё ровно так, как в той песне, что я когда-то спела о нём. И всё такой же уму не постижимый, каким был всегда.
Одни люди появляются и исчезают, не оставляя после себя ничего — вообще ничего, хотя они-то, как правило, заявляют о себе громко и претендуют на многое. Другие же пролетают кометой раз в сотню лет, и этого хватает ещё на сотню, даже если встречи были краткими, спешными или попросту нелепыми, как наша с ним последняя встреча в Токио.
Он мне тогда совсем не понравился, более того — вызвал что-то вроде отвращения: не был искренним, вёл себя заносчиво, постоянно говорил о своей любимой еде, будто она заменила ему смысл существования. Я долго думала после того, как он уехал: может быть, это конец? Может быть, этот человек окончательно потерял и забыл себя, то есть достиг того, к чему как будто так долго стремился? И я довольно длительное время удерживала в уме эту мысль, которая в который раз смогла прочертить разделительную полосу между мечтой и явью.
Но почему каждый раз вслед за этими мрачными, но вместе с тем дарующими освобождение думами, приходит осознание, зачастую ещё более мрачное и болезненное? То самое, перед которым я абсолютно бессильна. Говорят, что именно оно — это самое Всепрощение — совершенно идиотское, ненужное мне, нежеланное и несвойственное, — и есть любовь.
Свет фиолетовой неоновой вывески через окно освещает комнату: ночные декорации фильма «Бегущий по лезвию». Я лежу и думаю о том, как мне хотелось бы, чтобы так было всегда: я, мой сын, моя собака — мы в одном доме, в тех землях, где нам хорошо.
Через несколько дней всё это исчезнет, сменится красками другого мира. Того, что я когда-то любила, а теперь — больше совсем не люблю и не хочу понимать.
Что за прекрасные, полные спокойствия, радости и красоты дни.
Бесснежная зима и солнце. Стальные струны мостов прорезают дымку над океаном; в ней дремлют типовые панельные дома, множество сопок и островов расцветки зимнего тигра (тайга = tiger — моё давнее озарение). Шум улиц, запах еды из ресторанов, открывающихся к вечеру, протяжный скрип кранов в порту, огненный шар заката. Сеул, многим похожий на своих ближайших соседей — Пекин, Шанхай, Владивосток, Токио, — но при этом совершенно отличный от них, мог бы стать лучшим местом для съёмок фильма про утопический город с кодовым номером 3000.
Северная часть района Чонно-гу с небольшими, взбирающимися в гору, двухэтажными домами, десятками кафетериев с прекрасным кофе, магазинами, в которых продаются вещи, назначение которых мне зачастую неизвестно, с каждым днём всё прочнее занимает место в моём сердце. Я хожу по его улицам с фотоаппаратом, который последний раз включала больше полугода назад, и снимаю всё, что видится мне красивым: вывески, солнечный свет, дорожную разметку, парковки велосипедов, крыши домов и серо-синий цвет вечерних сумерек, который можно увидеть только в этой части света и невозможно ни с чем спутать.
Я наконец-то нашла своё место в Сеуле — с четвёртого, кажется, раза. И ещё: вернула себе этот город после попытки одного человека испортить собой это место на карте моего мира.
Гуляя после ужина, я думаю о том, чтобы зайти в бар, где мы сидели с ним в августе позапрошлого года и он врал мне в лицо о своей любви. Но тут меня осеняет: всё будет иначе. Я приду в этот бар с другим человеком — с тем, которому есть место рядом со мной и есть право быть в этом городе, воздухе, на этом краю земли. Закажем по коктейлю «Korean Beauty» и тем самым перепишем историю.
Совершенно реальный, существующий человек. Уже седой, но, возможно, всё ещё юный — всё ровно так, как в той песне, что я когда-то спела о нём. И всё такой же уму не постижимый, каким был всегда.
Одни люди появляются и исчезают, не оставляя после себя ничего — вообще ничего, хотя они-то, как правило, заявляют о себе громко и претендуют на многое. Другие же пролетают кометой раз в сотню лет, и этого хватает ещё на сотню, даже если встречи были краткими, спешными или попросту нелепыми, как наша с ним последняя встреча в Токио.
Он мне тогда совсем не понравился, более того — вызвал что-то вроде отвращения: не был искренним, вёл себя заносчиво, постоянно говорил о своей любимой еде, будто она заменила ему смысл существования. Я долго думала после того, как он уехал: может быть, это конец? Может быть, этот человек окончательно потерял и забыл себя, то есть достиг того, к чему как будто так долго стремился? И я довольно длительное время удерживала в уме эту мысль, которая в который раз смогла прочертить разделительную полосу между мечтой и явью.
Но почему каждый раз вслед за этими мрачными, но вместе с тем дарующими освобождение думами, приходит осознание, зачастую ещё более мрачное и болезненное? То самое, перед которым я абсолютно бессильна. Говорят, что именно оно — это самое Всепрощение — совершенно идиотское, ненужное мне, нежеланное и несвойственное, — и есть любовь.
Свет фиолетовой неоновой вывески через окно освещает комнату: ночные декорации фильма «Бегущий по лезвию». Я лежу и думаю о том, как мне хотелось бы, чтобы так было всегда: я, мой сын, моя собака — мы в одном доме, в тех землях, где нам хорошо.
Через несколько дней всё это исчезнет, сменится красками другого мира. Того, что я когда-то любила, а теперь — больше совсем не люблю и не хочу понимать.
8 февраля 2026 (вс)
Сеул — Москва
Рейс авиакомпании «Uzbekistan Airways» HY512 держит курс с востока на северо-запад. Я сижу у иллюминатора и смотрю, как песчаные дюны сменяются равнинами, а те, в свою очередь, — заснеженными горами, между которыми пролегают русла больших, смелых рек. Их ледяная поверхность отражает розовые закатные сумерки — в тон пирожному из бортового набора, что стоит на подносе передо мной. Я приберегла его для второго бокала вина.
Очередной перелёт по ставшему за последний год привычным маршруту: из точки ясности — в точку неопределённости. Туда, где меня ничего не ждёт. Ещё несколько месяцев назад на этот счёт были некоторые иллюзии, теперь же их больше нет.
Но перелёт, по какому маршруту бы он ни совершался, есть действие ради действия, и этот «Аэробус» модели А330-300 — ширококрылый, отважный, стремящийся, — он дарует мне радость и напоминает о том, какой я вообще хочу быть. Вот так же свободно реять на больших высотах, преодолевать турбулентность, обходить грозы, всегда отваживаться и стремиться.
Давно известный факт: только на большой высоте, где безвременье и мерный гул турбин даруют абсолютную чистоту мысли, можно разобраться с полифонией сердца, ума, души и тела, четырёхголосие которых зачастую кажется бессистемным нагромождением тем и контрапунктов. Рейсы длиной свыше пяти тысяч километров ценны тем, что можно дождаться, когда пассажиры перестанут перемещаться по салону, бортпроводники отключат основное освещение, просто закрыть глаза и, оказавшись ровно посередине между сном и бодрствованием, увидеть если не истинное, то по крайней мере целостное положение дел.
И оно таково:
Несколько часов назад в аэропорту Инчхон я обняла своего сына и пообещала ему как можно скорее увидеться. Прямо сейчас он летит в сторону, противоположную точке нашей встречи: над архипелагом Японских островов, вулканами Аляски, через Тихий океан и линию перемены даты — к себе домой. Его жизнь теперь происходит по ту сторону океана: он так захотел, и я разрешила ему сделать этот выбор. Не могла не разрешить, потому что не отпустить своего ребёнка, когда для этого приходит время, — всё равно что инициировать медленную смерть, его и свою.
Но расставаться с тем единственным в мире человеком, к которому я испытываю безусловную любовь и который значит для меня в буквальном смысле целый мир, не зная, когда вновь его увижу, — это боль, к которой невозможно привыкнуть.
Также положение дел таково:
Уже несколько дней я думаю о человеке, который без спросу явился в мои мысли, когда я шла по вечернему Сеулу в сторону бара «Yu». Впрочем, «явился в мысли» — слова, совершенно не передающие сути, да и произошло это не неделю назад, а ещё в октябре, в шесть утра на пятнадцатом этаже типовой квартиры в районе Крылатское. С того момента он никуда не исчезал, просто за много лет прерывистого звучания этого контрапункта я научилась убавлять громкость, и нынче позволяю ему звучать разве что в фоновом режиме.
Но сейчас, в Сеуле, проходя через парк, освещённый белым светом фонарей, я ощутила присутствие этого человека настолько реалистично, что подобно магистру Йоде схватилась за сердце и присела на лавочку. Он будто оказался рядом, изменив заодно температуру воздуха и движение ветра.
И так происходило всегда, сколько я его знаю.
Что с этим делать дальше?
Понятия не имею. Ничего.
Я уже очень долгое время не позволяю себе сделать того, что очень хочу, не сделаю этого и сейчас. Хотя вместо этой пространной записи в дневник могла бы составить ему письмо. Или, например, позвонить — вот прямо тогда, из того парка. Но что бы я ему сказала?
Очень важно понимать: мы всегда поём для кого-то. Направляем мысль мощным лучом прожектора, а не просто стоим и озвучиваем мелодию. Если не знаешь, как это делается, представь, что звонишь своему адресату и произносишь в трубку первые строки песни. Но только без всяких там «Алло» и «Как дела» — это разрушит весь магнетизм.
Эту простую тайну силы искусства когда-то открыла для меня моя педагог по вокалу.
Сеул — Москва
Рейс авиакомпании «Uzbekistan Airways» HY512 держит курс с востока на северо-запад. Я сижу у иллюминатора и смотрю, как песчаные дюны сменяются равнинами, а те, в свою очередь, — заснеженными горами, между которыми пролегают русла больших, смелых рек. Их ледяная поверхность отражает розовые закатные сумерки — в тон пирожному из бортового набора, что стоит на подносе передо мной. Я приберегла его для второго бокала вина.
Очередной перелёт по ставшему за последний год привычным маршруту: из точки ясности — в точку неопределённости. Туда, где меня ничего не ждёт. Ещё несколько месяцев назад на этот счёт были некоторые иллюзии, теперь же их больше нет.
Но перелёт, по какому маршруту бы он ни совершался, есть действие ради действия, и этот «Аэробус» модели А330-300 — ширококрылый, отважный, стремящийся, — он дарует мне радость и напоминает о том, какой я вообще хочу быть. Вот так же свободно реять на больших высотах, преодолевать турбулентность, обходить грозы, всегда отваживаться и стремиться.
Давно известный факт: только на большой высоте, где безвременье и мерный гул турбин даруют абсолютную чистоту мысли, можно разобраться с полифонией сердца, ума, души и тела, четырёхголосие которых зачастую кажется бессистемным нагромождением тем и контрапунктов. Рейсы длиной свыше пяти тысяч километров ценны тем, что можно дождаться, когда пассажиры перестанут перемещаться по салону, бортпроводники отключат основное освещение, просто закрыть глаза и, оказавшись ровно посередине между сном и бодрствованием, увидеть если не истинное, то по крайней мере целостное положение дел.
И оно таково:
Несколько часов назад в аэропорту Инчхон я обняла своего сына и пообещала ему как можно скорее увидеться. Прямо сейчас он летит в сторону, противоположную точке нашей встречи: над архипелагом Японских островов, вулканами Аляски, через Тихий океан и линию перемены даты — к себе домой. Его жизнь теперь происходит по ту сторону океана: он так захотел, и я разрешила ему сделать этот выбор. Не могла не разрешить, потому что не отпустить своего ребёнка, когда для этого приходит время, — всё равно что инициировать медленную смерть, его и свою.
Но расставаться с тем единственным в мире человеком, к которому я испытываю безусловную любовь и который значит для меня в буквальном смысле целый мир, не зная, когда вновь его увижу, — это боль, к которой невозможно привыкнуть.
Также положение дел таково:
Уже несколько дней я думаю о человеке, который без спросу явился в мои мысли, когда я шла по вечернему Сеулу в сторону бара «Yu». Впрочем, «явился в мысли» — слова, совершенно не передающие сути, да и произошло это не неделю назад, а ещё в октябре, в шесть утра на пятнадцатом этаже типовой квартиры в районе Крылатское. С того момента он никуда не исчезал, просто за много лет прерывистого звучания этого контрапункта я научилась убавлять громкость, и нынче позволяю ему звучать разве что в фоновом режиме.
Но сейчас, в Сеуле, проходя через парк, освещённый белым светом фонарей, я ощутила присутствие этого человека настолько реалистично, что подобно магистру Йоде схватилась за сердце и присела на лавочку. Он будто оказался рядом, изменив заодно температуру воздуха и движение ветра.
И так происходило всегда, сколько я его знаю.
Что с этим делать дальше?
Понятия не имею. Ничего.
Я уже очень долгое время не позволяю себе сделать того, что очень хочу, не сделаю этого и сейчас. Хотя вместо этой пространной записи в дневник могла бы составить ему письмо. Или, например, позвонить — вот прямо тогда, из того парка. Но что бы я ему сказала?
Очень важно понимать: мы всегда поём для кого-то. Направляем мысль мощным лучом прожектора, а не просто стоим и озвучиваем мелодию. Если не знаешь, как это делается, представь, что звонишь своему адресату и произносишь в трубку первые строки песни. Но только без всяких там «Алло» и «Как дела» — это разрушит весь магнетизм.
Эту простую тайну силы искусства когда-то открыла для меня моя педагог по вокалу.
И с тех пор я иногда представляю, как набираю номер телефона своего адресата и говорю без всяких там алло и как дела:
— Светит незнакомая звезда.
Возможно, это лучшее, что можно сказать после семнадцатилетнего молчания.
Что ещё о положении дел?
Мой путь снова ведёт в Россию, и сейчас мне, наконец, становится предельно ясно: это происходит только по той причине, что там всё ещё что-то не завершено. И речь уже не о людях, не о моих привязанностях или очарованиях.
Может быть, всё происходящее со мной последние восемь месяцев — замысел японских богов, которым порядком уже надоело смотреть на то, что я не принадлежу ни одному, ни другому месту, и они отправили меня сделать свой окончательный выбор.
Самолёт начинает снижение.
Я открываю блокнот и пишу эти слова быстро, не думая о красоте изложения, синтаксисе и пунктуации. Потому что, как только шасси коснутся посадочной полосы и работник пограничного контроля поставит штамп в моём паспорте, морок, тлен и бессмыслица снова вступят в свои права, отобрав у меня ясность ума и способность смотреть насквозь из прошлого в будущее.
— Светит незнакомая звезда.
Возможно, это лучшее, что можно сказать после семнадцатилетнего молчания.
Что ещё о положении дел?
Мой путь снова ведёт в Россию, и сейчас мне, наконец, становится предельно ясно: это происходит только по той причине, что там всё ещё что-то не завершено. И речь уже не о людях, не о моих привязанностях или очарованиях.
Может быть, всё происходящее со мной последние восемь месяцев — замысел японских богов, которым порядком уже надоело смотреть на то, что я не принадлежу ни одному, ни другому месту, и они отправили меня сделать свой окончательный выбор.
Самолёт начинает снижение.
Я открываю блокнот и пишу эти слова быстро, не думая о красоте изложения, синтаксисе и пунктуации. Потому что, как только шасси коснутся посадочной полосы и работник пограничного контроля поставит штамп в моём паспорте, морок, тлен и бессмыслица снова вступят в свои права, отобрав у меня ясность ума и способность смотреть насквозь из прошлого в будущее.
3 марта 2026 (вт)
Четыре часа дня.
Я еду в электричке, следующей по маршруту Тверь — Москва Октябрьская, пью кофе и смотрю, как снег летит стремительным белым вихрем навстречу составу. Утром светило солнце и воздух светился вместе с ним, а к обеду снова началась метель.
Я совсем забыла, что календарная весна в средней полосе России вовсе не означает прихода весны фактической. Равно как и запамятовала о том, что самые удивительные события происходят в моменты, когда их вообще не ждёшь.
Возможно, и то и другое не случалось в моей жизни очень давно.
С парнем, о котором нынче все мои мысли, мы познакомились ещё в ноябре, и это, в общем-то, даже не было настоящим знакомством. Он просто внезапно мне надерзил — посреди белого дня, в совершенно случайном месте, когда ничто к тому не располагало. И окинул вдобавок нахальным взглядом, а я подумала: боже мой, ну и ну, восхитительно.
Помню, что наряду с восхищением я, конечно, порядком разозлилась на то, что какой-то юный пацан в олимпийке «Adidas» посмел раздеть меня силой своего воображения буквально за секунду. Надо бы перестать красить волосы, — подумала я тогда, — чтобы хоть как-то притормаживать нажитой опытом и лишениями сединой этих малолеток.
Искра, брошенная им, впрочем, медленно поползла по проводке, особо не спрашивая моего мнения. Его взгляд словно преследовал меня всю зиму — повсюду в этом небольшом городе. Но настиг снова только сейчас.
В его квартире на последнем этаже типовой пятиэтажки почти нет мебели, стены выкрашены в белый, а на подоконниках стоит множество цветов, подсвеченных неоновой лампой. Удивительно: он живёт один, как и сообщил, когда позвал в гости. Хотя, что удивительного? В свои восемнадцать я тоже жила одна. По утрам училась на факультете теории музыки, по ночам работала на автозаправке. Питалась лапшой быстрого приготовления, пила растворимый кофе и была такому положению дел абсолютно счастлива.
Он уходит в магазин за сигаретами, и я остаюсь одна в доме совершенно незнакомого человека.
Над кроватью, сделанной из палетов с логотипом торговой сети «Магнит», висит постер «Евангелиона». Сборные гантели укомплектованы по 12 кг каждая. К цветам тут явно особое отношение — об этом мне сообщают система автополива и аккуратно подвязанные стебли замиокулькаса. Посуда вымыта, в холодильнике пусто. На кухонном столе лежат книги и учебники, уголок одного из которых в этом странном розовом освещении вдруг кажется мне знакомым. Я достаю его из стопки и не могу поверить своим глазам — это «Японский язык для начинающих. Книга 1» авторства Л.Нечаевой.
Это, конечно же, сон: я стою посреди очередной в моей жизни случайной квартиры, в не менее случайном городе, в 2026 году, и держу в руках тот самый учебник, с которым когда-то провела немало бессонных ночей. Некоторые темы из него я до сих пор помню наизусть. Открываю оглавление, чтобы проверить на месте ли они.
Урок 10: 私の一日
Урок 14: 家族
— Учишь японский? — спрашиваю я самым что ни на есть небрежным тоном, когда он возвращается.
— Пытаюсь, — отвечает он.
— Это чтобы смотреть «Евангелион» в оригинале?
— Это чтобы туда поехать.
— Почему же именно туда?
— Ну а ты вообще представляешь? — он вдруг подходит ко мне и смотрит прямо в глаза. — Токио. Его нужно хоть раз в жизни увидеть. Ты была там когда-нибудь?
...........
— Нет. Никогда не была.
Когда я возвращаюсь домой, за окнами начинается новый день. Наливаю бокал вина и закуриваю взятую у него на прощание сигарету. Рассветная алая полоса поднимается от горизонта всё выше, начинают петь птицы, гул сверхзвукового самолёта наполняет пространство,
Токио.
Достаю из кармана свои наручные часы G-Shock. Они показывают 12:30 по тихоокеанскому. Я не переводила их и не планирую этого делать.
Четыре часа дня.
Я еду в электричке, следующей по маршруту Тверь — Москва Октябрьская, пью кофе и смотрю, как снег летит стремительным белым вихрем навстречу составу. Утром светило солнце и воздух светился вместе с ним, а к обеду снова началась метель.
Я совсем забыла, что календарная весна в средней полосе России вовсе не означает прихода весны фактической. Равно как и запамятовала о том, что самые удивительные события происходят в моменты, когда их вообще не ждёшь.
Возможно, и то и другое не случалось в моей жизни очень давно.
С парнем, о котором нынче все мои мысли, мы познакомились ещё в ноябре, и это, в общем-то, даже не было настоящим знакомством. Он просто внезапно мне надерзил — посреди белого дня, в совершенно случайном месте, когда ничто к тому не располагало. И окинул вдобавок нахальным взглядом, а я подумала: боже мой, ну и ну, восхитительно.
Помню, что наряду с восхищением я, конечно, порядком разозлилась на то, что какой-то юный пацан в олимпийке «Adidas» посмел раздеть меня силой своего воображения буквально за секунду. Надо бы перестать красить волосы, — подумала я тогда, — чтобы хоть как-то притормаживать нажитой опытом и лишениями сединой этих малолеток.
Искра, брошенная им, впрочем, медленно поползла по проводке, особо не спрашивая моего мнения. Его взгляд словно преследовал меня всю зиму — повсюду в этом небольшом городе. Но настиг снова только сейчас.
В его квартире на последнем этаже типовой пятиэтажки почти нет мебели, стены выкрашены в белый, а на подоконниках стоит множество цветов, подсвеченных неоновой лампой. Удивительно: он живёт один, как и сообщил, когда позвал в гости. Хотя, что удивительного? В свои восемнадцать я тоже жила одна. По утрам училась на факультете теории музыки, по ночам работала на автозаправке. Питалась лапшой быстрого приготовления, пила растворимый кофе и была такому положению дел абсолютно счастлива.
Он уходит в магазин за сигаретами, и я остаюсь одна в доме совершенно незнакомого человека.
Над кроватью, сделанной из палетов с логотипом торговой сети «Магнит», висит постер «Евангелиона». Сборные гантели укомплектованы по 12 кг каждая. К цветам тут явно особое отношение — об этом мне сообщают система автополива и аккуратно подвязанные стебли замиокулькаса. Посуда вымыта, в холодильнике пусто. На кухонном столе лежат книги и учебники, уголок одного из которых в этом странном розовом освещении вдруг кажется мне знакомым. Я достаю его из стопки и не могу поверить своим глазам — это «Японский язык для начинающих. Книга 1» авторства Л.Нечаевой.
Это, конечно же, сон: я стою посреди очередной в моей жизни случайной квартиры, в не менее случайном городе, в 2026 году, и держу в руках тот самый учебник, с которым когда-то провела немало бессонных ночей. Некоторые темы из него я до сих пор помню наизусть. Открываю оглавление, чтобы проверить на месте ли они.
Урок 10: 私の一日
Урок 14: 家族
— Учишь японский? — спрашиваю я самым что ни на есть небрежным тоном, когда он возвращается.
— Пытаюсь, — отвечает он.
— Это чтобы смотреть «Евангелион» в оригинале?
— Это чтобы туда поехать.
— Почему же именно туда?
— Ну а ты вообще представляешь? — он вдруг подходит ко мне и смотрит прямо в глаза. — Токио. Его нужно хоть раз в жизни увидеть. Ты была там когда-нибудь?
...........
— Нет. Никогда не была.
Когда я возвращаюсь домой, за окнами начинается новый день. Наливаю бокал вина и закуриваю взятую у него на прощание сигарету. Рассветная алая полоса поднимается от горизонта всё выше, начинают петь птицы, гул сверхзвукового самолёта наполняет пространство,
Токио.
Достаю из кармана свои наручные часы G-Shock. Они показывают 12:30 по тихоокеанскому. Я не переводила их и не планирую этого делать.
Какова вероятность встретить посреди Русской Пустоты человека, который мечтает увидеть город, стоящий где-то на краю земли — в дымке из солёной воды и солнечного света? Почему он решил, что это лучшее место в мире? Откуда вообще у него это знание — не теоретическое, не надуманное, а совершенно непреложное, присутствующее в нём как часть его природы? Этого нельзя было не почувствовать — возможно, потому что именно таким знанием всегда обладала я сама.
Что я знала?
Что 生きる означает жить, а 死ぬ — умирать. Что сезонные оттенки одежд имеют названия, которых нет в других языках. Что моя фамилия состоит из одного иероглифа и принадлежит к благородному древнему роду. Что я прожила на спине спящего дракона несколько сотен лет, и духи той местности любили меня, деревья и олени говорили со мной, а горы слушали мои песни.
Эти воспоминания пришли не сразу, поначалу они были разрозненными, но год за годом складывались во всё более ясную, объёмную картину. Может быть, всё то же самое происходит сейчас с этим мальчиком, который однажды непременно окажется в Токио и поймёт, что он, наконец, вернулся домой.
Я думаю об этом, желая ему оказаться там как можно скорее, и слёзы льются потоком, который в это утро уже не остановить.
Допиваю вино и ложусь в постель.
Он присылает мне сообщение — всего одно слово, которое, согласно родившейся в эту ночь легенде, я никак не смогу прочесть без словаря.
Что я знала?
Что 生きる означает жить, а 死ぬ — умирать. Что сезонные оттенки одежд имеют названия, которых нет в других языках. Что моя фамилия состоит из одного иероглифа и принадлежит к благородному древнему роду. Что я прожила на спине спящего дракона несколько сотен лет, и духи той местности любили меня, деревья и олени говорили со мной, а горы слушали мои песни.
Эти воспоминания пришли не сразу, поначалу они были разрозненными, но год за годом складывались во всё более ясную, объёмную картину. Может быть, всё то же самое происходит сейчас с этим мальчиком, который однажды непременно окажется в Токио и поймёт, что он, наконец, вернулся домой.
Я думаю об этом, желая ему оказаться там как можно скорее, и слёзы льются потоком, который в это утро уже не остановить.
Допиваю вино и ложусь в постель.
Он присылает мне сообщение — всего одно слово, которое, согласно родившейся в эту ночь легенде, я никак не смогу прочесть без словаря.
3 апреля 2026 (пт)
Апрель.
Дни становятся ощутимо длиннее, на деревьях появляются листья, женщины красят губы нежно-розовым. Река сбросила свой ледяной покров и унесла его в сторону юга.
Мы с Собэ, которому доктора диагностировали депрессию и рекомендовали прогулки порядка трёх часов в день, каждый вечер приходим в парк стоящего на берегу реки санатория и долго гуляем по аллеям, изучаем повадки птиц, а затем смотрим, как солнце садится за горизонт.
Транзитная зона аэропорта — вот где я нахожусь эти восемь месяцев. Такая мысль пришла мне в голову, когда я пересматривала подборку своих фотографий из перелётов с долгими пересадками в Узбекистане, Турции или Китае. Бесконечность пустых помещений, ряды кресел, кафетерии с плохим кофе, километры стеклянных стен. И повторяющиеся лица людей, которые в какой-то момент перестают иметь особые черты и выражать эмоции. Зона вакуума, свободная от времени и прочих условностей, работает по одному правилу: ни у кого нет возможности отсюда выйти, пока не придёт его пора. И вот я сижу: дочитываю книгу, пишу дневник, жую протеиновые батончики из дьюти-фри, запивая их вином оттуда же — без определённости, без сна, без горячей ванны, без любимой одежды и косметики. В общем, без багажа в самом широком смысле этого слова.
Всё чаще мне кажется, что иммиграционная служба Японии, рассматривающая обновление резидентского статуса, забыла обо мне, или просто потеряла документы, и моё ожидание возвращения домой абсолютно напрасно. Я останусь в зоне транзита навсегда.
Но так продолжаться больше не может. Здесь со мной уже здороваются на улицах местные жители, в кафе, куда я захожу за горячими сендвичами, делают скидку постоянного клиента, а на Яндекс-картах растёт количество отметок с местами, которые необходимо посетить. И ко всему прочему я, конечно же, влюбилась в этого юного и дерзкого парня — ровно в тот момент, когда мы дали друг другу обещание, что до такого у нас не дойдёт.
Я сама не поняла, как он вдруг оказался в моём доме, вымыл посуду, которую я имею обыкновение складывать в раковину до тех пор, пока она не закончится, а затем моя кошка уселась ему на плечо и мы включили сериал про токийскую мафию. Легенда о том, что я ничего не смыслю хоть в чём-то, что имеет отношение к Японии, прожила недолго.
— Ты гладко стелешь, — сказал он, — Но я не дебил. У тебя на руке татуировка с картой и координатами. Собака уникальная, таких тут нет. И про твой магазин, если что, я тоже в курсе.
Ответить на это было решительно нечего. Оправдываться — глупо. Почему я вообще соврала ему, сказав, что никогда не бывала там, где я есть и была всегда? Но что я должна была тогда сказать ему? Что девять лет прожила в Токио, открыла свою музыкальную школу, купила дом на океане и уезжаю туда от всего мира — играть по ночам на рояле и встречать рассветы с порцией виски «Yamazaki»? Или, может быть, меня удержало то, что я бесконечно устала от людей, которые только и думают, как бы им попасть в Японию благодаря моему содействию? Нет, в тот момент я не думала об этом. Я просто понимала, что сказать неправду — это единственный способ не расплакаться от тоски перед человеком, который в тот вечер и без того был переполнен впечатлениями.
Всего этого, конечно, мне только и не хватало (и я не знаю, чего больше в этих словах — иронии или признания факта, что именно так оно и есть).
У нас двадцать пять лет разницы, которую я вижу буквально во всём: я выросла в 1990-х, а он — в 2010-х, в тот момент, когда я родила сына, он ходил в детский сад, и пока он играл в «Tokyo Drift» на приставке, я садилась в красную BMW модели 428i и гоняла по тем же самым маршрутам в реальном времени.
Впрочем, понятно на чём мы сошлись: максимально скептичное отношение к жизни, броня цинизма, прикрывающая душевные ранения прошлого, отчаянное несоблюдение каких-либо правил. В точности как я когда-то, он мечтает совершить побег от самой токсичной из всех матерей — матери-России, чтобы затем всю жизнь тосковать по ней.
Апрель.
Дни становятся ощутимо длиннее, на деревьях появляются листья, женщины красят губы нежно-розовым. Река сбросила свой ледяной покров и унесла его в сторону юга.
Мы с Собэ, которому доктора диагностировали депрессию и рекомендовали прогулки порядка трёх часов в день, каждый вечер приходим в парк стоящего на берегу реки санатория и долго гуляем по аллеям, изучаем повадки птиц, а затем смотрим, как солнце садится за горизонт.
Транзитная зона аэропорта — вот где я нахожусь эти восемь месяцев. Такая мысль пришла мне в голову, когда я пересматривала подборку своих фотографий из перелётов с долгими пересадками в Узбекистане, Турции или Китае. Бесконечность пустых помещений, ряды кресел, кафетерии с плохим кофе, километры стеклянных стен. И повторяющиеся лица людей, которые в какой-то момент перестают иметь особые черты и выражать эмоции. Зона вакуума, свободная от времени и прочих условностей, работает по одному правилу: ни у кого нет возможности отсюда выйти, пока не придёт его пора. И вот я сижу: дочитываю книгу, пишу дневник, жую протеиновые батончики из дьюти-фри, запивая их вином оттуда же — без определённости, без сна, без горячей ванны, без любимой одежды и косметики. В общем, без багажа в самом широком смысле этого слова.
Всё чаще мне кажется, что иммиграционная служба Японии, рассматривающая обновление резидентского статуса, забыла обо мне, или просто потеряла документы, и моё ожидание возвращения домой абсолютно напрасно. Я останусь в зоне транзита навсегда.
Но так продолжаться больше не может. Здесь со мной уже здороваются на улицах местные жители, в кафе, куда я захожу за горячими сендвичами, делают скидку постоянного клиента, а на Яндекс-картах растёт количество отметок с местами, которые необходимо посетить. И ко всему прочему я, конечно же, влюбилась в этого юного и дерзкого парня — ровно в тот момент, когда мы дали друг другу обещание, что до такого у нас не дойдёт.
Я сама не поняла, как он вдруг оказался в моём доме, вымыл посуду, которую я имею обыкновение складывать в раковину до тех пор, пока она не закончится, а затем моя кошка уселась ему на плечо и мы включили сериал про токийскую мафию. Легенда о том, что я ничего не смыслю хоть в чём-то, что имеет отношение к Японии, прожила недолго.
— Ты гладко стелешь, — сказал он, — Но я не дебил. У тебя на руке татуировка с картой и координатами. Собака уникальная, таких тут нет. И про твой магазин, если что, я тоже в курсе.
Ответить на это было решительно нечего. Оправдываться — глупо. Почему я вообще соврала ему, сказав, что никогда не бывала там, где я есть и была всегда? Но что я должна была тогда сказать ему? Что девять лет прожила в Токио, открыла свою музыкальную школу, купила дом на океане и уезжаю туда от всего мира — играть по ночам на рояле и встречать рассветы с порцией виски «Yamazaki»? Или, может быть, меня удержало то, что я бесконечно устала от людей, которые только и думают, как бы им попасть в Японию благодаря моему содействию? Нет, в тот момент я не думала об этом. Я просто понимала, что сказать неправду — это единственный способ не расплакаться от тоски перед человеком, который в тот вечер и без того был переполнен впечатлениями.
Всего этого, конечно, мне только и не хватало (и я не знаю, чего больше в этих словах — иронии или признания факта, что именно так оно и есть).
У нас двадцать пять лет разницы, которую я вижу буквально во всём: я выросла в 1990-х, а он — в 2010-х, в тот момент, когда я родила сына, он ходил в детский сад, и пока он играл в «Tokyo Drift» на приставке, я садилась в красную BMW модели 428i и гоняла по тем же самым маршрутам в реальном времени.
Впрочем, понятно на чём мы сошлись: максимально скептичное отношение к жизни, броня цинизма, прикрывающая душевные ранения прошлого, отчаянное несоблюдение каких-либо правил. В точности как я когда-то, он мечтает совершить побег от самой токсичной из всех матерей — матери-России, чтобы затем всю жизнь тосковать по ней.
Есть ли что-нибудь, что я знаю лучше, чем это? Его сердце на Востоке, а душа — на Западе, и это стирает между нами многие границы.
Но самое удивительное: почему я чувствую себя рядом с ним такой юной? Как это вообще возможно? Столь желанного ощущения не смогли подарить мне в недавний период ни тот мужчина, что был младше меня на шесть лет, ни тот, что на пятнадцать. Здесь же — никто не говорит о том, как я горяча для своих лет, не отпускает шуточек про учительницу музыки, не измеряет степень серьёзности поступков датой рождения, да и вообще как будто не думает о возрасте. А на мои попытки заговорить об этом отвечает: «Расслабься уже, ты просто самая охуенная до Сатурна. И кстати, нас по-любому все осудят, поэтому — делаем что хотим».
И мы делаем что хотим.
Но некоторым отношениям лучше оставаться чем-то вроде следа от яркой кометы на звёздной карте памяти — я об этом знаю.
Иначе и не выйдет.
Мы сидим в машине в абсолютной темноте, в какой-то условной точке посреди вселенной, пьём кофе и курим сигареты. Он говорит, что через три года купит билет в одну сторону, снимет десятиметровую квартиру в районе Сумида, устроится работать в ночную смену в «Seven Eleven», а днём будет лазить по автомобильным развалам, изучая старые Ниссаны и Тойоты.
Я слушаю его и думаю: интересно, где буду я через три года, если не имею ни малейшего представления, где буду через три месяца.
Но самое удивительное: почему я чувствую себя рядом с ним такой юной? Как это вообще возможно? Столь желанного ощущения не смогли подарить мне в недавний период ни тот мужчина, что был младше меня на шесть лет, ни тот, что на пятнадцать. Здесь же — никто не говорит о том, как я горяча для своих лет, не отпускает шуточек про учительницу музыки, не измеряет степень серьёзности поступков датой рождения, да и вообще как будто не думает о возрасте. А на мои попытки заговорить об этом отвечает: «Расслабься уже, ты просто самая охуенная до Сатурна. И кстати, нас по-любому все осудят, поэтому — делаем что хотим».
И мы делаем что хотим.
Но некоторым отношениям лучше оставаться чем-то вроде следа от яркой кометы на звёздной карте памяти — я об этом знаю.
Иначе и не выйдет.
Мы сидим в машине в абсолютной темноте, в какой-то условной точке посреди вселенной, пьём кофе и курим сигареты. Он говорит, что через три года купит билет в одну сторону, снимет десятиметровую квартиру в районе Сумида, устроится работать в ночную смену в «Seven Eleven», а днём будет лазить по автомобильным развалам, изучая старые Ниссаны и Тойоты.
Я слушаю его и думаю: интересно, где буду я через три года, если не имею ни малейшего представления, где буду через три месяца.