Но пораженья от победы ты сам не должен отличать, — эта строчка великого Бориса Пастернака как нельзя лучше подходит к событию, о котором спорят уже больше двух веков.

Это событие — Бородинская битва. Она могла стать, но не стала решающим сражением войны 1812 года. Или всё-таки стала? Историю пишут победители, но в этой битве их не было. Точнее, каждый из противников считал, что победил именно он.

По итогам сражения Кутузов доносил императору: «Баталия, 26 числа бывшая, была самая кровопролитнейшая из всех, которые в новейших временах известны. Место баталии нами одержано совершенно». Петербург праздновал, но вслед за этой реляцией Кутузов отвёл войска и оставил Москву.

Наполеон, так и не добившийся решающего результата, вошёл в пустой город, а через три месяца бежал из России пешком. Спустя годы, уже в ссылке, он напишет: «Из всех моих сражений самое ужасное — то, которое я дал под Москвой. Французы показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

Затем два века историки с разных сторон спорят о том, кто же всё-таки победил. Француз Филипп Сегюр в своих мемуарах о русской кампании признавал: «Это великое дело было названо французами битвой при Москве-реке… Но победа, которую мы одержали, ничего не завершила; она ослабила врага, но не уничтожила его».

Споры идут до сих пор, но они не меняют общей сути событий. О ней справедливо сказал русский историк Тарле: победителя определяет дальнейший ход событий.

Да, можно не отличить пораженья от победы, но весь вопрос в том, кто поставил последнюю точку. А её поставила русская императорская армия — на Елисейских полях.

Здесь упал я под взрывом в густом огне,
Чтоб воскреснуть и жить для иных сражений…

Есть биографии будто написанные для кино. В июне 1941-го Эдуард Асадов получает школьный аттестат, а через несколько дней начинается война. Семнадцатилетний поэт уходит добровольцем на фронт. Ленинград, Кавказ, Крым. В двадцать лет — тяжёлое ранение под Севастополем. Асадов выживает, но навсегда теряет зрение.

По законам драматургии здесь должна наступить темнота. Но для Асадова начинается вторая жизнь. Он поступает в Литературный институт, выпускает книги, выходит к огромным залам в своей знаменитой чёрной повязке и пишет о том, чего нельзя увидеть глазами: о любви, верности, достоинстве, предательстве, надежде.

Наверное, поэтому его так любили. Человек, увидевший на войне самое страшное, следующие шестьдесят лет писал о прекрасном. Его стихи переписывали от руки, отправляли в письмах, хранили в тетрадях. Потому что он умел сказать о чувствах то, для чего другим не хватало слов.

Сегодня, вспоминая Асадова в его день рождения, понимаешь, что лучшая память о нём — его собственная жизнь. Доказательство того, что даже после самой страшной темноты человек способен продолжать создавать свет.