​​Крымский блюз

Часть 1.

Эта история случилась в давние, а может и в совсем не бывшие времена. Крым тогда был совершенно украинским, поезда до Симферополя ходили с Курского вокзала, а лета были жаркими и долгожданными. Мы с Аней, тогда моей женой, решили поехать на нудистский пляж, затерянный где-то между мысом Фиолент и мечтами о беззаботной жизни. О нем рассказала Катя, наша знакомая, частый гость означенного пляжа.

Мы продвигались ощупью. Сначала на поезде до Симферополя, где сняли комнату совершенно без окон. И чудное черешнево-полынное солнце Крыма вставало там за стенами слепой комнаты вовсе без нашего ведома. Но внутренние часы отчетливо протрубили подъем, мы наощупь собрались, почистили зубы и натянули обувь. И вот, нагруженные двумя рюкзаками, мы с утра пораньше вылезли из пещеры Али-Бабы в толчею узких, избитых пыльным ветром улиц. Двух-трехэтажные домики пестрели дешевыми рекламами ломбардов, сим-карт, закусочных; неслись, повизгивая клаксонами, поддержанные иномарки. А где-то вдали, за невидимым горизонтом ждало приключение.

На площади с автобусами, где раньше был Макдональдс, зазывалы наперебой и без умолку выкрикивали имена курортных городков: С-А-К-И, А-Л-У-П-К-А, А-Л-У-Ш-Т-А. Сколько б раз я потом не оказывался на этом пяточке, всегда глупо хихикал: уж очень неприлично звучали эти названия. Совсем немузыкально, но от этого не менее привлекательно. И вот мы уже заталкиваем рюкзаки в багажное отделение и усаживаемся в видавший виды, вышедший на пенсию автобус SCANIA. Он гулко охает, пожевывая деснами-дверьми, которые закрываются не с первого раза. И вот мы едем в Севастополь: город-герой, город-крепость, город Толстого, город с белыми, ломаными улицами и аллеей платанов.

По дороге мелькают скалы, дома, домишки, города, поселки. В некоторых мы останавливаемся, и я покупаю пирожки с картошкой в промасленной бумаге. Плачущие жиром, начиненные кисловатым от лежания и жары пюре. И мы едем дальше, я жую, запиваю тесто «Живчиком», Аня спит, откинувшись подбородком к окну. Есть что-то уютное в этой дороге, в анином доверчивом сне, в прокисших пирожках, в Айрис Мердок в мягком переплете, в бабулях на остановках, в степной сепии окрестных скал и долин. Мы вкатываемся на севастопольский автовокзал уже после полудня. Тени набухли черным, асфальт раскалился, акации поглядывают на нас широко распахнутыми зелеными ресницами.

— Пятый километр, вы не знаете, как попасть на пятый километр? — это мы расспрашиваем народ на автовокзале. Кто-то отмахивается, кто-то тычет пальцем в остановку. На остановке женщина со строгим ртом и в серой юбке бескомпромиссно поднимает руку: «Вам на троллейбус, 20-й номер». Жарко, рюкзак врезается в плечи и ломит спину. Набегающие толпы пассажиров то и дело штурмуют маршрутки «Богдан», начиненные людьми слишком щедро. Наконец показывается 20-й, двусоставный, с гармошкой посередине. Мы втискиваемся, облегчённо сбрасываем рюкзаки на площадке и, опершись бедрами о перильца, измученно-довольно улыбаемся друг другу. Всучиваем сколько-то гривен даме-кондуктору с воинственным лицом и крепкими плечами, едем. Смотрим свысока на ж/д вокзал, карабкаемся по тяжелому подъему все выше, выше, поднимаемся над заливом с пришвартованными подлодками, затем катим вниз: улица Ушакова, площадь Нахимова, дальше, дальше, мимо стадиона, вон из города по асфальтовому шоссе, разрезанному посередине тополиными посадками.

Часть 2.

И вот он, Пятый километр, пропахший жареным мясом, пирожками, истоптанный людьми, утыканный остановками, обсиженный рейсовыми загородными автобусами, как мухами. Мы забираемся на продуктовый рынок, я принимаю деловитый вид, мол, надо запастись провизией на несколько недель и оставляю Аню с книжкой где-то под опустевшим рыночным навесом. А сам замираю от восторга. Вот же оно, приключение. Рынок кипит, поставленный на огонь еще рано утром, но все еще переполненный. Сыры, сухофрукты, что за помидоры, мед, не помидоры! Мясистые, красные, розовые, сливовидные. Мед густой, мед мягкий, как масло, мед пьянящий, мед жужжащий, как пчела. А дальше, дальше — фрукты. Среди них, жемчугами, сияют персики. Боже, что это за персики. Розовые, золотые, красные, фиолетовые, снова красные. Меня хватает за рукав дядька небольшого роста. Татарин с прожаренным лицом в складках морщин, но еще, кажется, молодой.

— Бери, друг, персики. Не персики, а сокровища. Я зову их Бахчипарижские! Я сорта, как слезы, всю жизнь собирал. Купил участок под Бахчисараем, высадил, вскармливал, как грудных детей. Это третий урожай. Самый сладкий! Самый видный! Бери, не пожалеешь.

Я беру! Беру и таких, и эдаких. И, забегая вперед, мы не жалеем. Точнее жалеем, что не взяли еще. Аня в теньке слегка разомлела, утомилась от ожидания и слегка раздражена от голода. Мы меняемся местами, теперь она идет размяться и поглазеть на сокровища Пятого километра. В общем, загружаемся в автобус «Пятерку» мы уже часа в четыре. Какого-то дядьку в белой кепке-восьмиклинке и со сверканием фиксы на левом клыке просим сказать, когда будет мыс Фиолент. Он ухмыляется, заставляя фиксу ярче сверкать, и кивает. Мы едем, я задремываю, автобус делает петлю, разворачиваемся, и вот остановка — «Мыс Фиолент».

Мы осматриваемся. Трехэтажный магазин, степь — в одну сторону, обрывистый берег и море, море, море — в другую. Мы идем мимо помойки, из которой коровы воруют и жуют пластик. Любуемся обрывом, находим ступени и идем, идем, идем. Мимо костров и костерков, пьяных панков, укуренных хиппи, мимо пузатых туристов с надувными матрасами, мимо полян и полянок в оливковых рощицах. Мы иногда останавливаемся, чтобы обсудить указания, которые дала Катя. Иногда кажется, что мы потерялись, и тогда мы ругаемся. Аня дуется, я злобно пыхчу. Иногда мы смеемся, когда узнаем ориентиры, описанные в смске. Вот мы минуем «верблюда», начерченный углем или разбрызганный баллончиком, рисунок на одиноко лежащем камне. Дальше — дикий пляж, территория индейцев.

Мы пробираемся тропами, лезем, спускаемся, поскальзываемся на сыпучке и наконец выходим к склонам, на которых светятся редкие соты пологих площадок. Мы занимаем одну, с камнем в пузырях и полостях, забрызганном свечным стеарином. Степной дубок упрямо топорщит жесткую гриву над площадкой четыре метра на три. Мы разбиваем там палатку, глядя на солнце, которое щурится на нас в ответ порыжевшими закатными лучами. День почти догорел, внизу, сбегая склоном к морю, стоят скалы все в тенистых пещерках и удобных площадках. Место — лучше не придумаешь.

​​Часть 3.

Мы идем купаться уже совсем на закате. Солнце делает реверанс у горизонта и бросает в небо фиолетовыми отсветами. Вода прохладная, еще только июнь. Мы быстро ныряем со скал, оставив на берегу фонарики-маяки. Я до ужаса боюсь змей, а когда скрываюсь под водой с головой, в груди что-то тоскливо щемит. Как будто я совсем один на свете, брошенный и не найденный. Меня бьет озноб, я вылетаю на берег, выстукивая зубами морзянку: SOS, SOS. Затем из воды вылетает Аня, мы стоим, голые, укутанные в полотенца, и смотрим на черную воду, дрожащую в свете фонарей.

Назад, поскальзываясь, поднимаемся медленно. У самой палатки я повожу фонариком, и вижу разбросанные по склону зеленые и красные искры. Это горят чьи-то глаза, грудь наливается свинцом, а я, напыжившись от страха, топаю ногой. И искры тухнут, повизгивая и посвистывая в ночи, проносясь по побережью ветром из гибких, стремительных тел. Я так и не узнал, были это ласки или хорьки. Это, в общем, все равно, но мне почему-то до сих пор любопытно. Наконец мы устраиваемся на ночлег, сухие, уставшие, довольные. Перед сном я забираюсь на площадку для медитаций: ровный пяточек, где я уложил туристический коврик (он же каремат), чтоб заниматься йогой.

И тут, без всякого предупреждения, кто-то роняет на нас с неба звуки саксофона. Звуки льются водопадом, проливаются капелью, тропическим дождем, обрушиваются тремоло, визжат, вскипают пеной, стекают эхом по холмам. Золотой голос саксофона заставляет умолкнуть даже море, отбивающее где-то внизу свингующий хай-хэтом ритм. Все прекрасно в это мгновение. Я чувствую прикосновение обнаженного плеча, это Аня села рядом. Я знаю, что она улыбается. И хочется, чтобы это соло длилось и длилось. На утро мы поднимаемся на скалу, откуда пел нам саксофон. Брезентовый навес, палеты, составленные впритык друг другу, и больше ничего и никого. Разве что след костра, в котором еще играет серебром свежая зола.

Было ли это? И если было, то со мной ли? Не знаю, многое из тех лет кажется сном или фантазией. Одно знаю точно, тот саксофон до сих пор тихо играет в груди ночной степи крымский блюз.

Медитация о сцеплении

Я купил мотоцикл на механике. И это я вам скажу … Я раз 15 заглох на светофорах, гоняя по пробкам от салона к сервису и обратно. Смиренно, не дергаясь, доехал домой и сел за работу. Устал невыносимо.

Вечером после 10 я отправился на площадку к даосскому храму у моря. И начал с простого: трогаться, разгонять и тормозить только сцеплением. После 20 попыток вышло. Затем решил добавить газу для скорости. Вышло! Постарался бесшовно: встал и тронулся. Тоже успех. Повторил бессчетное число раз.

Но дело-то, дорогие мои, не в технике, дело в звуке, представьте себе. Разомкнутый движок делает мушиное ж-ж-ж. Когда перехожу байтин пойнт, он стучит зубами: та-та-та. Если перекрутить газ, выйдет свирепое: р-р-ра! А вот если в самый раз, то кошачье мур-р-р.

В идеале получается так: ж-ж-ж; та-та-та; мур-р-р. И наконец в кульминации чистое облегчение: эа-а-а-а-а-а. Ничего более музыкального, чем байк на механике, со мной в жизни не случалось.

На отрогах теплых тропических скал мне мерещатся колокольни православных монастырей. Правда вместо «аминей» здесь кладут напевный «капкункап» и набитый под завязку джоинт.

Со мною вот что происходит. Отучился на морского волка, знаю как показывать клыки и вязать боулинь. Поехал в Бангкок и был беспощадно оштрафован на 100 долларов без суда и понятых. Решил поселиться в капсульном отеле и начал различать марки плохих одеколонов с десяти метров. Завтра буду писать в баночку, чтобы медицински освидетельствоваться. А дальше Эмираты и Франция в погоне за первой работой на суперяхте. Поговаривают, что все яхтсмены уже ложатся курсом к Средиземному морю. Будет минутка, изложу подробнее, а пока излагаю себя вдоль матраса. До встречи и горячий всем аррр.

​​Медитация о двух капитанах

Наконец-то в Бангкоке пасмурно, почти нет пробок и пахнет дачей. Это странный город, похожий на мандалу или коан, который как бы создает себя заново при каждом прочтении. Многое здесь грубо, утонченно, волшебно, приземленно, равнодушно и заботливо. Однако при всей хаотичности, Бангкок все-таки имеет организацию. Он нанизан, подобно Будде, на Срединный путь или, иначе, улицу Сукхомвит. Что-то вроде Бродвея в тропиках: вечно шумный, потный, пыльный, забитый трафиком под завязку. Люди здесь, точно грешники, пытаются пролезть в рай на мотоциклах сквозь угольное ушко, в тончайший просвет между автомобилями. И пролезают же! Пролезают.

А раз в Бангкоке пасмурно и пахнет дождем и немного костром, я наконец могу перевести дыхание и толком рассказать о своих невероятных приключениях в мореходной школе. Эти две недели что-то во мне столкнули с места, сдвинули и подали вперед, навстречу невероятному. Никогда прежде я не был так собран, так увлечен. На лекциях и практических занятиях по пожаротушению, выживанию на воде, по оказанию первой помощи я вроде как пробуждался к настоящей жизни. Помогать людям, делать простые и честные вещи, взвешивать риски, принимать решения. В околоплодных водах тренировочного бассейна я рождался заново.

А дальше были занятия морским делом. Плод будущей профессии обретал здесь индивидуальные очертания. А воспитателем был видавший виды экс-капитан из Новой Зеландии Даррел. Голубые маленькие глазки, выдвинутая вперед челюсть, мускулистые руки и прямая спина – таким он предстал на первом занятии. Подтянутый, упорядоченный, аккуратный, ему легко могло быть и 50, и 75. Он присыпал свои лекции словечками вроде «оуки-док», «олрайти» и «хэппи дэйз». Последнее означало, что какой-то маневр или действие удается без трудностей, одним движением. Например, если узел развязался с первого нажатия на спинку – хэппи дейз.

Весело и педантично, на очень ловком, остро отточенном английском он рассказывал о стандартах мореходства, о том где и как устраиваться на работу, какие бывают чаевые и какие сложности создают миллионеры-клиенты. Он учил нас основам навигации по картам, учил высчитывать Course to steer и отличать Deduced reckoning от Estimated position. Мы находили «настоящий Север», пользуясь картами и компасом, вязали «боулинь», «кловер хитч» и прочие хитчи. Учили фонетический алфавит — Фокстрот, Юниформ, Чарли, Кило, основные радио-сигналы, Collision regulations (это типа морских ПДД) и много чего еще.

А последние три дня провели на лодке. И это было самое прекрасное, легкое и сложное, самое напряженное время за последние несколько месяцев. Я, австралиец Лиам, американка Виктория, немец Марвин – каждый пытался быть лучшим. К концу второго дня я понял, что проигрываю 26-летнему Лиаму в обучаемости и дерзости. Вики – в опыте, она уже год ходила под парусом. Марвину – в знании судна, он оказался завзятым рыбаком, таскавшим двадцатикилограмовых марлинов и тунцов.

Эго жалило беспощадно, перфекционизм стегал безжалостно, каждый промах – особенно при зачаливании судна – был как удар в глаз. Ум мой, ясный на свободной воде, легко просчитывал скорость ветра, курс и скорость, чтобы на ходу подхватить багром сигнальный буек. Тот же самый ум сжимался в точку в узком доке с миллионными яхтами по сторонам. Я начинал суетиться, бестолково крутить штурвал и почем зря драть ручку газа. Словом, к концу третьего дня я понял, что обучение – это не соревнование. И что если есть у меня достоинства, так это въедливость и упорство, граничащее с упрямством. Еще я осознал, что я медленно учусь и во многих вещах мне нужно время. Об этом я и попросил Дэррила: о дополнительном занятии.

Он понимающе ухмыльнулся и сказал, что придумает что-нибудь. Я еще не знал, что вскоре познакомлюсь со вторым экс-капитаном Клайвом. Об этом знакомстве – в следующем посте.

Гладкие от жира карпы выставляют тела навстречу закату и свежему ветру в заповедных каналах священного города. Бангкоку сквозь прикрытые веки не видно неторопливое наступление Пасхи Христовой.

​​Медитация о близости

Как из туриста стать путешественником? Очень просто, попробуйте спуститься с долларового ковра самолета на матушку землю. Ездите поездами, автобусами, снимайте недорогое жилье: хостелы, комнаты или номера в самых дешевых отелях. Выбросьте чемодан, надевайте рюкзак, берите только самое нужное.

А теперь, если чуть подсдуть эго, расскажу про мой первый опыт месячной жизни в хостеле. Он, надо сказать, оказался недурен (хостел, как, впрочем, и опыт). Лаконичный дизайн, личные шкафчики, хорошие матрасы и шторки на кроватях. Басик, кофе, румяные полуодетые немки.

Отдельная область моего интереса – соседи. О, я наловчился различать, что ел мой приятель по верхней полке на ужин лишь по запаху кишечных газов. Том Ям? Нееет, это точно Пад Тай. Кажется с устричным соусом. Точно с устричным.

Еще я изрядно развил музыкальный слух, внимая соседскому храпу. Например, пьяный храп юного немца, звучащий свистком где-то в верхнем регистре, вы никогда не спутаете с глубоким, сладостно урчащим храпом пожилого поляка. Следующим в моем личном топе звуков в коммунальном пространстве идет копошение. Самый раздражающий, злящий, непереносимый звук – хруст полиэтиленовых пакетов. Это настоящая симфония шороха, шелеста и треска.

Где-то в самом начале опыта на крайней верхней койке поселился криповый таец. Ну, знаете, с длинными немытыми патлами, рыбьим бегающим взглядом. Так вот, у него было два обычая: есть, закрывая лицо и голову полотенцем; и разворачивать и сортировать содержимое бесчисленной армады пакетов и пакетиков. Причем делал он это непременно в районе 8 утра или после 11 вечера. Очевидно, он шуршал искренне, по зову сердца, а не просто по привычке, он отдавался делу с такой страстью, с таким неистовством, что казалось, будто ты переселился на другую планету, где живые существа вместо голоса общаются шуршанием пакетов в горле. В этих его кульковых эскападах было столько жизни, что я почти скучаю по этому крипану.

Почти – потому что этой ночью у него появился конкурент. Я назвал конкурента Едоком. Где-то в час ночи я проснулся от отчетливого звука работающих челюстей, треска пластиковых бутылок и удушливого смрада жареного мяса. И это при том, что на стене висели правила, которые категорически запрещают есть в дорме. Это Азия, вздохнул я про себя, перевернулся на другой бок, пытаясь снова заснуть. Но Едок, видно, только разогревался. Следом уже отпирались лотки, как я понял, с рисом, овощами, с шелестом распахивались пакетики чипсов, ломались лепешки и с бульканьем опрокидывались бутылки. Пир шел горой и только время от времени Едок зачем-то включал и выключал свой ночник. От природной робости, подумалось мне. Через час я не выдержал и свирепо проорал: «Кат зе нойс. Фор гад сейк». Тут же снова щелкнул светильник, что-то тяжелое грохнулось об пол, рассыпалось шажками и хлопнуло дверью.

Утром на койке, больше походящей на логово лесного зверя, я обнаружил целую гору пустых лотков и с десяток пластиковых бутылок. Что ж, наверное, он снял себе местечко, чтобы как следует поесть ночью. Кто я такой, в конце концов, чтобы осуждать чужие слабости. Одно могу сказать точно: когда так близко соседствуешь с другими людьми, начинаешь понимать какое шумное, резко пахнущее и беспокойное существо – человек.

​​Медитация о ностальгии

Я курильщик, был курильщиком им и останусь, даже если сейчас не курю сигарет, трубку или сигары. Потому что моя прежняя и недавно прошедшая жизнь кажется нечеткой фигурой сизого дыма. Фигурами, если быть точным, ансамблями, композициями на мглистом тимпане. Проведи рукой и – пуф – как и не было.

Встают пышным туманом очертания возлюбленных. Темное каре и записочки на уроках французского, пышная грива золотых волос, высокий бюст и горечь отказа, которого не получал. Поднимаются широкие бедра и глубокий голос с хрипотцой, ссоры и примирения, путешествия тоже. Вздымается, сплетается из мглистых перьев лик с темными глубокими глазами, которые могли бы быть моими, были моими – одними на двоих – и разлетается перьями. А вот тихо, как русалка из пены, рождается светловолосая миниатюрная тень, сотканная из вздохов, смотрит на меня печально и растворяется сама в себе. Я докуриваю эту крепкую сигарету воспоминаний и взмахами руки разгоняю клочья дыма. Белый становится серым, серый – голубым, смешивается с воздухом и исчезает.

Я оглядываюсь вокруг и вижу море в горбиках островов, мудрое седое солнце и вздернутые брови кучевых облаков. Мир улыбается мне, и я неловко расплываюсь в ответной улыбке. На душе ясно до следующей сигареты ностальгии.

​​Медитация о безграничности

Это забавно, смешно, это очень трогательно. Я помню, как шел по заснеженной Покровке на встречу к клиенту под Монеточку. Помню, как красил потолок на новой даче с мамочкой и Санькой. Тоже под Монеточку. А еще переходил границу Казахстана у КПП «Бугристый» и метель лезла под воротник пальто. Помню, как лизин нежный, немного детский голос заливал мне щеки слезами в уединении на пинангской кухне. Как я слушал новый альбом на пхукетских забитых дорогах. Как забывал о жжении в ягодицах, когда гнал мотоцикл 600-й километр через Тайскую границу к Малайзии.

Это было, было. А теперь я увидел ее живьем вместе с такими же, как я. С теми, кто ненавидит войну, кто скучает по Родине, кто не сдается, у кого болит душа и совесть. Эх, со всеми нами, со всеми вами. Кто уехал, кто остался.

Спасибо тебе, Лиза, твои песни это теперь тоже немножко мой дом в этой цыганской, разъездной, непредсказуемой жизни русского эмигранта. Спасибо тебе Белград, что здесь я не чувствую себя таким чужим. Спасибо за цветущие липы, за длинные закаты, за лепнину особняков, за «русских братьев».

Нет войне, друзья.

Медитация о холостяках

В путешествиях я знакомлюсь с людьми. Сегодня вот с Мозусом, дядькой 58 лет из Испании, мото-туристом. Он едет 30 дней из 90 от Иберийского полуострова по южной оконечности Европы до Турции, потом на север до Швеции и назад домой через Францию.

У него были разные хобби: лодки, садовничество, вино. Из всего он сделал бизнес и устал от него, продав долю партнерам. У него есть бабки. У него отличный BMW Tur/Enduro 1200. А еще он убежденный холостяк и говорит, что это особая профессия. Когда тебе за 50, искать женщин, ну, не то чтобы сложнее. Но требует больше сноровки, делится крепкий дядька с седоватой бородкой, который выглядит максимум на 45.

Впрочем, весь этот пост написан ради одной шутки. По-моему удачной. Когда я родился, говорит Мозус, и мама спросила у доктора, кто у нее — мальчик или девочка — врач ответил: «У вас холостяк». С тех пор он верен своему холостяцкому гендеру.

Почему-то перед сильной грозой мне всегда хочется плакать. Смена давления очень странно действует на мой мозг.

Акации в рыжих кудрях, платаны с нежным витилиго, воркование голубей, салатовые полуулыбки на изумрудных липах, тихое пение тополей. Я лежу в парке, небо натерто бронзовеющим солнцем до серебристого блеска. Белые стрелы чаек несут на оперенье закат: от одного берега Дуная к другому. Тут недалеко, всего-то полтора десятка километров. Собаки, дети у памятника тутошнему вельможе разыгрывают исторические сценки. Одна девочка падает и, притворно умирая, протягивает другой черно-желтый картонный флаг. Мальчик в шлеме и с рукой на перевязи снимает эту самодеятельность на планшет. Мое сердце сладко и с перебоями отстукивает медленный блюз, в животе томительно ноет, я лежу на лавке, которая еще хранит мой запах, и удивительно, пронзительно, непозволительно счастлив.

​​Медитация о красоте парижской Олимпиады

Это первая на моей памяти (а я в детстве и юности смотрел их все) Олимпиада, в которой спортсмены перестали быть богами и стали людьми. Это не греческие герои, тут нет никаких сверхъестественных сил, кроме силы характера, твердости духа и разрядов эмоций невероятной силы. Это решительный такой поворот к несовершенному и уязвимому, живому человеку. Что особенно важно в эпоху генеративных медиа и роботов, которые, в общем, вытесняют человека. Вот он человек, и мы празднуем его, плачем с ним, разочаровываемся, хохочем, рвем волосы. Атлеты впервые не роботы, они могут ошибаться и держать руку в кармане во время выступления. Возьмите турецкого стрелка, беременную фехтовальщицу или боксерку из Алжира.

И я, не держите меня, пожалуйста, пойду дальше. Париж как всегда и по заслугам – столица моды. Где декорацией стали не бутафорские, а настоящие городские стены, где вместо актеров – прохожие и жители окрестных домов с бокалами шампанского в руках, где герои – не герои вовсе – а настоящие, смертные, со слабостями, человеческие существа. Возьмите хоть арены для стрельбы из лука (у Лувра) или фехтовальную (Гран Пале на Елисейских полях). Аж голова кругом от удивления – как это не придумали раньше. И ничего тут мудреного, просто мир как-будто раньше не был готов к такому натурализму, а сейчас созрел; и Париж с его хваленым (холеным?) громадным, чутким носом это уловил. Да как? Да так, что эти Игры станут источником вдохновения и важным референсом в бесчисленных презентациях топовых ивент-агентств на годы вперед.

Пересекая финишную черту, повторюсь – это очень важные, даже поворотные Игры для восприятия человеком самого себя. Игры, в которых технологии, качество покрытий на стадионах и изощренность теле-трансляции отошли на второй план. Эти игры – торжество гуманизма и его, в каком-то смысле, аллегория. Где фокус (оператор тихонько шуршит оптикой) целиком на людях, а не каких-то идиотских идеях. Фокус на жизни как таковой. Впрочем, ничего удивительного, ведь это Франция, которая дорогую цену заплатила, чтобы подарить миру три слова, три простых концепции, которые до сих пор терзают душу тиранам по всему миру, и все больше стран приводят в человеколюбивый лагерь. В лагерь несовершенный, сомневающийся, не скрывающий эмоций, честный к своим недостаткам и достоинствам. А не в мертвенный строй истуканов, готовых отдать эту самую наиценнейшую жизнь ради нелепых сказок о совершенстве.

Человек несовершенен и это прекрасно, что бы ни говорили диктаторы.

Liberté, égalité, fraternité

А все остальное не так уж и важно.

​​Медитация о летних лавках

Я полюбил лежать на лавках и пялиться в небо. От этого глаза мои выцветают и теряют способность воспринимать объекты объемно. Все становится плоским и блеклым: а от того совершенно непонятным и волшебным. Как если бы я внезапно забрел в гумилевскую степь, где бродят, хрустя сухостоем и панцирями кузнечиков, протонароды. Это немного щекотно и порой довольно жутко, но в целом – по-летнему приятно.

Медитация о провидении и сериалах HBO


Если вы смотрели «Прослушку», то наверняка помните вступительный блюз про «Держи дьявола поглубже». Так вот, я никак не мог понять, почему он там. А тут, пересматривая этот канонический серик, вдруг как понял.

Он про божественное провидение, про ту самую «Христову руку», о которой поется в песне. В сериале очень много неприятных героев, особенно на руководящих постах: кто не откровенный мудак, тот конченный ублюдок. И все они преимущественно пекутся о своей заднице. Буквально: в администрации, таможне, полиции, доках. Неприятный народ.

Но такова уж неисповедимость Божьей воли, что склоки и попечение чиновников о своих жопах выходит на пользу совершенно непопулярному МакНалти, который в поисках правды становится чем-то вроде пророка, претерпевающим разные страсти (не даром Навальный его цитировал). Ведь сам МакНалти меньше всего печется о себе, а больше всего – о борьбе со злом и о поисках истины. Так чиновные склоки становятся оружием для борьбы с гораздо большим злом: нарко- и человеческим траффиком.

Как говорится, нет худа без добра. Присмотритесь к этому сериалу, и он вас еще удивит.

​​Медитация о норме и психопатиях

В этом мире восхитительных безумств, захватывающих дух отклонений и невероятных ненормальностей остерегайтесь людей, которые считают себя нормальными и психически здоровыми. Может оказаться, что нормальность они меряют по себе, и вам такие стандарты вряд ли придутся в пору. Ведь норму для таких характеров шьют по индивидуальной мерке.

​​Медитация о я и мы

За мытьем посуды пришла мысль, что самые близкие нам люди – это не те, кто думают, что понимают нас самих по себе. А те, кто точнее всего угадывают и чувствуют, как мы понимаем сами себя. И продолжают (начинают) нас любить вопреки этому жутковатому знанию.

​​Медитация о свободе воли

Поиграл в «Индику», великолепная инди-игра о любви одержимой дьяволом православной монашки к каторжнику, который обрел бога. В одной из сцен они говорят о свободе воли (ничего удивительно, учитывая сабж). И героиня, материалистка по духу, видит труп собаки и рассуждает, дескать, чем животное, с его инстинктами, отличается от человека. Тот же плотский голод, тот же страх, то же желание выжить. Я задумался. И ответ, конечно, рядом. Он в том, что у Булгакова называется пятым доказательством бога. В свободе выбора.

Только дело не в борьбе с божьей волей, как кажется на поверхности, ибо она неизменна, как и ход самой жизни. Дело в выборе собственной реакции. Животное поступит, исходя из инстинкта, реагируя на страх однозначно. Оно будет выживать любой ценой. И другое — человек. Ибо между подлостью и смертью, человек свободный, выберет смерть. Между обманом и нищетой — выберет нищету. А в исполнении неизбежнного, продиктованного совестью, будет истинно свободен.

Весь секрет в том, что вместо страха и инстинкта человек наделен совестью. И слава богу, способен поступать исходя из убеждения, веры и, в конце концов, воли духа, а не воли плоти. Словом, открытый Кантом категорический императив и есть натуральное и неопровержимое доказательство свободной воли, а через нее, как ни парадоксально, бога.

​​Медитация о смысле жизни

(простите за не мой английский)

“This is the true joy in life: Being used for a purpose recognized by yourself as a mighty one, being a force of nature instead of a feverish, selfish little clod of ailments and grievances, complaining that the world will not devote itself to making you happy.

I am of the opinion that my life belongs to the whole community and as long as I live, it is my privilege to do for it what I can. It is a sort of splendid torch which I have got hold of for the moment and I want to make it burn as brightly as possible before handing it on to future generations.”

George Bernard Shaw