Медитация о провидении и сериалах HBO


Если вы смотрели «Прослушку», то наверняка помните вступительный блюз про «Держи дьявола поглубже». Так вот, я никак не мог понять, почему он там. А тут, пересматривая этот канонический серик, вдруг как понял.

Он про божественное провидение, про ту самую «Христову руку», о которой поется в песне. В сериале очень много неприятных героев, особенно на руководящих постах: кто не откровенный мудак, тот конченный ублюдок. И все они преимущественно пекутся о своей заднице. Буквально: в администрации, таможне, полиции, доках. Неприятный народ.

Но такова уж неисповедимость Божьей воли, что склоки и попечение чиновников о своих жопах выходит на пользу совершенно непопулярному МакНалти, который в поисках правды становится чем-то вроде пророка, претерпевающим разные страсти (не даром Навальный его цитировал). Ведь сам МакНалти меньше всего печется о себе, а больше всего – о борьбе со злом и о поисках истины. Так чиновные склоки становятся оружием для борьбы с гораздо большим злом: нарко- и человеческим траффиком.

Как говорится, нет худа без добра. Присмотритесь к этому сериалу, и он вас еще удивит.

​​Медитация о норме и психопатиях

В этом мире восхитительных безумств, захватывающих дух отклонений и невероятных ненормальностей остерегайтесь людей, которые считают себя нормальными и психически здоровыми. Может оказаться, что нормальность они меряют по себе, и вам такие стандарты вряд ли придутся в пору. Ведь норму для таких характеров шьют по индивидуальной мерке.

​​Медитация о я и мы

За мытьем посуды пришла мысль, что самые близкие нам люди – это не те, кто думают, что понимают нас самих по себе. А те, кто точнее всего угадывают и чувствуют, как мы понимаем сами себя. И продолжают (начинают) нас любить вопреки этому жутковатому знанию.

​​Медитация о свободе воли

Поиграл в «Индику», великолепная инди-игра о любви одержимой дьяволом православной монашки к каторжнику, который обрел бога. В одной из сцен они говорят о свободе воли (ничего удивительно, учитывая сабж). И героиня, материалистка по духу, видит труп собаки и рассуждает, дескать, чем животное, с его инстинктами, отличается от человека. Тот же плотский голод, тот же страх, то же желание выжить. Я задумался. И ответ, конечно, рядом. Он в том, что у Булгакова называется пятым доказательством бога. В свободе выбора.

Только дело не в борьбе с божьей волей, как кажется на поверхности, ибо она неизменна, как и ход самой жизни. Дело в выборе собственной реакции. Животное поступит, исходя из инстинкта, реагируя на страх однозначно. Оно будет выживать любой ценой. И другое — человек. Ибо между подлостью и смертью, человек свободный, выберет смерть. Между обманом и нищетой — выберет нищету. А в исполнении неизбежнного, продиктованного совестью, будет истинно свободен.

Весь секрет в том, что вместо страха и инстинкта человек наделен совестью. И слава богу, способен поступать исходя из убеждения, веры и, в конце концов, воли духа, а не воли плоти. Словом, открытый Кантом категорический императив и есть натуральное и неопровержимое доказательство свободной воли, а через нее, как ни парадоксально, бога.

​​Медитация о смысле жизни

(простите за не мой английский)

“This is the true joy in life: Being used for a purpose recognized by yourself as a mighty one, being a force of nature instead of a feverish, selfish little clod of ailments and grievances, complaining that the world will not devote itself to making you happy.

I am of the opinion that my life belongs to the whole community and as long as I live, it is my privilege to do for it what I can. It is a sort of splendid torch which I have got hold of for the moment and I want to make it burn as brightly as possible before handing it on to future generations.”

George Bernard Shaw

Медитация о глазах

Человеческие глаза меня поражают, восхищают и пугают одновременно. Как в оптическом приборе биологической природы может сосредоточиться столько силы, жизни и выражения? Некоторые говорят, что могут читать по глазам. Я очень стараюсь и иногда кажется, что вижу в чужих глазах движение духа. Как если бы что-то слишком большое, диковинный зверь в слишком тесной клетке, приходил в движение, а затем робко замирал. Человеческие глаза! Сколько раз я силился разглядеть в них симпатию, решительность, гнев, предательство, страх, обман, удовольствие, подтверждение собственным чаяниям и надеждам. И сколько раз я надеялся, столько же и разочаровывался. Широко распахнутые, прищуренные, полуприкрытые, плотно запахнутые веками: глаза — это знак или даже символ, который с каждым человеком приходится разгадывать заново — каждый день.

Но что я точно научился читать во взгляде — это горечь прощания. Это чувство, которое белесой дымкой охватывает взор еще прежде, чем ваш собеседник поймет, что с ним в действительности происходит. Еще прежде, чем вы расстанетесь в действительности. Встречаются глазами и прощаются взглядами, все остальное — дело техники, дело слов. То же и с погасшим взглядом покойника, когда больше нечему освещать плоть, она сереет. Когда я хоронил своих бабушек и дедушку, я не мог их узнать, это были какие-то осунувшиеся, облепленные кожей статуи, которые не имели ничего общего с моими любимыми. Все потому, что свет их глаз потух навсегда. Берегите два этих всполоха, пока живы. Каре-зеленые, остро отточенные серые, голубые, зеленые всех оттенков, черные неизмеримой глубины, желтые — отбрасывайте искры, зажигайте сердца, живите.

​​Медитация о зиме (будь она благословенна)

В приходе зимы есть что-то грандиозное и просторное. Все прежнее — отходит, умирает, захлопывает створки, а мир моется дочиста дождями и укрывается саваном снега и льда, как покойник, приготовленный к воскресению в новой жизни. Застывший, оледеневший, с заострившимися чертами, мир этот прекрасен и свеж. И все это происходит не само по себе, а в связи с космическим движением Земли.

Представьте, мы несемся на скорости 30 километров в секунду и заходим в колоссальный вираж, уносясь от нашей звезды и, кстати, имея все шансы не вернуться. Оторваться, вылететь из шиканы и по инерции удалиться в темную, голодную бесконечность. И все же этого не происходит, и все же солнце продолжает всходить по утрам, нехотя и заспанно взбираясь на небосклон.

Будь благословенна зима, когда мы, наконец, можем отряхнуться от летней суеты и осенних слез. Время коньков, лыж, елок и обостренного чувства собственной уязвимости. Время, когда каждый остается один на один со своим богом, время, когда кроме батарей — греет сила веры в воскресенье этого мира.

​​Медитация о мировом равновесии

Удивительно, как законы мироздания воспроизводят себя в большом и в малом. Взять хотя бы компенсирующие силы. Вселенная находится в вечном противоборстве центробежных и центростремительных сил, космические тела захвачены силой притяжения, но сопротивляются ей изо всех инерционных сил.

Или возьмем человека: он с течением жизни все расширяет знания и опыт, обретая все больше сил, однако тело с годами дряхляет, а мозг – коснеет, тем самым подтверждая общий закон мирового равновесия. Это изящно, восхитительно и – совершенно бесстрастно, без малейшей оглядки на человеческие мятежные чувства.

​​Медитация о важности дистанции

Как в старообрядческой щепоти большой и прочие пальцы, мужчину и женщину на пороге влюбленности должно разделять дыхание, движение святого духа. Это около 10-15 сантиметров в метрической системе или 4 дюйма – в имперской.

Медитация о тоталитаризме

Смотрю "Андор", антиутопический сериал во вселенной "Звездных войн". Одно из убедительных и сильных высказываний на тему тоталитаризма в высокотехнологичном мире. Здесь нет джедаев, световых мечей, люди здесь умирают, болеют и получают по шесть лет трудовых лагерей за то, что стояли рядом с митингом. В общем, актуальный фильм.

Вдвойне интересно наблюдать за психологией поборников крепкой руки и цепных псов режима, Имперской Службы Безопасности. А еще смотреть как в футуристичном ГУЛАГе заключенные выковывали военную мощь империи и собственноручно создавали оружие притеснения, подавления и подчинения себе подобных.

Думаю, если бы у Сталина было стихское имя, он был бы Дарт Сталин. Вполне себе убедительный темный властелин.

https://www.kinopoisk.ru/film/1209850/episodes/

Медитация о праздниках

Никогда иллюзорность реальности не проступает так очевидно, как под Новый год. Словно по волшебству, мы все вступаем в ритуальную пляску. Выбираем определенные деревья или их имитацию. Обряжаем их, как живых, серебрим и украшаем, наделяя особой символической силой. Мы совершаем подношения: жертвуем время, средства, усилия. Мы толпимся и потеем в толпе себе подобных. А нам подобные в маркетинговых кабинетах выбирают ритуальные цвета — красный и зеленый — чтобы вырвать свои вполне материалистичные магазинчики из реальности. Околдовать, зачаровать реальность, заворожить людей. Красный и зеленый, вечная пара, читаем у Пастуро цитату Шарля Блана, искусствоведа конца XIX столетия:

"Если смешать два первичных цвета, например синий и желтый, чтобы получился третий, то есть зеленый, то этот зеленый достигнет максимальной яркости, когда вы поставите его рядом с цветом, для которого он является дополняющим: красным. <…> И наоборот: красный станет ярче, если вы поставите его рядом с зеленым."

Колдовские цвета, смешанные и заваренные на общей праздничной горячке, как крепкое ведьмино зелье. Красный — цвет царский, цвет новорожденного Христа и зеленый цвет, цвет новой жизни и чистоты, впрочем, уже несущий в себе яд, будущее умирание. Эти цвета пылают и вспыхивают, тут и там, опаленные искрами гирлянд и всполохами фейерверков. Жизнь в эти дни переворачивается, встает с ног на голову. Люди обряжаются в тех, кем бы хотели быть и совершают на корпоративах то, что боялись совершить весь год, стыдясь и краснея за собственные желания.

Боссы целуют секретарш, страшненькие старые девы из бухгалтерии накачиваются до одури и напоминают древних весталок, пылая похотью в глазах. Мужчины пьют, пьют и пьют. Пьют до забытья, до потери себя: пьют в банях, в тихих двориках, вдвоем и шумной компанией, пьют в клубах и пьют в офисах. Они как бы исчезают в эти дни, истончаются до бесплотности духов.

Мы все в эти дни околдованы жаждой чуда, небывалого. Именно поэтому так в ходу современные жутковатые сказки: о рохле-интеллигенте, соблазнившем недоступную красавицу. О мальчике со шрамом на лбу, который жертвует собой и воскресает. Или история о пухленькой дурнушке, которая дает сто очков моделям и с ходу не только соблазняет, но затем и бросает Хью Гранта. Всюду, всюду царит размах карнавала с масками и перевоплощениями.

И, конечно, всякий карнавал заканчивается трапезой, сакральной, которая призывает духов составить компанию. Пяти-шестидневное застолье со специальной жертвенной снедью — чем не гекатомба, у которой одна цель. Заклясть, задобрить, приручить будущий год, обмануть действительность и заставить ее следовать нашим, человеческим, желаниям. Как новый год встретишь, так и проведешь, верно? Ах, как хотелось бы нам овладеть временем и сделать его послушным. Ну или хотя бы немного предсказуемым.

Но праздники проходят, сохнут остатки оливье в салатной миске, погромыхивают бутылками мусорные пакеты, елки, разбрызгивая остатки зелени, волокутся к мусорным бакам ждать своего часа. Дверь в потустороннее со скрипом затворяется и вновь наступает время серых офисных центров, серых костюмов и серых будней. Только разве что редкая витрина еще блеснет зеленовато-красным, оставляя горький привкус ностальгии по ушедшему волшебству, которого так сильно ждали. И которое так и не случилось. По желанному нам будущему, которое так никогда и не наступит.

Потому что наступает совсем другое, промытое до блеска, сияющее, никем не замеченное будущее. Единственное, которое возможно, и полное волшебства, которое никому не заметно. Полное магии простых моментов и чуда повседневности, которую потому и не замечают — что она тонка и прозрачна: не разглядишь, только почувствуешь иногда мерцание воздуха и снова упустишь.

А значит да здравствует красный! Славься зеленый! И подарки, и открытки, и будь благославен набитый мандаринами живот.

Медитация об ангине

«Болезни, которые нас не убивают, дают нам время для размышлений», — так говорится где-то у моей любимой Айрис Мердок. И не только для размышлений, но и для наблюдений над своей природой. И, конечно, для медитаций о смысле жизни. Что хорошо в медитациях, в отличие от размышлений, их результатом становится вспоминание забытых истин, а не отыскивание новых.

Так вот, я долго сопротивлялся и все же слег с ангиной. Вечная моя спутница лет с десяти, она бессменно караулит на плече: переохлаждение — ммм, стресс — ууу, переохлаждение и стресс — ооо! В октябре я кое-как стряхнул ее с себя, в ноябре было не до нее, а вот в январе, на самом излете праздников — то, что доктор прописал.

Мне неприятно ощущать себя слабым. То есть, я как бы понимаю, что заболел, что сил нет, что миндалины — как старые пчелиные ульи — сочатся, правда, не медом, а гноем. Очевидно, что я засыпаю при всякой и без всякой возможности. Но что-то внутри предательски нашептывает: «Нет, нет, это все ерунда. Вставай, за дело, вперед!» И я встаю, но потом все-таки падаю и засыпаю.

И вот это расхождение между самовидением и реальностью, оно, друзья, болезненнее самой болезни. А еще ведь хочется натолкать чего-нибудь полезного между лихорадочными снами, бурливыми полосканиями и походами к врачу. Я как будто не верю самому себе, берусь и не справляюсь. И снова не верю. Нелепость? Хуже, вечный бунт самости. Разлад между «я хочу» и «вот так вот оно, сынок». Болезни не только наводят на размышления, но и учат смирению.

А что до вечных истин, только в болезни я понимаю, как важно трудиться, как важно заниматься спортом, встречаться с друзьями, уделять время творчеству. Иногда эти обязательства кажутся непосильными, чертовым камнем для Сизифа. Потому что катить его иногда — очень страшно, часто — тяжело, почти всегда — кажется бессмысленным.

Но вот что я вам скажу, дорогие читатели, необремененная трудом жизнь на Пинанге была самым сложным испытанием в моей жизни. И я принялся трудиться — из необходимости быть счастливым, а не чтобы добыть средства к существованию. То же и с болезнью, стоило силам немного вернуться: и вот я мою посуду, разбираю елку и занимаюсь корреспонденцией. Небольшие, почти крохотные дела, возвращают жизни смысл. Помогают вырваться из потно-горячечных объятий постели.

Немудрено, что в блокадном Ленинграде в живых оставались люди, остававшиеся при деле (я преклоняюсь перед их мужеством). Учителя, рабочие на заводах — потому что даже кажущийся бессмысленным труд — это дело, придающее всему смысл. Homo Sapiens Sapiens — это ерунда. Мы совершенно точно человек трудящийся: счастливые и несчастные этой судьбой. А шепот «вот заработаю состояние и буду жить в свое удовольствие» — это шепот дьявольский. Удовольствия не утоляют духовного голода, безделье не приносит отдыха. Заработанного состояния всегда мало.

Потому и я внесу свой маленький вклад в дело жизни этим постом и буду, я надеюсь, потихоньку выздоравливать. И пойду что ли вздремну.

Медитация об утрах понедельников

Утра понедельников, не могли бы вы быть серы? Каждый раз серы и дождливы, как дырявый носок. Беспросветны и густы наподобие кустов на обочине дороги. Этой вашей беспросветной серостью уютно окутаться или в ней укутаться: запахнуть поплотнее душу, оставив наружу только нос. И вдыхать прогорклый асфальт, вздор одинокой птицы на липе и тарахтенье моторов.

Каждое утро понедельника должно двигаться по правилам дорожного движения — с ограничением скорости до 40 километров в час. Не быстрее и не медленнее, чтобы легкой трусцой вкатиться в тоннель обязательств, тревог, деловых разговоров, шуток и полу-шуток и совсем без шуток.

Ах, утра понедельников, честные уродцы, что норовят сказать о тебе всю правду. Прогнать бы вас взашей палками да и дело с концом.

Медитация о серости и взрослении

Любопытно, что мне стало нравиться взрослеть. Сорокалетие уже не за горами, позади — мятежное двадцатилетие и судорожный пубертат. Отметку в тридцать лет я преодолел с большим трудом и легко мог остаться висеть где-то там, на колючей проволоке, подвешенной между цифрами «три» и «ноль». Теперь же каждый прожитый год я укладываю в походный рюкзак аккуратно, с бережностью путешественника, который боится растрясти и не дай бог повредить ценный груз.

И оно того стоит. Сколько было шансов умереть: в уличной драке, захлебнуться во сне, утонуть, передознуться. Те, кто дотягивает так далеко, уже заслуживают отдельной награды. И теперь я не тороплюсь умирать, но и от могилы не бегу. Первое главное событие в жизни, рождение, осталось далеко позади, второе, заключительное, согласно статистике, еще только обозначилось где-то во мгле будущего.

Что же изменилось за последнее десятилетие? С меня начала слезать позолота. Украденная и подсмотренная, разведенная на слезах и тщеславии, она еще поблескивает кое-где. Но ее становится все меньше. Конечно, время от времени, меня возвращает назад, и я норовлю раздуться посильнее. Но как раньше уже не выходит.

Моими кумирами стали люди, которые величию земной славы предпочли простоту и серую обезличенность забвения. Два с лишним года назад я прочитал об эмире, ушедшем в сокрытие. Разумеется, со своими незначительными успехами и победками, мне не тягаться с духовным и военным лидером прошлого. Но, как хорошо известно нашему эгоцентризму, каждый носит внутри центр вселенной. И моя имеет свойство бесконечно расширяться. Но вот что удивляет меня больше всего, она имеет и второе, новое, потаенное свойство — сжиматься.

Помню, когда я возвращался из Мьянмы, я твердо решил избавиться от украшений: от серег, колец, браслетов, пестрых вещей и вызывающих манер. По дороге (за два минувших года) я несколько раз отыгрывал это решение обратно, но оно стало возвращаться само по себе. И этой майской ночью из украшений на мне остались только татуировки и шрамы. Впрочем, они, как древесные кольца, скорее видимые напоминания, чем декорации.

Помнится, в детстве в школе мы затвердили, что быть ярким, иметь цвет — это великая цель, громадный смысл. И что серость, обезличенность — это страшная угроза. Быть невзрачным, не выделяться, потерять индивидуальность: вот что страшило, вот что заставляло трястись по ночам или при встрече с кем-то ярче себя. Но вот я разглядываю свой гардероб и нахожу преимущественно оттенки серого, скорее скрадывающие, чем выделяющие. И мне становится спокойнее.

Копирайтер, ушедший в сокрытие. Иногда я покачиваю эту фразу на языке и с удовольствием проглатываю. Рассеяться как пепел, осесть степной пылью, опуститься туманом и растаять на рассвете. Сейчас это кажется куда привлекательнее дерзких выступлений и глупых выходок, блестящих презентаций и любовных побед. История повторяет себя, повторяет себя и жизненная судьба. В разных декорациях разыгрываются одни и те же сюжеты и перестают удивлять, многое кажется теперь умеренно интересным или неинтересным вовсе. А потому не вызывает восторга, а главное — страха. Смешная истина становится очевидной: мы, люди, все одинаковые внутри, хотя и пытаемся доказать друг другу обратное.

Страх — великий убийца покоя, любви и самый меткий кнут, который подталкивает говорить о себе, заявлять о себе, бороться, вгрызаться в чужую плоть и возносить свою собственную. Однако же мой небольшой опыт отказа от сосредоточенности на себе показывает, что это приносит некоторые плоды. Как-то мне предложили кабинет, а потом отказали, и я решил сидеть в оупенспейсе, как-то один из моих подчиненных добился успеха, а я взял и не присвоил этот успех, как-то я совершил ошибку и признался в ней, как-то человек мне незнакомый хотел говорить, а я не стал его перебивать.

И происходит чудо, позолота слезает и на поверхности проступает безмятежное лицо — только не мое собственное. Потому что в вечно меняющемся мире собственность — иллюзия, как и внешность, и память, и положение в обществе. Это лицо, не ищущее своего, есть Бог или ничто — нечто, не подлежащее описанию, не имеющее сравнений, а лишь выраженное вот в такой вот безмятежности. Стоит еще потереть поверхность человечества, как становится ясно, что разводы из золота, серебра, жемчугов, гендеров, цветов кожи и оттенков глаз все это время разделяли что-то живое и единое, которое каждый из нас не в силах понять. Золото уходит и остается неопределенно серый.

Серый цвет — это еще цвет францисканцев, серых братьев, принявших обет бедности и кусачие шерстяные рясы, подпоясанные узловатыми веревками. Цвет стремления к абсолютному смирению и упокоению в вере. Так вот, свое подступающее сороколетие я ощущаю именно таким, миноритским провожатым, который ведет меня от абсолютной обнаженности к неизбежному сокрытию. И кто знает, может быть тот монах, который остановил меня где-то у рынка в одной из деревенек Мингуна, однажды меня дождется. Его приглашение пока остается открытым.

Медитация о боли

Боль — одно простое короткое слово. Звучит гораздо мягче, чем то, что оно означает. Боль душевная, боль физическая. Боль острая. Режущая и колющая. Жгучая, выворачивающая, пронзительная, нестерпимая. Боль, упакованная в тонкие волоски нервных окончаний. Что это такое, боль, если не сама жизнь. Но жизнь — это не только боль.

Это те мгновения между и над болью. А еще то, как мы с болью справляемся. Боль — это наша коллективная ответственность. Это центр, объединяющий человечество: ведь без боли нет милосердия. И сострадания тоже нет. Боль — это то, что заставляет ощущать реальность отчетливее.

Человек никогда не бежал от боли. Наоборот, он шел ей навстречу: в войнах, подвигах, в любви. И вели его великие христианские, буддийские, стоические идеи. Идеи просвещения, гуманизма. Боль это то, что мы проживаем коллективно: в похлопываниях, объятиях, в формулах и мантрах ободрения.

И вот сегодня мы пришли к избеганию боли. Любой ценой, темная сторона жизни высвечена круглыми селфи-лампами, вытерта сгенерированными картинками, до блеска натерта высокотехнологичными кремами. Но от боли не уйти, только теперь она стала нашим личным делом. Делом скрываемым. Нам больно тайком и втихомолку.

Мы перестали брать на себя риски испытывания боли. Не в частности, но на метакультурном уровне. И мир готовится вернуть нашу экзальтированную цивилизацию к реальности. Слова боль и быть — братья близнецы, не синонимы, но смысловые аллофоны.

​​Приглашение к чтению

Милые подписчики, как вы знаете (или не знаете) я потихоньку работаю над сборником рассказов «Пять историй о любви, случившейся у воды». Своеобразный оммаж сборнику кино-новел Кэндзи Мидзогути «Сказки туманной луны после дождя». Пять моих историй созвучны классической японской ленте скорее поэтическим настроением и интересом к человеческой природе, чем непосредственно сюжетами.

Все пять новелл так или иначе связаны с иммиграцией, хлебнуть которой пришлось мне и многим моим друзьям, оказавшимся волей судьбы за пределами России. Написаны они в разных жанрах, но, в конечном счете, об одном и том же. О любви — в том виде, в котором она может нам открыться. А значит — в сотне разных обличий и образов.

Сегодня я хочу представить вашему суду черновик третьей новеллы из цикла. Называется она «В мешке», а в центре сюжета — убийство на тайском острове Панган, которое действительно произошло в этом хипповском раю. О нем очень много и оживленно толковали в то время, когда я пытался на этом самом острове собрать заново свое разбитое сердце. Оказалось, что это не так-то просто и новые декорации внутри ничего не меняют.

Зато мне посчастливилось услышать об этой жутковатой истории, которая отозвалась в душе сюжетом будущего рассказа. Я оставил неизменными суть и обстоятельства преступления, но изменил характеры и происхождение героев.

Рассказ можно найти по ссылке: https://bit.ly/vmeshke

Две предыдущих новеллы цикла также можно найти по ссылкам:

Рассказ-исповедь «Корешки» — https://bit.ly/koreshky
Бандитская притча-нравоучение «Козыри» — https://bit.ly/koziry