​​Медитация о свободе воли

Поиграл в «Индику», великолепная инди-игра о любви одержимой дьяволом православной монашки к каторжнику, который обрел бога. В одной из сцен они говорят о свободе воли (ничего удивительно, учитывая сабж). И героиня, материалистка по духу, видит труп собаки и рассуждает, дескать, чем животное, с его инстинктами, отличается от человека. Тот же плотский голод, тот же страх, то же желание выжить. Я задумался. И ответ, конечно, рядом. Он в том, что у Булгакова называется пятым доказательством бога. В свободе выбора.

Только дело не в борьбе с божьей волей, как кажется на поверхности, ибо она неизменна, как и ход самой жизни. Дело в выборе собственной реакции. Животное поступит, исходя из инстинкта, реагируя на страх однозначно. Оно будет выживать любой ценой. И другое — человек. Ибо между подлостью и смертью, человек свободный, выберет смерть. Между обманом и нищетой — выберет нищету. А в исполнении неизбежнного, продиктованного совестью, будет истинно свободен.

Весь секрет в том, что вместо страха и инстинкта человек наделен совестью. И слава богу, способен поступать исходя из убеждения, веры и, в конце концов, воли духа, а не воли плоти. Словом, открытый Кантом категорический императив и есть натуральное и неопровержимое доказательство свободной воли, а через нее, как ни парадоксально, бога.

​​Медитация о смысле жизни

(простите за не мой английский)

“This is the true joy in life: Being used for a purpose recognized by yourself as a mighty one, being a force of nature instead of a feverish, selfish little clod of ailments and grievances, complaining that the world will not devote itself to making you happy.

I am of the opinion that my life belongs to the whole community and as long as I live, it is my privilege to do for it what I can. It is a sort of splendid torch which I have got hold of for the moment and I want to make it burn as brightly as possible before handing it on to future generations.”

George Bernard Shaw

Медитация о глазах

Человеческие глаза меня поражают, восхищают и пугают одновременно. Как в оптическом приборе биологической природы может сосредоточиться столько силы, жизни и выражения? Некоторые говорят, что могут читать по глазам. Я очень стараюсь и иногда кажется, что вижу в чужих глазах движение духа. Как если бы что-то слишком большое, диковинный зверь в слишком тесной клетке, приходил в движение, а затем робко замирал. Человеческие глаза! Сколько раз я силился разглядеть в них симпатию, решительность, гнев, предательство, страх, обман, удовольствие, подтверждение собственным чаяниям и надеждам. И сколько раз я надеялся, столько же и разочаровывался. Широко распахнутые, прищуренные, полуприкрытые, плотно запахнутые веками: глаза — это знак или даже символ, который с каждым человеком приходится разгадывать заново — каждый день.

Но что я точно научился читать во взгляде — это горечь прощания. Это чувство, которое белесой дымкой охватывает взор еще прежде, чем ваш собеседник поймет, что с ним в действительности происходит. Еще прежде, чем вы расстанетесь в действительности. Встречаются глазами и прощаются взглядами, все остальное — дело техники, дело слов. То же и с погасшим взглядом покойника, когда больше нечему освещать плоть, она сереет. Когда я хоронил своих бабушек и дедушку, я не мог их узнать, это были какие-то осунувшиеся, облепленные кожей статуи, которые не имели ничего общего с моими любимыми. Все потому, что свет их глаз потух навсегда. Берегите два этих всполоха, пока живы. Каре-зеленые, остро отточенные серые, голубые, зеленые всех оттенков, черные неизмеримой глубины, желтые — отбрасывайте искры, зажигайте сердца, живите.

​​Медитация о зиме (будь она благословенна)

В приходе зимы есть что-то грандиозное и просторное. Все прежнее — отходит, умирает, захлопывает створки, а мир моется дочиста дождями и укрывается саваном снега и льда, как покойник, приготовленный к воскресению в новой жизни. Застывший, оледеневший, с заострившимися чертами, мир этот прекрасен и свеж. И все это происходит не само по себе, а в связи с космическим движением Земли.

Представьте, мы несемся на скорости 30 километров в секунду и заходим в колоссальный вираж, уносясь от нашей звезды и, кстати, имея все шансы не вернуться. Оторваться, вылететь из шиканы и по инерции удалиться в темную, голодную бесконечность. И все же этого не происходит, и все же солнце продолжает всходить по утрам, нехотя и заспанно взбираясь на небосклон.

Будь благословенна зима, когда мы, наконец, можем отряхнуться от летней суеты и осенних слез. Время коньков, лыж, елок и обостренного чувства собственной уязвимости. Время, когда каждый остается один на один со своим богом, время, когда кроме батарей — греет сила веры в воскресенье этого мира.

​​Медитация о мировом равновесии

Удивительно, как законы мироздания воспроизводят себя в большом и в малом. Взять хотя бы компенсирующие силы. Вселенная находится в вечном противоборстве центробежных и центростремительных сил, космические тела захвачены силой притяжения, но сопротивляются ей изо всех инерционных сил.

Или возьмем человека: он с течением жизни все расширяет знания и опыт, обретая все больше сил, однако тело с годами дряхляет, а мозг – коснеет, тем самым подтверждая общий закон мирового равновесия. Это изящно, восхитительно и – совершенно бесстрастно, без малейшей оглядки на человеческие мятежные чувства.

​​Медитация о важности дистанции

Как в старообрядческой щепоти большой и прочие пальцы, мужчину и женщину на пороге влюбленности должно разделять дыхание, движение святого духа. Это около 10-15 сантиметров в метрической системе или 4 дюйма – в имперской.

Медитация о тоталитаризме

Смотрю "Андор", антиутопический сериал во вселенной "Звездных войн". Одно из убедительных и сильных высказываний на тему тоталитаризма в высокотехнологичном мире. Здесь нет джедаев, световых мечей, люди здесь умирают, болеют и получают по шесть лет трудовых лагерей за то, что стояли рядом с митингом. В общем, актуальный фильм.

Вдвойне интересно наблюдать за психологией поборников крепкой руки и цепных псов режима, Имперской Службы Безопасности. А еще смотреть как в футуристичном ГУЛАГе заключенные выковывали военную мощь империи и собственноручно создавали оружие притеснения, подавления и подчинения себе подобных.

Думаю, если бы у Сталина было стихское имя, он был бы Дарт Сталин. Вполне себе убедительный темный властелин.

https://www.kinopoisk.ru/film/1209850/episodes/

Медитация о праздниках

Никогда иллюзорность реальности не проступает так очевидно, как под Новый год. Словно по волшебству, мы все вступаем в ритуальную пляску. Выбираем определенные деревья или их имитацию. Обряжаем их, как живых, серебрим и украшаем, наделяя особой символической силой. Мы совершаем подношения: жертвуем время, средства, усилия. Мы толпимся и потеем в толпе себе подобных. А нам подобные в маркетинговых кабинетах выбирают ритуальные цвета — красный и зеленый — чтобы вырвать свои вполне материалистичные магазинчики из реальности. Околдовать, зачаровать реальность, заворожить людей. Красный и зеленый, вечная пара, читаем у Пастуро цитату Шарля Блана, искусствоведа конца XIX столетия:

"Если смешать два первичных цвета, например синий и желтый, чтобы получился третий, то есть зеленый, то этот зеленый достигнет максимальной яркости, когда вы поставите его рядом с цветом, для которого он является дополняющим: красным. <…> И наоборот: красный станет ярче, если вы поставите его рядом с зеленым."

Колдовские цвета, смешанные и заваренные на общей праздничной горячке, как крепкое ведьмино зелье. Красный — цвет царский, цвет новорожденного Христа и зеленый цвет, цвет новой жизни и чистоты, впрочем, уже несущий в себе яд, будущее умирание. Эти цвета пылают и вспыхивают, тут и там, опаленные искрами гирлянд и всполохами фейерверков. Жизнь в эти дни переворачивается, встает с ног на голову. Люди обряжаются в тех, кем бы хотели быть и совершают на корпоративах то, что боялись совершить весь год, стыдясь и краснея за собственные желания.

Боссы целуют секретарш, страшненькие старые девы из бухгалтерии накачиваются до одури и напоминают древних весталок, пылая похотью в глазах. Мужчины пьют, пьют и пьют. Пьют до забытья, до потери себя: пьют в банях, в тихих двориках, вдвоем и шумной компанией, пьют в клубах и пьют в офисах. Они как бы исчезают в эти дни, истончаются до бесплотности духов.

Мы все в эти дни околдованы жаждой чуда, небывалого. Именно поэтому так в ходу современные жутковатые сказки: о рохле-интеллигенте, соблазнившем недоступную красавицу. О мальчике со шрамом на лбу, который жертвует собой и воскресает. Или история о пухленькой дурнушке, которая дает сто очков моделям и с ходу не только соблазняет, но затем и бросает Хью Гранта. Всюду, всюду царит размах карнавала с масками и перевоплощениями.

И, конечно, всякий карнавал заканчивается трапезой, сакральной, которая призывает духов составить компанию. Пяти-шестидневное застолье со специальной жертвенной снедью — чем не гекатомба, у которой одна цель. Заклясть, задобрить, приручить будущий год, обмануть действительность и заставить ее следовать нашим, человеческим, желаниям. Как новый год встретишь, так и проведешь, верно? Ах, как хотелось бы нам овладеть временем и сделать его послушным. Ну или хотя бы немного предсказуемым.

Но праздники проходят, сохнут остатки оливье в салатной миске, погромыхивают бутылками мусорные пакеты, елки, разбрызгивая остатки зелени, волокутся к мусорным бакам ждать своего часа. Дверь в потустороннее со скрипом затворяется и вновь наступает время серых офисных центров, серых костюмов и серых будней. Только разве что редкая витрина еще блеснет зеленовато-красным, оставляя горький привкус ностальгии по ушедшему волшебству, которого так сильно ждали. И которое так и не случилось. По желанному нам будущему, которое так никогда и не наступит.

Потому что наступает совсем другое, промытое до блеска, сияющее, никем не замеченное будущее. Единственное, которое возможно, и полное волшебства, которое никому не заметно. Полное магии простых моментов и чуда повседневности, которую потому и не замечают — что она тонка и прозрачна: не разглядишь, только почувствуешь иногда мерцание воздуха и снова упустишь.

А значит да здравствует красный! Славься зеленый! И подарки, и открытки, и будь благославен набитый мандаринами живот.

Медитация об ангине

«Болезни, которые нас не убивают, дают нам время для размышлений», — так говорится где-то у моей любимой Айрис Мердок. И не только для размышлений, но и для наблюдений над своей природой. И, конечно, для медитаций о смысле жизни. Что хорошо в медитациях, в отличие от размышлений, их результатом становится вспоминание забытых истин, а не отыскивание новых.

Так вот, я долго сопротивлялся и все же слег с ангиной. Вечная моя спутница лет с десяти, она бессменно караулит на плече: переохлаждение — ммм, стресс — ууу, переохлаждение и стресс — ооо! В октябре я кое-как стряхнул ее с себя, в ноябре было не до нее, а вот в январе, на самом излете праздников — то, что доктор прописал.

Мне неприятно ощущать себя слабым. То есть, я как бы понимаю, что заболел, что сил нет, что миндалины — как старые пчелиные ульи — сочатся, правда, не медом, а гноем. Очевидно, что я засыпаю при всякой и без всякой возможности. Но что-то внутри предательски нашептывает: «Нет, нет, это все ерунда. Вставай, за дело, вперед!» И я встаю, но потом все-таки падаю и засыпаю.

И вот это расхождение между самовидением и реальностью, оно, друзья, болезненнее самой болезни. А еще ведь хочется натолкать чего-нибудь полезного между лихорадочными снами, бурливыми полосканиями и походами к врачу. Я как будто не верю самому себе, берусь и не справляюсь. И снова не верю. Нелепость? Хуже, вечный бунт самости. Разлад между «я хочу» и «вот так вот оно, сынок». Болезни не только наводят на размышления, но и учат смирению.

А что до вечных истин, только в болезни я понимаю, как важно трудиться, как важно заниматься спортом, встречаться с друзьями, уделять время творчеству. Иногда эти обязательства кажутся непосильными, чертовым камнем для Сизифа. Потому что катить его иногда — очень страшно, часто — тяжело, почти всегда — кажется бессмысленным.

Но вот что я вам скажу, дорогие читатели, необремененная трудом жизнь на Пинанге была самым сложным испытанием в моей жизни. И я принялся трудиться — из необходимости быть счастливым, а не чтобы добыть средства к существованию. То же и с болезнью, стоило силам немного вернуться: и вот я мою посуду, разбираю елку и занимаюсь корреспонденцией. Небольшие, почти крохотные дела, возвращают жизни смысл. Помогают вырваться из потно-горячечных объятий постели.

Немудрено, что в блокадном Ленинграде в живых оставались люди, остававшиеся при деле (я преклоняюсь перед их мужеством). Учителя, рабочие на заводах — потому что даже кажущийся бессмысленным труд — это дело, придающее всему смысл. Homo Sapiens Sapiens — это ерунда. Мы совершенно точно человек трудящийся: счастливые и несчастные этой судьбой. А шепот «вот заработаю состояние и буду жить в свое удовольствие» — это шепот дьявольский. Удовольствия не утоляют духовного голода, безделье не приносит отдыха. Заработанного состояния всегда мало.

Потому и я внесу свой маленький вклад в дело жизни этим постом и буду, я надеюсь, потихоньку выздоравливать. И пойду что ли вздремну.

Медитация об утрах понедельников

Утра понедельников, не могли бы вы быть серы? Каждый раз серы и дождливы, как дырявый носок. Беспросветны и густы наподобие кустов на обочине дороги. Этой вашей беспросветной серостью уютно окутаться или в ней укутаться: запахнуть поплотнее душу, оставив наружу только нос. И вдыхать прогорклый асфальт, вздор одинокой птицы на липе и тарахтенье моторов.

Каждое утро понедельника должно двигаться по правилам дорожного движения — с ограничением скорости до 40 километров в час. Не быстрее и не медленнее, чтобы легкой трусцой вкатиться в тоннель обязательств, тревог, деловых разговоров, шуток и полу-шуток и совсем без шуток.

Ах, утра понедельников, честные уродцы, что норовят сказать о тебе всю правду. Прогнать бы вас взашей палками да и дело с концом.

Медитация о серости и взрослении

Любопытно, что мне стало нравиться взрослеть. Сорокалетие уже не за горами, позади — мятежное двадцатилетие и судорожный пубертат. Отметку в тридцать лет я преодолел с большим трудом и легко мог остаться висеть где-то там, на колючей проволоке, подвешенной между цифрами «три» и «ноль». Теперь же каждый прожитый год я укладываю в походный рюкзак аккуратно, с бережностью путешественника, который боится растрясти и не дай бог повредить ценный груз.

И оно того стоит. Сколько было шансов умереть: в уличной драке, захлебнуться во сне, утонуть, передознуться. Те, кто дотягивает так далеко, уже заслуживают отдельной награды. И теперь я не тороплюсь умирать, но и от могилы не бегу. Первое главное событие в жизни, рождение, осталось далеко позади, второе, заключительное, согласно статистике, еще только обозначилось где-то во мгле будущего.

Что же изменилось за последнее десятилетие? С меня начала слезать позолота. Украденная и подсмотренная, разведенная на слезах и тщеславии, она еще поблескивает кое-где. Но ее становится все меньше. Конечно, время от времени, меня возвращает назад, и я норовлю раздуться посильнее. Но как раньше уже не выходит.

Моими кумирами стали люди, которые величию земной славы предпочли простоту и серую обезличенность забвения. Два с лишним года назад я прочитал об эмире, ушедшем в сокрытие. Разумеется, со своими незначительными успехами и победками, мне не тягаться с духовным и военным лидером прошлого. Но, как хорошо известно нашему эгоцентризму, каждый носит внутри центр вселенной. И моя имеет свойство бесконечно расширяться. Но вот что удивляет меня больше всего, она имеет и второе, новое, потаенное свойство — сжиматься.

Помню, когда я возвращался из Мьянмы, я твердо решил избавиться от украшений: от серег, колец, браслетов, пестрых вещей и вызывающих манер. По дороге (за два минувших года) я несколько раз отыгрывал это решение обратно, но оно стало возвращаться само по себе. И этой майской ночью из украшений на мне остались только татуировки и шрамы. Впрочем, они, как древесные кольца, скорее видимые напоминания, чем декорации.

Помнится, в детстве в школе мы затвердили, что быть ярким, иметь цвет — это великая цель, громадный смысл. И что серость, обезличенность — это страшная угроза. Быть невзрачным, не выделяться, потерять индивидуальность: вот что страшило, вот что заставляло трястись по ночам или при встрече с кем-то ярче себя. Но вот я разглядываю свой гардероб и нахожу преимущественно оттенки серого, скорее скрадывающие, чем выделяющие. И мне становится спокойнее.

Копирайтер, ушедший в сокрытие. Иногда я покачиваю эту фразу на языке и с удовольствием проглатываю. Рассеяться как пепел, осесть степной пылью, опуститься туманом и растаять на рассвете. Сейчас это кажется куда привлекательнее дерзких выступлений и глупых выходок, блестящих презентаций и любовных побед. История повторяет себя, повторяет себя и жизненная судьба. В разных декорациях разыгрываются одни и те же сюжеты и перестают удивлять, многое кажется теперь умеренно интересным или неинтересным вовсе. А потому не вызывает восторга, а главное — страха. Смешная истина становится очевидной: мы, люди, все одинаковые внутри, хотя и пытаемся доказать друг другу обратное.

Страх — великий убийца покоя, любви и самый меткий кнут, который подталкивает говорить о себе, заявлять о себе, бороться, вгрызаться в чужую плоть и возносить свою собственную. Однако же мой небольшой опыт отказа от сосредоточенности на себе показывает, что это приносит некоторые плоды. Как-то мне предложили кабинет, а потом отказали, и я решил сидеть в оупенспейсе, как-то один из моих подчиненных добился успеха, а я взял и не присвоил этот успех, как-то я совершил ошибку и признался в ней, как-то человек мне незнакомый хотел говорить, а я не стал его перебивать.

И происходит чудо, позолота слезает и на поверхности проступает безмятежное лицо — только не мое собственное. Потому что в вечно меняющемся мире собственность — иллюзия, как и внешность, и память, и положение в обществе. Это лицо, не ищущее своего, есть Бог или ничто — нечто, не подлежащее описанию, не имеющее сравнений, а лишь выраженное вот в такой вот безмятежности. Стоит еще потереть поверхность человечества, как становится ясно, что разводы из золота, серебра, жемчугов, гендеров, цветов кожи и оттенков глаз все это время разделяли что-то живое и единое, которое каждый из нас не в силах понять. Золото уходит и остается неопределенно серый.

Серый цвет — это еще цвет францисканцев, серых братьев, принявших обет бедности и кусачие шерстяные рясы, подпоясанные узловатыми веревками. Цвет стремления к абсолютному смирению и упокоению в вере. Так вот, свое подступающее сороколетие я ощущаю именно таким, миноритским провожатым, который ведет меня от абсолютной обнаженности к неизбежному сокрытию. И кто знает, может быть тот монах, который остановил меня где-то у рынка в одной из деревенек Мингуна, однажды меня дождется. Его приглашение пока остается открытым.

Медитация о боли

Боль — одно простое короткое слово. Звучит гораздо мягче, чем то, что оно означает. Боль душевная, боль физическая. Боль острая. Режущая и колющая. Жгучая, выворачивающая, пронзительная, нестерпимая. Боль, упакованная в тонкие волоски нервных окончаний. Что это такое, боль, если не сама жизнь. Но жизнь — это не только боль.

Это те мгновения между и над болью. А еще то, как мы с болью справляемся. Боль — это наша коллективная ответственность. Это центр, объединяющий человечество: ведь без боли нет милосердия. И сострадания тоже нет. Боль — это то, что заставляет ощущать реальность отчетливее.

Человек никогда не бежал от боли. Наоборот, он шел ей навстречу: в войнах, подвигах, в любви. И вели его великие христианские, буддийские, стоические идеи. Идеи просвещения, гуманизма. Боль это то, что мы проживаем коллективно: в похлопываниях, объятиях, в формулах и мантрах ободрения.

И вот сегодня мы пришли к избеганию боли. Любой ценой, темная сторона жизни высвечена круглыми селфи-лампами, вытерта сгенерированными картинками, до блеска натерта высокотехнологичными кремами. Но от боли не уйти, только теперь она стала нашим личным делом. Делом скрываемым. Нам больно тайком и втихомолку.

Мы перестали брать на себя риски испытывания боли. Не в частности, но на метакультурном уровне. И мир готовится вернуть нашу экзальтированную цивилизацию к реальности. Слова боль и быть — братья близнецы, не синонимы, но смысловые аллофоны.

​​Приглашение к чтению

Милые подписчики, как вы знаете (или не знаете) я потихоньку работаю над сборником рассказов «Пять историй о любви, случившейся у воды». Своеобразный оммаж сборнику кино-новел Кэндзи Мидзогути «Сказки туманной луны после дождя». Пять моих историй созвучны классической японской ленте скорее поэтическим настроением и интересом к человеческой природе, чем непосредственно сюжетами.

Все пять новелл так или иначе связаны с иммиграцией, хлебнуть которой пришлось мне и многим моим друзьям, оказавшимся волей судьбы за пределами России. Написаны они в разных жанрах, но, в конечном счете, об одном и том же. О любви — в том виде, в котором она может нам открыться. А значит — в сотне разных обличий и образов.

Сегодня я хочу представить вашему суду черновик третьей новеллы из цикла. Называется она «В мешке», а в центре сюжета — убийство на тайском острове Панган, которое действительно произошло в этом хипповском раю. О нем очень много и оживленно толковали в то время, когда я пытался на этом самом острове собрать заново свое разбитое сердце. Оказалось, что это не так-то просто и новые декорации внутри ничего не меняют.

Зато мне посчастливилось услышать об этой жутковатой истории, которая отозвалась в душе сюжетом будущего рассказа. Я оставил неизменными суть и обстоятельства преступления, но изменил характеры и происхождение героев.

Рассказ можно найти по ссылке: https://bit.ly/vmeshke

Две предыдущих новеллы цикла также можно найти по ссылкам:

Рассказ-исповедь «Корешки» — https://bit.ly/koreshky
Бандитская притча-нравоучение «Козыри» — https://bit.ly/koziry

​​Медитация о бедности и достатке

Родиться и расти в обеспеченной семье – значит обрести одно из неочевидных преимуществ. По моему скромному разумению достаток гораздо чаще способствует развитию великодушия, чем бедность.

Там, где человеку с достатком быть великодушным естественно, человеку в нужде – это большая роскошь. Человек, затравленный бедностью или воображающий себя бедным, всегда ополчен на мир, он зол, он боится потерять или отдать лишнее.

Такой человек жаден и опаслив, он выживает, а не живет вольной жизнью. И, даже разбогатев, сохраняет взгляд затравленного животного на мир. Ему, конечно, все должны, у него нет обязанностей, зато всегда и везде есть права.

Я отношусь к такому человеку с сочувствием, потому что мне, стараниями моей мамы, довелось вырасти в относительном достатке. Впрочем, временами я и сам таков. Жаден, опаслив и требователен, отравлен обидой и готов только брать.

В такие моменты мне стоит напомнить себе, что в этом мире ничто мне не принадлежит и ни над чем я не властен. Разве что над стремлением поступать по совести, а не по желанию. И это ох как непросто.

​​Медитация о британском рэпе

Мне никогда не нравился рэп. Даже когда мне было одиннадцать, и я держал кассету Onyx дома на всякий случай. Потому что в школе было модно быть рэпером, и в этой шкуре было меньше шансов отхватить. Но.

Все изменилось пару лет назад, когда я услышал альбом Кае Темпест. Британская рэперка, раздающая не только пронзительный бит, но и стихи, от которых мурашки даже на нёбе.

Альбом Let them eat chaos только кажется музыкальным альбомом. Это современные Кентерберийские рассказы, положенные на забористые стихи. Поражает все: композиция, характеры героев, знание человеческой природы, рифмовка, читка, динамики. Уффф.

Представьте: 4:18 утра, типичная улица Лондона, семеро человек не спят: по разным причинам. Преуспевающий рекламщик без души, эко-активистка, торговец наркотиками, бездомный, ночная медсестра, домохозяйка, лесбиянка, потерявшая возлюбленную. Живые на 100%, страдающие на все 200%.

Это альбом про них: полный щемящей любви, наблюдательности, сочувствия. Безапелляционно честный и жесткий. Красивый, как летняя гроза. Если ваш английский вытягивает – слушать обязательно.

А вот кусок текста о моем британском собрате (от него у меня холодок по телу).

Bradley's got a good job
He works in PR
He moved south a few months back
Top whack flat, all mod cons, wall size windows
He's a Manchester boy, done good in the big smoke
Young professional, single, Tinder, and flings
Life seems simpler than it's ever been
He's doing well, he's living the dream, and he's paying the mortgage off
He doesn't know why he's not sleeping at nights
He could get up, try and walk it off
But he's got to get to work in a matter of hours
Is he awake or asleep?
He can't tell, he can't dream, he can't feel, he can't scream
Man, it's 04:18
And life's just a thing that he does
He rolls over, cold pillow, warm body
At the end of his tether, as usual, he breathes softly
He burrows down deep, and he closes his eyes
And he thinks, "Is this really what it means to be alive?"