​​Медитация о познании греха

Пятый раз пересматриваю «Сопрано» и только сейчас начал понимать, в чем трагичность героя Тони. Он единственный из всех итальянских братков способен осознать, что творит зло. И это медленно отравляет его: чем сильнее осознание, тем ближе он к концу. Он как Гавриила Иволгин (у Достоевского), проклят знанием своего греха, он вкусил от древа познания, в отличие от всех этих Полли, Сильвио и даже Крисси.

А сопереживаю ему, потому что часто также чувствую себя запертым в шкафу своей личности. Наедине со своими недостатками, страхами, прошлым, со своими грехами, которые не знают искупления. И могут быть только прощены. Иногда я встаю на колени и прошу о прощении, и оно даруется мне. Раз за разом, несмотря на бремя моей натуры, на бесконечный бунт против себя и божественного миропорядка.

Мне очень жаль, что Тони так и не нашел сил простить себя и обратиться за отпущением к богу. Ведь, как сказано, блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное.

До чего ж все-таки гениальный сериал.

Медитация ко дню всех влюбленных

Дело было в сентябре 2021-го, кажется, года. Тем осенним днем я влюбился в артистку цирка и сделал это самым удивительным из всех способов. Но давайте по порядку. В том сентябре мне не терпелось смотаться из Москвы хотя бы на выходные. И очень кстати какой-то канал в Телеге подкинул инфу о Выксе. Фестиваль в Выксе славился (и, кажется, еще славится) экстравагантностью, фольклорным вайбом и близостью к Выксинскому металлургическому комбинату. В том смысле, что организовала его жена бессменного директора завода, любительница изящных искусств. Фестиваль был раскидист, его активности раскидали по всей Выксе, перемешав с коробками пятиэтажек и кубиками эркерных коттеджиков. По-своему красивый, крепко сбитый город помнил Шухова и сталинские пятилетки.

Впрочем, коренные жители не разделяли восторгов гостей фестиваля и доброй памятью не отличались. Они как будто пресытились всеми этими инсталляциями, муралами и внезапными перформансами. Помнится, мы сидели в городской маршрутной буханке. И перед тем, как высадить нас у здания ДК, переделанного в фотогалерею, водила с хохотком обозвал нас космонавтами. И он был недалек от истины. В последний день мы приземлились в автобусном депо, которое приспособили под цирковую арену. Поливал мелкий дождик, люди столпились у входа. И понеслась. Визжали тормозами трюкачи-гонщики, под бетон заплесневелых сводов гаража вкатывались автобусы, которые несли бабушек со ртами, распахнутыми в народных запевах. Тут и там кружились на полу брейк-дансеры, из теней выскакивали клоуны. Мы шли дальше, вращая головами в поисках новых чудес.

Ждать долго не пришлось. Под потолком внезапно вспыхнуло и пронеслось что-то вроде кометы. Прекрасная, спаянная из ртути и хрома, взвилась над землей воздушная гимнастка. Она то появлялась, то исчезала, вовсе и не нуждаясь в спотлайте софитов, который выхватывал ее то здесь, то там. Гимнастка вспыхивала и сияла сама собой. И было непонятно, то ли это ее глаза мечут искры, то ли стремительные движения высекают пламя из самого воздуха. Потом снова понеслись раззявленные в песнях ансамбли. Опять до боли рвали тормоза лихачи-гонщики. Драматургия спектакля разворачивалась все стремительнее, пока не оборвалась в последнем действии. Помню, литое тело артистки изображало то ли печаль, то ли отчаяние. Вдруг дива из-под потолка полоснула по мне взглядом, сорвала с головы платок и изящным, рассчитанным жестом послала его мне прямо в руки. Я воровато огляделся, неужто правда? Неужели мне? Я сжал платок в ладони и жадно затолкал его поглубже в карман. Спектакль отжил и отблестел, и мы с подругами побрели собираться в номер.

Позднее, уже почти ночью я глотал холодный воздух у Большого выксинского пруда, чтобы остудить голову. Найти артистку не составило труда — ее имя было крупно выведено на афише Упсальского цирка. Мадемуазель N, имя-то какое, сценическое, звучное, захватывающее, как сальто через голову. Уж не помню, как я нашел ее в Сети, это вышло довольно просто. Я написал, она ответила и завязался разговор. Она жила в Питере, я в Москве: в общем, ничего, кажется, не складывалась в реальности. Но в фантазии, в сердце! Там все уже случилось, там все замирало от восторга, и потом так сладко, любовью и красотой, пах платок, что мне хотелось продлить этот вечер, эту ночь. И ходить, и так и эдак засыпать красавицу-гимнастку словами, вздохами, обожанием. Представьте, одно крохотное мгновение, несколько секунд смогли вместить целую романтическую связь. Нам даже касаться друг друга не пришлось. Достаточно было платка, наэлектризованного чувством. В памяти моей он до сих пор летит, летит, летит, слегка вращаясь и вздрагивая. А я все еще не верю себе и своим чувствам. Неужто было?

День тот прошел, я подаюсь в моряки в Таиланде, а N выступает в Париже. Но воспоминание о том платке и о том горячечном чувстве живет до сих пор. А платок покоится на дне какой-то клетчатой сумки у мамы на даче. Ах, любви вам, дорогие мои и особенно тебе, дорогая N.

Медитация о прощении

Вот Путин и его шайка убили Навального. Не важно, что они скажут и какие небылицы покажут по телевизору. Запрятав такого смелого и последовательного человека за Полярный круг, они уже сделали половину дела, подготовили почву для преступления. В полярной ночи следов убийства днем с огнем теперь не сыскать. Так что не будем верить лжецам, заточившим тело Алексея Навального, но не сумевшим сломить его дух.

Я слышал и слышу голоса (к которым и сам иногда малодушно присоединяюсь), они твердят — зря он вернулся, зря пошел на верную смерть, глупо, недальновидно. Знаете, что я понял, пытаясь унять холод в животе, поднявшийся от новости о гибели Навального? Что ничего более христианского, чем этот шаг, и вообразить нельзя. Это был подвиг, самый настоящий, самый чистый и честный подвиг, подвиг не только политический. Это был подвиг духовный, человека истинно верующего: в Бога, в Россию, в будущее.

И пока у власти беснуются язычники, боготворящие ослепительное сияние денег и золотого тельца, Алексей засветил для всех нас лучину веры. И многие, я так точно, зажгли от нее маленькую свечку, чтобы нести ее через тьму наступающего тоталитаризма и сквозь все невзгоды эмиграции. Пусть огонек этой свечки мал, но он тепл. И нас таких, со свечой за пазухой, сотни тысяч. Хотите зажечь свою? Тогда послушайте речи Навального о Боге, произнесенные в суде. Он не унывал, не сдавался до последнего, как может только настоящий верующий. За день до смерти он шутил, зная, что после прямой линии с судом его ждет ледяное ШИЗО. Улыбка играла на его похудевшем, изможденном лице. Ведь что такое полярный холод по сравнению с теплом веры?

Ее истинное свидетельство — это улыбка, тихая и безропотная. Не стылая серьезность смерти, которой так боится и которой так бежит Путин: в бункеры, во дворцы, на столы косметологов. Смех, шутка, ободрение другим, когда сам стоишь на пороге гибели. Вот настоящая примета. Ведь для истинного христианина, которым был Алексей Навальный, смерти не существует. Он не был святым, но был честен, прям и смел, когда другие предпочли умолкнуть. И подвиг его мы не забудем, как и его слова. Теперь он соединился с Богом, теперь, я верю, он счастлив.

Мне хочется проклинать, мне хочется желать смерти его убийцам. Чувства захватывают меня, но лучше, чем молить Бога о мести, я помолюсь о душе Алексея, чтобы она нашла место, уготованное ей в Чертогах божьих. И попрошу Господа о смирении и о том, чтоб я смог простить врагам своим. Ибо сказано в Нагорной проповеди:

«Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных»

(Матф.5:43–45)

Давайте молиться в этот тяжелый час вместе, и молитвы наши обязательно будут услышаны.

А вот тут посмотрите: https://www.youtube.com/watch?app=desktop&v=HCn0WpF2ZAw

Meditation on Forgiveness

Here are Putin and his gang, having killed Navalny. It doesn't matter what they say or the fabrications they broadcast on television. By hiding such a brave and consistent man beyond the Arctic Circle, they've already completed half the task, laying the groundwork for their crime. In the polar night, traces of the murder are now as hard to find as a needle in a haystack. So, let's not believe the liars who imprisoned Alexei Navalny's body but failed to break his spirit.

I've heard, and sometimes weakly joined, voices claiming — he shouldn't have returned, shouldn't have walked into certain death, it was foolish, shortsighted. You know what I've realized, trying to calm the chill in my stomach upon hearing of Navalny's demise? That nothing could be more Christian than his decision. It was a true act of valor, pure and honest, not just politically but spiritually, by someone who truly believed: in God, in Russia, in the future.

While the pagans in power worship the dazzling allure of money and the golden calf, Alexei lit a torch of faith for us all. And many, including myself, have lit a small candle from it to carry through the darkness of encroaching totalitarianism and the hardships of emigration. The flame of this candle might be small, but it is warm. And there are hundreds of thousands of us, with a candle carefully saved under the cloth of social roles. Want to light your own? Then listen to Navalny's speeches about God, delivered in court. He did not despair, did not give up until the end, as only a true believer can. The day before his death, he joked, knowing that after his speeches in court, a freezing punishment cell awaited him. A smile played on his gaunt, exhausted face. For what is the polar cold compared to the warmth of faith?

Its true testament is that smile, quiet and uncomplaining. Not the cold seriousness of death, which Putin so fears and flees to bunkers, palaces, and cosmetic surgery tables. Laughter, jokes, encouragement to others when facing one's own demise. This is the true sign. For a true Christian like Alexey Navalny, death does not exist. He wasn't a saint, but he was honest, straightforward, and brave when others chose silence. And we will not forget his deed, nor his words. Now he has joined with God, now, I believe, he is happy.

I feel like cursing, wishing death upon his killers. Emotions overwhelm me, but instead of praying for vengeance, I will pray for Alexei's soul, that it may find its place in the Heavenly Mansions. And I will ask the Lord for humility and the ability to forgive my enemies. For it is said in the Sermon on the Mount:

"You have heard that it was said, 'Love your neighbor and hate your enemy.' But I tell you, love your enemies and pray for those who persecute you, that you may be children of your Father in heaven. He causes his sun to rise on the evil and the good and sends rain on the righteous and the unrighteous"

(Matthew 5:43–45)

Let's pray together in this difficult time, and our prayers will surely be heard.

​​Медитация о псах и лампочках

Сколько нужно псов, чтобы заменить лампочку? Ни одного, конечно, она им до лампочки.

Нет, правда, какой прок от света тому, кто живет чутьем. Вот так и у меня: бегаю по острову дворнягой среди всей это иллюминации, обнюхиваю углы, брызгаю слюной и роюсь в помойках, а люди лучатся почем зря для кого-то другого.

У нас с Бали не то что стилистические, у нас расхождения психофизиологического толка. Впрочем, и в мусульманской Малайзии псы не очень-то на своем месте. Остается бежать дальше, держа нос по ветру. Бау-уау-уау, друзья, как говорят британские бульдоги. Или просто гав, как принято у нас в России.

Медитация о мотивах и результатах

Я все еще пытаюсь свыкнуться с опытом, который произвел над собой не так давно. Я, видите ли, решил прочитать свой текст настоящей аудитории. Это был творческий кружок в Чангу, и поперся я туда только чтобы блеснуть чешуей, как говорят блатные, перед девчонкой. Решил свое ранимое, болезненное творчество распустить наподобие перьев. А это, знаете ли, дурная идея, нечестная.

Кроме одной красивой поэтессы и грузинского пианиста (тоже красивого) ничего стоящего на сцене не происходило. Тем сильнее я волновался о своем собственном выходе. Уже забыта была девушка, без числа опрокинуто чашечек пуэра – а тревога все никак не отступала. В общем, я по-гусарски заломил свою растревоженную совесть и пошел читать.

Утром я проснулся от дикого чувства стыда, как если б кого-то обманул, и всем вокруг это стало известно. Совесть за ночь распрямилась, да так, что щелкнула по самому сердцу. Дескать, ты на кой пишешь? Чтоб затаскивать в постель хорошеньких женщин? Или от того, что иначе никак? От того, что это твое сочинительство, как болезнь, которая царапает душу словами? Ты для бога это делаешь, для людей? На черта вообще?

А ответа нет. Просто делаю и все тут и зачем-то раздуваю из всей этой внутренней свистопляски историю. В общем, я решил, что хоть мотив был так себе, дрянь мотивчик, сам текст от него хуже не стал. Потому вот вам видео, где я читаю новеллу «Моряк и святая», которая войдет в цикл «Пять историй о любви, случившейся у воды».

​​Крымский блюз

Часть 1.

Эта история случилась в давние, а может и в совсем не бывшие времена. Крым тогда был совершенно украинским, поезда до Симферополя ходили с Курского вокзала, а лета были жаркими и долгожданными. Мы с Аней, тогда моей женой, решили поехать на нудистский пляж, затерянный где-то между мысом Фиолент и мечтами о беззаботной жизни. О нем рассказала Катя, наша знакомая, частый гость означенного пляжа.

Мы продвигались ощупью. Сначала на поезде до Симферополя, где сняли комнату совершенно без окон. И чудное черешнево-полынное солнце Крыма вставало там за стенами слепой комнаты вовсе без нашего ведома. Но внутренние часы отчетливо протрубили подъем, мы наощупь собрались, почистили зубы и натянули обувь. И вот, нагруженные двумя рюкзаками, мы с утра пораньше вылезли из пещеры Али-Бабы в толчею узких, избитых пыльным ветром улиц. Двух-трехэтажные домики пестрели дешевыми рекламами ломбардов, сим-карт, закусочных; неслись, повизгивая клаксонами, поддержанные иномарки. А где-то вдали, за невидимым горизонтом ждало приключение.

На площади с автобусами, где раньше был Макдональдс, зазывалы наперебой и без умолку выкрикивали имена курортных городков: С-А-К-И, А-Л-У-П-К-А, А-Л-У-Ш-Т-А. Сколько б раз я потом не оказывался на этом пяточке, всегда глупо хихикал: уж очень неприлично звучали эти названия. Совсем немузыкально, но от этого не менее привлекательно. И вот мы уже заталкиваем рюкзаки в багажное отделение и усаживаемся в видавший виды, вышедший на пенсию автобус SCANIA. Он гулко охает, пожевывая деснами-дверьми, которые закрываются не с первого раза. И вот мы едем в Севастополь: город-герой, город-крепость, город Толстого, город с белыми, ломаными улицами и аллеей платанов.

По дороге мелькают скалы, дома, домишки, города, поселки. В некоторых мы останавливаемся, и я покупаю пирожки с картошкой в промасленной бумаге. Плачущие жиром, начиненные кисловатым от лежания и жары пюре. И мы едем дальше, я жую, запиваю тесто «Живчиком», Аня спит, откинувшись подбородком к окну. Есть что-то уютное в этой дороге, в анином доверчивом сне, в прокисших пирожках, в Айрис Мердок в мягком переплете, в бабулях на остановках, в степной сепии окрестных скал и долин. Мы вкатываемся на севастопольский автовокзал уже после полудня. Тени набухли черным, асфальт раскалился, акации поглядывают на нас широко распахнутыми зелеными ресницами.

— Пятый километр, вы не знаете, как попасть на пятый километр? — это мы расспрашиваем народ на автовокзале. Кто-то отмахивается, кто-то тычет пальцем в остановку. На остановке женщина со строгим ртом и в серой юбке бескомпромиссно поднимает руку: «Вам на троллейбус, 20-й номер». Жарко, рюкзак врезается в плечи и ломит спину. Набегающие толпы пассажиров то и дело штурмуют маршрутки «Богдан», начиненные людьми слишком щедро. Наконец показывается 20-й, двусоставный, с гармошкой посередине. Мы втискиваемся, облегчённо сбрасываем рюкзаки на площадке и, опершись бедрами о перильца, измученно-довольно улыбаемся друг другу. Всучиваем сколько-то гривен даме-кондуктору с воинственным лицом и крепкими плечами, едем. Смотрим свысока на ж/д вокзал, карабкаемся по тяжелому подъему все выше, выше, поднимаемся над заливом с пришвартованными подлодками, затем катим вниз: улица Ушакова, площадь Нахимова, дальше, дальше, мимо стадиона, вон из города по асфальтовому шоссе, разрезанному посередине тополиными посадками.

Часть 2.

И вот он, Пятый километр, пропахший жареным мясом, пирожками, истоптанный людьми, утыканный остановками, обсиженный рейсовыми загородными автобусами, как мухами. Мы забираемся на продуктовый рынок, я принимаю деловитый вид, мол, надо запастись провизией на несколько недель и оставляю Аню с книжкой где-то под опустевшим рыночным навесом. А сам замираю от восторга. Вот же оно, приключение. Рынок кипит, поставленный на огонь еще рано утром, но все еще переполненный. Сыры, сухофрукты, что за помидоры, мед, не помидоры! Мясистые, красные, розовые, сливовидные. Мед густой, мед мягкий, как масло, мед пьянящий, мед жужжащий, как пчела. А дальше, дальше — фрукты. Среди них, жемчугами, сияют персики. Боже, что это за персики. Розовые, золотые, красные, фиолетовые, снова красные. Меня хватает за рукав дядька небольшого роста. Татарин с прожаренным лицом в складках морщин, но еще, кажется, молодой.

— Бери, друг, персики. Не персики, а сокровища. Я зову их Бахчипарижские! Я сорта, как слезы, всю жизнь собирал. Купил участок под Бахчисараем, высадил, вскармливал, как грудных детей. Это третий урожай. Самый сладкий! Самый видный! Бери, не пожалеешь.

Я беру! Беру и таких, и эдаких. И, забегая вперед, мы не жалеем. Точнее жалеем, что не взяли еще. Аня в теньке слегка разомлела, утомилась от ожидания и слегка раздражена от голода. Мы меняемся местами, теперь она идет размяться и поглазеть на сокровища Пятого километра. В общем, загружаемся в автобус «Пятерку» мы уже часа в четыре. Какого-то дядьку в белой кепке-восьмиклинке и со сверканием фиксы на левом клыке просим сказать, когда будет мыс Фиолент. Он ухмыляется, заставляя фиксу ярче сверкать, и кивает. Мы едем, я задремываю, автобус делает петлю, разворачиваемся, и вот остановка — «Мыс Фиолент».

Мы осматриваемся. Трехэтажный магазин, степь — в одну сторону, обрывистый берег и море, море, море — в другую. Мы идем мимо помойки, из которой коровы воруют и жуют пластик. Любуемся обрывом, находим ступени и идем, идем, идем. Мимо костров и костерков, пьяных панков, укуренных хиппи, мимо пузатых туристов с надувными матрасами, мимо полян и полянок в оливковых рощицах. Мы иногда останавливаемся, чтобы обсудить указания, которые дала Катя. Иногда кажется, что мы потерялись, и тогда мы ругаемся. Аня дуется, я злобно пыхчу. Иногда мы смеемся, когда узнаем ориентиры, описанные в смске. Вот мы минуем «верблюда», начерченный углем или разбрызганный баллончиком, рисунок на одиноко лежащем камне. Дальше — дикий пляж, территория индейцев.

Мы пробираемся тропами, лезем, спускаемся, поскальзываемся на сыпучке и наконец выходим к склонам, на которых светятся редкие соты пологих площадок. Мы занимаем одну, с камнем в пузырях и полостях, забрызганном свечным стеарином. Степной дубок упрямо топорщит жесткую гриву над площадкой четыре метра на три. Мы разбиваем там палатку, глядя на солнце, которое щурится на нас в ответ порыжевшими закатными лучами. День почти догорел, внизу, сбегая склоном к морю, стоят скалы все в тенистых пещерках и удобных площадках. Место — лучше не придумаешь.

​​Часть 3.

Мы идем купаться уже совсем на закате. Солнце делает реверанс у горизонта и бросает в небо фиолетовыми отсветами. Вода прохладная, еще только июнь. Мы быстро ныряем со скал, оставив на берегу фонарики-маяки. Я до ужаса боюсь змей, а когда скрываюсь под водой с головой, в груди что-то тоскливо щемит. Как будто я совсем один на свете, брошенный и не найденный. Меня бьет озноб, я вылетаю на берег, выстукивая зубами морзянку: SOS, SOS. Затем из воды вылетает Аня, мы стоим, голые, укутанные в полотенца, и смотрим на черную воду, дрожащую в свете фонарей.

Назад, поскальзываясь, поднимаемся медленно. У самой палатки я повожу фонариком, и вижу разбросанные по склону зеленые и красные искры. Это горят чьи-то глаза, грудь наливается свинцом, а я, напыжившись от страха, топаю ногой. И искры тухнут, повизгивая и посвистывая в ночи, проносясь по побережью ветром из гибких, стремительных тел. Я так и не узнал, были это ласки или хорьки. Это, в общем, все равно, но мне почему-то до сих пор любопытно. Наконец мы устраиваемся на ночлег, сухие, уставшие, довольные. Перед сном я забираюсь на площадку для медитаций: ровный пяточек, где я уложил туристический коврик (он же каремат), чтоб заниматься йогой.

И тут, без всякого предупреждения, кто-то роняет на нас с неба звуки саксофона. Звуки льются водопадом, проливаются капелью, тропическим дождем, обрушиваются тремоло, визжат, вскипают пеной, стекают эхом по холмам. Золотой голос саксофона заставляет умолкнуть даже море, отбивающее где-то внизу свингующий хай-хэтом ритм. Все прекрасно в это мгновение. Я чувствую прикосновение обнаженного плеча, это Аня села рядом. Я знаю, что она улыбается. И хочется, чтобы это соло длилось и длилось. На утро мы поднимаемся на скалу, откуда пел нам саксофон. Брезентовый навес, палеты, составленные впритык друг другу, и больше ничего и никого. Разве что след костра, в котором еще играет серебром свежая зола.

Было ли это? И если было, то со мной ли? Не знаю, многое из тех лет кажется сном или фантазией. Одно знаю точно, тот саксофон до сих пор тихо играет в груди ночной степи крымский блюз.

Медитация о сцеплении

Я купил мотоцикл на механике. И это я вам скажу … Я раз 15 заглох на светофорах, гоняя по пробкам от салона к сервису и обратно. Смиренно, не дергаясь, доехал домой и сел за работу. Устал невыносимо.

Вечером после 10 я отправился на площадку к даосскому храму у моря. И начал с простого: трогаться, разгонять и тормозить только сцеплением. После 20 попыток вышло. Затем решил добавить газу для скорости. Вышло! Постарался бесшовно: встал и тронулся. Тоже успех. Повторил бессчетное число раз.

Но дело-то, дорогие мои, не в технике, дело в звуке, представьте себе. Разомкнутый движок делает мушиное ж-ж-ж. Когда перехожу байтин пойнт, он стучит зубами: та-та-та. Если перекрутить газ, выйдет свирепое: р-р-ра! А вот если в самый раз, то кошачье мур-р-р.

В идеале получается так: ж-ж-ж; та-та-та; мур-р-р. И наконец в кульминации чистое облегчение: эа-а-а-а-а-а. Ничего более музыкального, чем байк на механике, со мной в жизни не случалось.

На отрогах теплых тропических скал мне мерещатся колокольни православных монастырей. Правда вместо «аминей» здесь кладут напевный «капкункап» и набитый под завязку джоинт.

Со мною вот что происходит. Отучился на морского волка, знаю как показывать клыки и вязать боулинь. Поехал в Бангкок и был беспощадно оштрафован на 100 долларов без суда и понятых. Решил поселиться в капсульном отеле и начал различать марки плохих одеколонов с десяти метров. Завтра буду писать в баночку, чтобы медицински освидетельствоваться. А дальше Эмираты и Франция в погоне за первой работой на суперяхте. Поговаривают, что все яхтсмены уже ложатся курсом к Средиземному морю. Будет минутка, изложу подробнее, а пока излагаю себя вдоль матраса. До встречи и горячий всем аррр.

​​Медитация о двух капитанах

Наконец-то в Бангкоке пасмурно, почти нет пробок и пахнет дачей. Это странный город, похожий на мандалу или коан, который как бы создает себя заново при каждом прочтении. Многое здесь грубо, утонченно, волшебно, приземленно, равнодушно и заботливо. Однако при всей хаотичности, Бангкок все-таки имеет организацию. Он нанизан, подобно Будде, на Срединный путь или, иначе, улицу Сукхомвит. Что-то вроде Бродвея в тропиках: вечно шумный, потный, пыльный, забитый трафиком под завязку. Люди здесь, точно грешники, пытаются пролезть в рай на мотоциклах сквозь угольное ушко, в тончайший просвет между автомобилями. И пролезают же! Пролезают.

А раз в Бангкоке пасмурно и пахнет дождем и немного костром, я наконец могу перевести дыхание и толком рассказать о своих невероятных приключениях в мореходной школе. Эти две недели что-то во мне столкнули с места, сдвинули и подали вперед, навстречу невероятному. Никогда прежде я не был так собран, так увлечен. На лекциях и практических занятиях по пожаротушению, выживанию на воде, по оказанию первой помощи я вроде как пробуждался к настоящей жизни. Помогать людям, делать простые и честные вещи, взвешивать риски, принимать решения. В околоплодных водах тренировочного бассейна я рождался заново.

А дальше были занятия морским делом. Плод будущей профессии обретал здесь индивидуальные очертания. А воспитателем был видавший виды экс-капитан из Новой Зеландии Даррел. Голубые маленькие глазки, выдвинутая вперед челюсть, мускулистые руки и прямая спина – таким он предстал на первом занятии. Подтянутый, упорядоченный, аккуратный, ему легко могло быть и 50, и 75. Он присыпал свои лекции словечками вроде «оуки-док», «олрайти» и «хэппи дэйз». Последнее означало, что какой-то маневр или действие удается без трудностей, одним движением. Например, если узел развязался с первого нажатия на спинку – хэппи дейз.

Весело и педантично, на очень ловком, остро отточенном английском он рассказывал о стандартах мореходства, о том где и как устраиваться на работу, какие бывают чаевые и какие сложности создают миллионеры-клиенты. Он учил нас основам навигации по картам, учил высчитывать Course to steer и отличать Deduced reckoning от Estimated position. Мы находили «настоящий Север», пользуясь картами и компасом, вязали «боулинь», «кловер хитч» и прочие хитчи. Учили фонетический алфавит — Фокстрот, Юниформ, Чарли, Кило, основные радио-сигналы, Collision regulations (это типа морских ПДД) и много чего еще.

А последние три дня провели на лодке. И это было самое прекрасное, легкое и сложное, самое напряженное время за последние несколько месяцев. Я, австралиец Лиам, американка Виктория, немец Марвин – каждый пытался быть лучшим. К концу второго дня я понял, что проигрываю 26-летнему Лиаму в обучаемости и дерзости. Вики – в опыте, она уже год ходила под парусом. Марвину – в знании судна, он оказался завзятым рыбаком, таскавшим двадцатикилограмовых марлинов и тунцов.

Эго жалило беспощадно, перфекционизм стегал безжалостно, каждый промах – особенно при зачаливании судна – был как удар в глаз. Ум мой, ясный на свободной воде, легко просчитывал скорость ветра, курс и скорость, чтобы на ходу подхватить багром сигнальный буек. Тот же самый ум сжимался в точку в узком доке с миллионными яхтами по сторонам. Я начинал суетиться, бестолково крутить штурвал и почем зря драть ручку газа. Словом, к концу третьего дня я понял, что обучение – это не соревнование. И что если есть у меня достоинства, так это въедливость и упорство, граничащее с упрямством. Еще я осознал, что я медленно учусь и во многих вещах мне нужно время. Об этом я и попросил Дэррила: о дополнительном занятии.

Он понимающе ухмыльнулся и сказал, что придумает что-нибудь. Я еще не знал, что вскоре познакомлюсь со вторым экс-капитаном Клайвом. Об этом знакомстве – в следующем посте.

Гладкие от жира карпы выставляют тела навстречу закату и свежему ветру в заповедных каналах священного города. Бангкоку сквозь прикрытые веки не видно неторопливое наступление Пасхи Христовой.

​​Медитация о близости

Как из туриста стать путешественником? Очень просто, попробуйте спуститься с долларового ковра самолета на матушку землю. Ездите поездами, автобусами, снимайте недорогое жилье: хостелы, комнаты или номера в самых дешевых отелях. Выбросьте чемодан, надевайте рюкзак, берите только самое нужное.

А теперь, если чуть подсдуть эго, расскажу про мой первый опыт месячной жизни в хостеле. Он, надо сказать, оказался недурен (хостел, как, впрочем, и опыт). Лаконичный дизайн, личные шкафчики, хорошие матрасы и шторки на кроватях. Басик, кофе, румяные полуодетые немки.

Отдельная область моего интереса – соседи. О, я наловчился различать, что ел мой приятель по верхней полке на ужин лишь по запаху кишечных газов. Том Ям? Нееет, это точно Пад Тай. Кажется с устричным соусом. Точно с устричным.

Еще я изрядно развил музыкальный слух, внимая соседскому храпу. Например, пьяный храп юного немца, звучащий свистком где-то в верхнем регистре, вы никогда не спутаете с глубоким, сладостно урчащим храпом пожилого поляка. Следующим в моем личном топе звуков в коммунальном пространстве идет копошение. Самый раздражающий, злящий, непереносимый звук – хруст полиэтиленовых пакетов. Это настоящая симфония шороха, шелеста и треска.

Где-то в самом начале опыта на крайней верхней койке поселился криповый таец. Ну, знаете, с длинными немытыми патлами, рыбьим бегающим взглядом. Так вот, у него было два обычая: есть, закрывая лицо и голову полотенцем; и разворачивать и сортировать содержимое бесчисленной армады пакетов и пакетиков. Причем делал он это непременно в районе 8 утра или после 11 вечера. Очевидно, он шуршал искренне, по зову сердца, а не просто по привычке, он отдавался делу с такой страстью, с таким неистовством, что казалось, будто ты переселился на другую планету, где живые существа вместо голоса общаются шуршанием пакетов в горле. В этих его кульковых эскападах было столько жизни, что я почти скучаю по этому крипану.

Почти – потому что этой ночью у него появился конкурент. Я назвал конкурента Едоком. Где-то в час ночи я проснулся от отчетливого звука работающих челюстей, треска пластиковых бутылок и удушливого смрада жареного мяса. И это при том, что на стене висели правила, которые категорически запрещают есть в дорме. Это Азия, вздохнул я про себя, перевернулся на другой бок, пытаясь снова заснуть. Но Едок, видно, только разогревался. Следом уже отпирались лотки, как я понял, с рисом, овощами, с шелестом распахивались пакетики чипсов, ломались лепешки и с бульканьем опрокидывались бутылки. Пир шел горой и только время от времени Едок зачем-то включал и выключал свой ночник. От природной робости, подумалось мне. Через час я не выдержал и свирепо проорал: «Кат зе нойс. Фор гад сейк». Тут же снова щелкнул светильник, что-то тяжелое грохнулось об пол, рассыпалось шажками и хлопнуло дверью.

Утром на койке, больше походящей на логово лесного зверя, я обнаружил целую гору пустых лотков и с десяток пластиковых бутылок. Что ж, наверное, он снял себе местечко, чтобы как следует поесть ночью. Кто я такой, в конце концов, чтобы осуждать чужие слабости. Одно могу сказать точно: когда так близко соседствуешь с другими людьми, начинаешь понимать какое шумное, резко пахнущее и беспокойное существо – человек.

​​Медитация о ностальгии

Я курильщик, был курильщиком им и останусь, даже если сейчас не курю сигарет, трубку или сигары. Потому что моя прежняя и недавно прошедшая жизнь кажется нечеткой фигурой сизого дыма. Фигурами, если быть точным, ансамблями, композициями на мглистом тимпане. Проведи рукой и – пуф – как и не было.

Встают пышным туманом очертания возлюбленных. Темное каре и записочки на уроках французского, пышная грива золотых волос, высокий бюст и горечь отказа, которого не получал. Поднимаются широкие бедра и глубокий голос с хрипотцой, ссоры и примирения, путешествия тоже. Вздымается, сплетается из мглистых перьев лик с темными глубокими глазами, которые могли бы быть моими, были моими – одними на двоих – и разлетается перьями. А вот тихо, как русалка из пены, рождается светловолосая миниатюрная тень, сотканная из вздохов, смотрит на меня печально и растворяется сама в себе. Я докуриваю эту крепкую сигарету воспоминаний и взмахами руки разгоняю клочья дыма. Белый становится серым, серый – голубым, смешивается с воздухом и исчезает.

Я оглядываюсь вокруг и вижу море в горбиках островов, мудрое седое солнце и вздернутые брови кучевых облаков. Мир улыбается мне, и я неловко расплываюсь в ответной улыбке. На душе ясно до следующей сигареты ностальгии.

​​Медитация о безграничности

Это забавно, смешно, это очень трогательно. Я помню, как шел по заснеженной Покровке на встречу к клиенту под Монеточку. Помню, как красил потолок на новой даче с мамочкой и Санькой. Тоже под Монеточку. А еще переходил границу Казахстана у КПП «Бугристый» и метель лезла под воротник пальто. Помню, как лизин нежный, немного детский голос заливал мне щеки слезами в уединении на пинангской кухне. Как я слушал новый альбом на пхукетских забитых дорогах. Как забывал о жжении в ягодицах, когда гнал мотоцикл 600-й километр через Тайскую границу к Малайзии.

Это было, было. А теперь я увидел ее живьем вместе с такими же, как я. С теми, кто ненавидит войну, кто скучает по Родине, кто не сдается, у кого болит душа и совесть. Эх, со всеми нами, со всеми вами. Кто уехал, кто остался.

Спасибо тебе, Лиза, твои песни это теперь тоже немножко мой дом в этой цыганской, разъездной, непредсказуемой жизни русского эмигранта. Спасибо тебе Белград, что здесь я не чувствую себя таким чужим. Спасибо за цветущие липы, за длинные закаты, за лепнину особняков, за «русских братьев».

Нет войне, друзья.

Медитация о холостяках

В путешествиях я знакомлюсь с людьми. Сегодня вот с Мозусом, дядькой 58 лет из Испании, мото-туристом. Он едет 30 дней из 90 от Иберийского полуострова по южной оконечности Европы до Турции, потом на север до Швеции и назад домой через Францию.

У него были разные хобби: лодки, садовничество, вино. Из всего он сделал бизнес и устал от него, продав долю партнерам. У него есть бабки. У него отличный BMW Tur/Enduro 1200. А еще он убежденный холостяк и говорит, что это особая профессия. Когда тебе за 50, искать женщин, ну, не то чтобы сложнее. Но требует больше сноровки, делится крепкий дядька с седоватой бородкой, который выглядит максимум на 45.

Впрочем, весь этот пост написан ради одной шутки. По-моему удачной. Когда я родился, говорит Мозус, и мама спросила у доктора, кто у нее — мальчик или девочка — врач ответил: «У вас холостяк». С тех пор он верен своему холостяцкому гендеру.

Почему-то перед сильной грозой мне всегда хочется плакать. Смена давления очень странно действует на мой мозг.

Акации в рыжих кудрях, платаны с нежным витилиго, воркование голубей, салатовые полуулыбки на изумрудных липах, тихое пение тополей. Я лежу в парке, небо натерто бронзовеющим солнцем до серебристого блеска. Белые стрелы чаек несут на оперенье закат: от одного берега Дуная к другому. Тут недалеко, всего-то полтора десятка километров. Собаки, дети у памятника тутошнему вельможе разыгрывают исторические сценки. Одна девочка падает и, притворно умирая, протягивает другой черно-желтый картонный флаг. Мальчик в шлеме и с рукой на перевязи снимает эту самодеятельность на планшет. Мое сердце сладко и с перебоями отстукивает медленный блюз, в животе томительно ноет, я лежу на лавке, которая еще хранит мой запах, и удивительно, пронзительно, непозволительно счастлив.