Медитация об утрах понедельников

Утра понедельников, не могли бы вы быть серы? Каждый раз серы и дождливы, как дырявый носок. Беспросветны и густы наподобие кустов на обочине дороги. Этой вашей беспросветной серостью уютно окутаться или в ней укутаться: запахнуть поплотнее душу, оставив наружу только нос. И вдыхать прогорклый асфальт, вздор одинокой птицы на липе и тарахтенье моторов.

Каждое утро понедельника должно двигаться по правилам дорожного движения — с ограничением скорости до 40 километров в час. Не быстрее и не медленнее, чтобы легкой трусцой вкатиться в тоннель обязательств, тревог, деловых разговоров, шуток и полу-шуток и совсем без шуток.

Ах, утра понедельников, честные уродцы, что норовят сказать о тебе всю правду. Прогнать бы вас взашей палками да и дело с концом.

Медитация о серости и взрослении

Любопытно, что мне стало нравиться взрослеть. Сорокалетие уже не за горами, позади — мятежное двадцатилетие и судорожный пубертат. Отметку в тридцать лет я преодолел с большим трудом и легко мог остаться висеть где-то там, на колючей проволоке, подвешенной между цифрами «три» и «ноль». Теперь же каждый прожитый год я укладываю в походный рюкзак аккуратно, с бережностью путешественника, который боится растрясти и не дай бог повредить ценный груз.

И оно того стоит. Сколько было шансов умереть: в уличной драке, захлебнуться во сне, утонуть, передознуться. Те, кто дотягивает так далеко, уже заслуживают отдельной награды. И теперь я не тороплюсь умирать, но и от могилы не бегу. Первое главное событие в жизни, рождение, осталось далеко позади, второе, заключительное, согласно статистике, еще только обозначилось где-то во мгле будущего.

Что же изменилось за последнее десятилетие? С меня начала слезать позолота. Украденная и подсмотренная, разведенная на слезах и тщеславии, она еще поблескивает кое-где. Но ее становится все меньше. Конечно, время от времени, меня возвращает назад, и я норовлю раздуться посильнее. Но как раньше уже не выходит.

Моими кумирами стали люди, которые величию земной славы предпочли простоту и серую обезличенность забвения. Два с лишним года назад я прочитал об эмире, ушедшем в сокрытие. Разумеется, со своими незначительными успехами и победками, мне не тягаться с духовным и военным лидером прошлого. Но, как хорошо известно нашему эгоцентризму, каждый носит внутри центр вселенной. И моя имеет свойство бесконечно расширяться. Но вот что удивляет меня больше всего, она имеет и второе, новое, потаенное свойство — сжиматься.

Помню, когда я возвращался из Мьянмы, я твердо решил избавиться от украшений: от серег, колец, браслетов, пестрых вещей и вызывающих манер. По дороге (за два минувших года) я несколько раз отыгрывал это решение обратно, но оно стало возвращаться само по себе. И этой майской ночью из украшений на мне остались только татуировки и шрамы. Впрочем, они, как древесные кольца, скорее видимые напоминания, чем декорации.

Помнится, в детстве в школе мы затвердили, что быть ярким, иметь цвет — это великая цель, громадный смысл. И что серость, обезличенность — это страшная угроза. Быть невзрачным, не выделяться, потерять индивидуальность: вот что страшило, вот что заставляло трястись по ночам или при встрече с кем-то ярче себя. Но вот я разглядываю свой гардероб и нахожу преимущественно оттенки серого, скорее скрадывающие, чем выделяющие. И мне становится спокойнее.

Копирайтер, ушедший в сокрытие. Иногда я покачиваю эту фразу на языке и с удовольствием проглатываю. Рассеяться как пепел, осесть степной пылью, опуститься туманом и растаять на рассвете. Сейчас это кажется куда привлекательнее дерзких выступлений и глупых выходок, блестящих презентаций и любовных побед. История повторяет себя, повторяет себя и жизненная судьба. В разных декорациях разыгрываются одни и те же сюжеты и перестают удивлять, многое кажется теперь умеренно интересным или неинтересным вовсе. А потому не вызывает восторга, а главное — страха. Смешная истина становится очевидной: мы, люди, все одинаковые внутри, хотя и пытаемся доказать друг другу обратное.

Страх — великий убийца покоя, любви и самый меткий кнут, который подталкивает говорить о себе, заявлять о себе, бороться, вгрызаться в чужую плоть и возносить свою собственную. Однако же мой небольшой опыт отказа от сосредоточенности на себе показывает, что это приносит некоторые плоды. Как-то мне предложили кабинет, а потом отказали, и я решил сидеть в оупенспейсе, как-то один из моих подчиненных добился успеха, а я взял и не присвоил этот успех, как-то я совершил ошибку и признался в ней, как-то человек мне незнакомый хотел говорить, а я не стал его перебивать.

И происходит чудо, позолота слезает и на поверхности проступает безмятежное лицо — только не мое собственное. Потому что в вечно меняющемся мире собственность — иллюзия, как и внешность, и память, и положение в обществе. Это лицо, не ищущее своего, есть Бог или ничто — нечто, не подлежащее описанию, не имеющее сравнений, а лишь выраженное вот в такой вот безмятежности. Стоит еще потереть поверхность человечества, как становится ясно, что разводы из золота, серебра, жемчугов, гендеров, цветов кожи и оттенков глаз все это время разделяли что-то живое и единое, которое каждый из нас не в силах понять. Золото уходит и остается неопределенно серый.

Серый цвет — это еще цвет францисканцев, серых братьев, принявших обет бедности и кусачие шерстяные рясы, подпоясанные узловатыми веревками. Цвет стремления к абсолютному смирению и упокоению в вере. Так вот, свое подступающее сороколетие я ощущаю именно таким, миноритским провожатым, который ведет меня от абсолютной обнаженности к неизбежному сокрытию. И кто знает, может быть тот монах, который остановил меня где-то у рынка в одной из деревенек Мингуна, однажды меня дождется. Его приглашение пока остается открытым.

Медитация о боли

Боль — одно простое короткое слово. Звучит гораздо мягче, чем то, что оно означает. Боль душевная, боль физическая. Боль острая. Режущая и колющая. Жгучая, выворачивающая, пронзительная, нестерпимая. Боль, упакованная в тонкие волоски нервных окончаний. Что это такое, боль, если не сама жизнь. Но жизнь — это не только боль.

Это те мгновения между и над болью. А еще то, как мы с болью справляемся. Боль — это наша коллективная ответственность. Это центр, объединяющий человечество: ведь без боли нет милосердия. И сострадания тоже нет. Боль — это то, что заставляет ощущать реальность отчетливее.

Человек никогда не бежал от боли. Наоборот, он шел ей навстречу: в войнах, подвигах, в любви. И вели его великие христианские, буддийские, стоические идеи. Идеи просвещения, гуманизма. Боль это то, что мы проживаем коллективно: в похлопываниях, объятиях, в формулах и мантрах ободрения.

И вот сегодня мы пришли к избеганию боли. Любой ценой, темная сторона жизни высвечена круглыми селфи-лампами, вытерта сгенерированными картинками, до блеска натерта высокотехнологичными кремами. Но от боли не уйти, только теперь она стала нашим личным делом. Делом скрываемым. Нам больно тайком и втихомолку.

Мы перестали брать на себя риски испытывания боли. Не в частности, но на метакультурном уровне. И мир готовится вернуть нашу экзальтированную цивилизацию к реальности. Слова боль и быть — братья близнецы, не синонимы, но смысловые аллофоны.

​​Приглашение к чтению

Милые подписчики, как вы знаете (или не знаете) я потихоньку работаю над сборником рассказов «Пять историй о любви, случившейся у воды». Своеобразный оммаж сборнику кино-новел Кэндзи Мидзогути «Сказки туманной луны после дождя». Пять моих историй созвучны классической японской ленте скорее поэтическим настроением и интересом к человеческой природе, чем непосредственно сюжетами.

Все пять новелл так или иначе связаны с иммиграцией, хлебнуть которой пришлось мне и многим моим друзьям, оказавшимся волей судьбы за пределами России. Написаны они в разных жанрах, но, в конечном счете, об одном и том же. О любви — в том виде, в котором она может нам открыться. А значит — в сотне разных обличий и образов.

Сегодня я хочу представить вашему суду черновик третьей новеллы из цикла. Называется она «В мешке», а в центре сюжета — убийство на тайском острове Панган, которое действительно произошло в этом хипповском раю. О нем очень много и оживленно толковали в то время, когда я пытался на этом самом острове собрать заново свое разбитое сердце. Оказалось, что это не так-то просто и новые декорации внутри ничего не меняют.

Зато мне посчастливилось услышать об этой жутковатой истории, которая отозвалась в душе сюжетом будущего рассказа. Я оставил неизменными суть и обстоятельства преступления, но изменил характеры и происхождение героев.

Рассказ можно найти по ссылке: https://bit.ly/vmeshke

Две предыдущих новеллы цикла также можно найти по ссылкам:

Рассказ-исповедь «Корешки» — https://bit.ly/koreshky
Бандитская притча-нравоучение «Козыри» — https://bit.ly/koziry

​​Медитация о бедности и достатке

Родиться и расти в обеспеченной семье – значит обрести одно из неочевидных преимуществ. По моему скромному разумению достаток гораздо чаще способствует развитию великодушия, чем бедность.

Там, где человеку с достатком быть великодушным естественно, человеку в нужде – это большая роскошь. Человек, затравленный бедностью или воображающий себя бедным, всегда ополчен на мир, он зол, он боится потерять или отдать лишнее.

Такой человек жаден и опаслив, он выживает, а не живет вольной жизнью. И, даже разбогатев, сохраняет взгляд затравленного животного на мир. Ему, конечно, все должны, у него нет обязанностей, зато всегда и везде есть права.

Я отношусь к такому человеку с сочувствием, потому что мне, стараниями моей мамы, довелось вырасти в относительном достатке. Впрочем, временами я и сам таков. Жаден, опаслив и требователен, отравлен обидой и готов только брать.

В такие моменты мне стоит напомнить себе, что в этом мире ничто мне не принадлежит и ни над чем я не властен. Разве что над стремлением поступать по совести, а не по желанию. И это ох как непросто.

​​Медитация о британском рэпе

Мне никогда не нравился рэп. Даже когда мне было одиннадцать, и я держал кассету Onyx дома на всякий случай. Потому что в школе было модно быть рэпером, и в этой шкуре было меньше шансов отхватить. Но.

Все изменилось пару лет назад, когда я услышал альбом Кае Темпест. Британская рэперка, раздающая не только пронзительный бит, но и стихи, от которых мурашки даже на нёбе.

Альбом Let them eat chaos только кажется музыкальным альбомом. Это современные Кентерберийские рассказы, положенные на забористые стихи. Поражает все: композиция, характеры героев, знание человеческой природы, рифмовка, читка, динамики. Уффф.

Представьте: 4:18 утра, типичная улица Лондона, семеро человек не спят: по разным причинам. Преуспевающий рекламщик без души, эко-активистка, торговец наркотиками, бездомный, ночная медсестра, домохозяйка, лесбиянка, потерявшая возлюбленную. Живые на 100%, страдающие на все 200%.

Это альбом про них: полный щемящей любви, наблюдательности, сочувствия. Безапелляционно честный и жесткий. Красивый, как летняя гроза. Если ваш английский вытягивает – слушать обязательно.

А вот кусок текста о моем британском собрате (от него у меня холодок по телу).

Bradley's got a good job
He works in PR
He moved south a few months back
Top whack flat, all mod cons, wall size windows
He's a Manchester boy, done good in the big smoke
Young professional, single, Tinder, and flings
Life seems simpler than it's ever been
He's doing well, he's living the dream, and he's paying the mortgage off
He doesn't know why he's not sleeping at nights
He could get up, try and walk it off
But he's got to get to work in a matter of hours
Is he awake or asleep?
He can't tell, he can't dream, he can't feel, he can't scream
Man, it's 04:18
And life's just a thing that he does
He rolls over, cold pillow, warm body
At the end of his tether, as usual, he breathes softly
He burrows down deep, and he closes his eyes
And he thinks, "Is this really what it means to be alive?"

​​Медитация о внесубъектности жизни

Я очень (слишком) часто забываю, что жизнь, как и смерть, есть таинство. Не просто рождение, не только взросление и не столько череда неисчислимых перемен, но и каждое мгновение. Каждое вот прямо сейчас.

Я почему-то воображаю, что узнал эту жизнь, что жизнь скучна, что жизнь поддается измерению, исчислению и приручению. Что, в конце концов, это моя жизнь, а не чья-то другая жизнь. Но стоит произойти малейшему отклонению, стоит мне заболеть, начать лысеть, толстеть, поцапаться с водилой на перекрестке. И вот это уже совсем другая жизнь. Чья и чья-то ли вообще?

Пугающая, изменчивая, неизмеримая, странная, не чья-то, а просто жизнь.

​​Медитация о фокусе и оптике

К своей жизни и так называемому внутреннему миру мы обычно подходим с микроскопом. Наводим линзу, крутим окуляры и в поразительно отчетливых деталях разглядываем едва видимые эпизоды личной биографии, еле различимые оттенки наших достоинств и недостатков. Однако у такого метода микроскопической саморефлексии есть один циклопический недостаток. При нем мы оказываемся весьма далеки от знания и понимания всей картины в целом. Как слепцы, мы шарим своей ограниченной оптикой по одним и тем же участкам, за всю жизнь едва ли успевая охватить самую мизерную часть своей природы.

Но тут нам на помощь приходят другие, сфокусированные на собственных болезненных исследованиях, они с поразительной прозорливостью умеют различить свое в окружающих, в нас. И когда вдруг чужое резкое слово отзовется в нас болью, мы сначала воскликнем: «Быть не может! Мы совсем другие, они не видят в нас той глубины, тех достоинств и тех пороков, которые должны бы! Ах, ну что за поверхностные люди, что за глупцы! Этого-то за нами точно не водится, поискали бы бревен в своем глазу».

Дааа, только уж больно точен бывает взгляд со стороны. С этим взором со стороны необходимо соблюдать осторожность, как с любым увеличительным стеклом – он может приносить пользу или жечь нестерпимым огнем. Все дело в мотиве, я думаю, в намерении. Благожелательный, любящий взгляд нежно укажет слепые пятна и не обратит слабости в оружие. Взгляд ожесточенный, озлобленный знание перетопит в яд, а его обладатель скормит нам эту отраву: ложка за ложкой.

Как бы то ни было – враждебное ли, благожелательное ли наблюдение нам довелось услышать – его терапевтическую ценность невозможно отрицать. И, как в любом лекарстве, все ненужное, чувства, в этом горьком настое рано или поздно осядут, оставив незамутненную правду. Вот на нее и стоит навести свою оптику, чтобы измениться.

​​Медитация о самоуспокоенности

Творчество никогда не было про удобство и самоуспокоенность, про комфорт, и ангелическую радость. Это вызов, ведь мы пытаемся уподобиться богу. И если уж сам Великий Творец притомился на седьмой день и отдыхал, куда уж нам удивляться своей усталости.

Творцам позволяется многое, но и спрашивается по высшему разряду. Писатели, художники, режиссеры первыми кладут голову на плаху и первыми делают общедоступными смыслы, до того ведомые лишь элитам. Творчество это про делать больше, про боль, про оголение нервов. Если вы хотите спокойной уравновешенной жизни и заниматься творчеством – хрен там плавал, ну серьезно.

Я не то чтобы там какой-то большой творец, пишу рассказики и рекламу сочиняю. Но и это все пишется живым чувством, гневом, радостью, отчаянием, надеждой. Может, поэтому я хочу уйти в моряки.

​​Медитация об одиночестве

Я начал заниматься схема-терапией, и она мне очень подходит. Эмоциональное переживание, аккуратно утрамбованное в желатин рациональности. Смешно, но я почему-то легко покупаюсь на структурность, разумность, регламентированность. Видимо, потому что всегда полагал себя человеком рассудочным.

Теперь, погружаясь и выныривая из мутного супа терапевтических сессий, я все больше убеждаюсь в обратном. Я существо эмоциональное, которое от страха отрастило себе чуткие глаза и жесткие рефлексы. Чтобы не дать волю своей природе. Чтобы внутренние бури и внешняя среда не разорвали в клочья.

Я одет в рациональность, как еж в иголки. Хотя главная опасность таится внутри, в мягком ежачьем подбрюшье, потому иногда приходится (ах, больно!) втягивать иголки внутрь. И главный гость в тесной норе моего подсознания – одиночество. С крыльями из паутины и скелета из теней, оно сидит в углу, поджав когтистые ноги, и сдавленно вздыхает. А я слышу завывание ветра в трубе, чувствую натяжение нервов, вскипаю безысходной сексуальностью.

Мое одиночество сделано из прозрачных материалов, из снов и всхлипов, из разорванных отношений, из недосмотренных фильмов и проглоченных книг, бесконечной вереницы закладок Порнхаба. Оно всегда рядом, непреодолимое, потому что невидимое.

Туманный саван, хоронящий душу заживо. Теперь я знаю: вот он, на мне.

Медитация о новом рассказе

Работа над четвертым рассказом подходит к концу, поэтому решил поделиться лирическим фрагментом, посвященным моему любимому Пинангу:

"
Ветер на Пинанге похож на сладкий сливочный сыр, он скользит по щекам, забирается в рот — жирный, оплавленный солнцем, бесконечно ароматный. Я несусь на своей крохотной золотистой Хонда Каб — громозжусь на ней, как слон на велосипеде — и подставляю лицо сладкому ветру. Где-то справа, забарикадированное лавочками, складами и кафешками — плещется грязноватое море, сдобренное отходами промышленного производства. День жжет невыносимо, поджигая стекла окрестных домишек, вспыхивая на белых стенах колониальной архитектуры.

Потрескивая стокубовым двигателем, я влетаю на круг у часовой башни имени королевы Виктории, которую местный индийский предприниматель воздвиг, то ли чтобы умаслить колониальное правительство, то ли чтобы утереть носы прочей местной элите. Часы монументальны, как и сама громадина башни — точно гигантская леди воткнула тут солнцезащитный зонтик, да так и забыла. Вот он и торчит тут уже третий век, оставленный, развлекая туристов и напоминая о британском владычестве. Я не так люблю монумент, как круговое движение, его опоясывающее: оно дает немного замедлиться, оглядеться вокруг, пока не вылетишь на прямую.

И на какую прямую — эта улица, ведущая к пункту моего назначения, зовется ни больше, ни меньше — улицей Света. Точнее Джалан Лайт, названная так в честь первого губернатора Джорджтауна, улица действительно представляет весь высокий свет местной архитектуры. Тут и англиканская церковь Святого Георга (в честь короля, конечно) уставила заостренный носик-шпиль в небо, придирчиво принюхиваясь к погоде на британский манер, а не будет ли дождя? И длинноногое здание муниципалитета с лужайкой, где с закатом не протолкнуться от любителей пикников и воздушных змеев. Мимо проносится историческое здание англиканской конгрегации «Cветлый завет» или что-то в том же благочестивом духе, но не поддающееся переводу. Тяжелую тень отбрасывает величественный гранд-отель «Ориенталь». Но мне дальше-дальше.

По улице Света налево, в тесный проезд, который приводит в просторный внутренний двор. Слева — мое любимое кафе «Лайтхаус», тоже в честь того самого Фрэнсиса Лайта, капитана и губернатора. Прямо, приложив крышу-козырек к глазам, стоит католическая церковь святого Ксавье, местного миссионера и, кажется, когда-то настоятеля в одном из малазийских приходов. Церковь кажется почти невесомой, будто малейший порыв ветра может унести ее, как маркесовскую Ремидиос-прекрасную, прямо в небеса. Большие псевдоготические окна затянуты по верху плетеными щитами, а внутри под крышей лениво вращаются, шепча незнакомую молитву на латыни, лопасти вентиляторов. Но в церковь я заходить не стану — потому что был я здесь бесчисленное количество раз.

Я лишь припаркую во дворе свою малышку «Каб», опущу пониже козырек кепки, да может взгляну в небо над церковью. Сегодня в нём случилась артиллерийская дуэль, циклопических размеров горы-облака, точно клубы порохового дыма, медленно, подталкивая друг друга, тянутся куда-то к морю. Если к морю — значит дождя не будет, думаю я, да и не сезон. Впрочем, сезон муссонов здесь тоже не сильно дождлив. Так, иногда потреплет ветром или ударит молнией в море, и пронесется дальше."

​​Медитация о дороге

Путешествие очищает жизнь от всего ненужного, отскребывает пересадками, автобусами, самолетами, ушедшими поездами. Ведь суть движения проста – двигаться куда-то. Цели, точки назначения и города это хорошо, но не для них все затевается.

Для тех, кто влюблен в дорогу, все происходит как раз в пути. В голове становится необыкновенно ясно, а на душе невероятно свободно. Такое приволье не быть где-то, а быть между, находиться в процессе непрерывного становления. Там, где время и пространство то кружатся, то едва покачиваются в танце. И ваше ожидание, взгляды в окно, записи в дневники и фотки на айфон – натуральный вуаеризм. Да, да, потаенная ткань жизни в дороге отдергивается в сторону и можно нечаянно упереться взглядом в вечность. Но едем дальше. Дорога это ластик, стирающий все ненужное: в дороге нет выбора, она делает его за тебя. В дороге нет контроля – транспорт задерживается, грипп подхватывается, платеж не проходит. Таков путь.

Но самое интересное то, как мы путешествуем. Ведь наши дороги это слепки с нашей жизни. Кто-то едет медленно и окружными путями. Кто-то несется бизнес-классом, жадно глотая шампанское. Лично я люблю транспорт подешевле: только тут жизнь немного приостанавливается, чтобы сделать глубокий вдох. Но пора выдыхать!

Прямо сейчас я пересекаю пролив между Ко-Панганом и провинцией Сураттани. Паром опоздал, и я отчаянно надеюсь попасть на поезд до Бангкока. Выйдет или нет? Дорога решит. Держите там за меня пальцы крестом. Глядишь, когда-нибудь и наши пути пересекутся.

​​Медитация о музыкальных новинках

Есть две группы, два мировоззрения, два неповторимых звучания, Мейнард Кинард и Криспиан Миллс, хулиганский Puscifer и романтично-бунтарский Kula Shaker. И оба бахнули в космос двумя ядерными ракетами.

И на протяжении последних пары месяцев я наблюдаю фейерверк в стратосфере своего сознания. Несмотря на разность выразительных принципов, обе группы сфокусированы на общих темах: разрыве границ жанра и звучания, на крахе индивидуализма, либерализма, на корпоративной алчности, на торжестве популизма, на парадоксальности человеческой природы, на смещении общественной нормы, на поразивших человечество эпидемиях тревожности и дофаминовой зависимости. В общем, на темах, которые волнуют и каждого из нас, землян.

И, что самое важное, оба альбома ищут духовную точку опоры. Кинард, как водится, в метафизике, Миллс в индуистской философии. Оба нащупывают, но не схватывают эту опору, так что оба альбома вечно куда-то падают и сбивают с толку. В точности как современный им мир, в котором мы все с вами неожиданно очутились.

Дамы и господа, представляю великолепные новинки ‘Normal Isn’t’ от Puscifer и ‘Wormslayer’ от Kula Shaker. А еще есть новый безбашенный альбом Portugal. The Man ‘Shish’, который как невозможно долго слушать, так и невозможно пропустить.

​​Медитация о свободе

Истинная свобода рождается и живет в борьбе, в преодолении, в радости выбирать неудобное. В детстве я часто слышал отцовскую кассету «Машины времени», где Макаревич пел про того, чья жизнь похожа на фруктовый кефир. И мне ужасно не хотелось такой кефирной жизни. Но волей-неволей, скорее неволей, удобство, комфорт, привычка набрасывают веревку на руки, на горло, на ноги внутренней свободе.

Экономическая зависимость, удобные, понятные условия работы, зарплата раз в месяц, несколько любимых луков в шкафу. Безопасность, привычка, тренажерка три раза в неделю, улыбчивая продавщица в магазине у дома. И уже вроде не хочется ничего хотеть. Ну, может, квартиру, машину, мотоцикл пободрее, теплую любовницу по выходным.

Дремота духа подкрадывается незаметно, гладит сердце шелковым пальцами. Но бывают дни, мгновения, когда шелк рвется и голая душа выбирается наружу. Вот так произошло и со мной, когда я выбрался ночевать к озеру. Неудобно, мокро, жутко. Гигантские горы, частоколы сосен по склонам, ледяная гладь воды и никого. Безлюдье, только взор Господа, такой близкий.

В этой палатке, едва различимой с высоты ближайших скал, я дрожал, прислушиваясь к рокоту грома. И все удобное, приятное, теплое скатывалось с меня присохшей грязью. Оставалось только живое и свободное, промытое ледяной водой. Если в городе мы живем, я живу, закутавшись сам в себя, как в одеяло, там, у озера в себе уже не скрыться.

Я, эго, мне — облетает на студеном ветру. Оставляя только божественную искру свободы, которая не терпит удобства. И открывается только в испытании, сияет ясно и холодно, вопреки страхам и ужасам горной ночи. Также эта искра обнажилась во мне когда-то где-то в пещерах Мьянмы, подле монаха в алебастровом саване, ушедшего в архатство. Ледяная, жгучая искра, которая не дает мне сидеть на месте. Благословение ли ты или проклятие?

Думаю, не то и не другое, думаю, это и есть настоящий человек, предвечный Адам, живущий пред божьими очами.

​​Медитация о невозможном

Я люблю смотреть фильмы о войне, о катастрофах, о страданиях, пришедших извне. Мысль об объективности угрозы дает передышку, облегчение. Но что делать, если чувство угрозы исходит не извне, а живет внутри. Что, если иссеченное безуспешными попытками любить, сердце поднимает бунт. Что, если призрак беды поселился в груди и выбирается темными ночами, звякает кандалами и заглядывает мне в лицо?

Ощущать себя отвергнутым больно, неприятно, но с этим можно что-то поделать. Можно выскулить, выползти из этого. Не случалось, не срасталось так часто, что уж и почти не больно. Но что делать, если вот уже вроде срасталось, да сколько раз и надежно вроде, накрепко срасталось. Туго, железно, неразрывно. И в тот момент, как оно срасталось снаружи — внутри все поднималось девятым валом, шептало ледяными устами прямо в душу — беги, здесь лишь кандалы, несвобода, отчаяние. И крепкое становилось хрупким, сухое — влажным от слез. И рвалось, и ломалось много-много раз.

Так часто, так много ломалось их и меня, что пора бы уже замкнуть сердце, запереть накрепко и забыть. А вот все же не оставляю попыток, где-то в подземельях вздыхаю с надеждой. Нет-нет и поманит невозможной мечтой та или другая. Но страж подземелья не дремлет, звякнет ключами, протопчет деревянной походкой слово «невозможно» и захрапит надменно в углу.

Или вот в сорванном поцелуе под луной душа вдруг вся затрепещет. Но снова нет, порхнет крыльями мотылек и растворится в темноте. А я с горьким облегчением поплетусь домой. «Повезло, спаслась». И от этой невозможности тихо, чтобы не будить соседей, завою. На утро затолкаю в сквозные раны глупое тщеславие, жадность, обжорство, обрывки детских мечтаний. На утро все рваное покроется коркой, затвердеет до следующей полной луны.

И я снова нырну в книжки, фильмы, в песни о чужой боли, ведь когда одна боль на всех — каждому ее достается чуточку меньше.