From this moment on this meditation train will contain an English based car. I did this so that the pearls of my wisdom and eloquence would not be lost to my foreign friends, who are becoming more numerous. I would be grateful for your subscription and friendly participation in the project. But now straight to the point.
Meditation on a Strangeness Greater than in Paradise
For the second day, I wake up a happy man. For the second day, I rise on my Penang. For the second day, I resist not my fate. A curious thing, this acceptance; it arrives unheralded, from where least expected. If you listen closely, it seems you can hear a soft click, such is the change when it arrives. Like inserting a USB correctly on the first try. Click! Like parking in one fluid motion. Whoosh! Like finding that elusive word that’s been dodging you all day. Bam!
It happened so simply, as do all important things in life. After a journey to Langkawi and then Kuala Lumpur, I returned home. Heading to Penang, I arrived home, imagine that. With a smile, I greeted the endless repairs at the bus station. With a wave, I welcomed the avenue of ancient Lagerstroemias on Campbell Street. Everything was so familiar: the hills, the turns, the billboards, the little churches and temples, the potholes of Kelawei Street, and the long traffic lights on Tanjung Tokong Road.
For the second morning, my spirit is seized by the premonition of something good. The azure, washed to whiteness, floods the room, and the golden sunbeams hiss and crackle on the hot concrete of the streets, on the walls of surrounding high-rises. Today, I went for a run, and it felt like stepping into a memory of myself thirty years ago.
Vladikavkaz, with the Caucasian ridges twinkling in the distance, the sky so blue you want to take a sip, the vines on the apartment trellises swollen with green bunches. And ahead, only good things. Holidays. Stevenson. Grandma's pies. Grandpa's chess. Aunt Lily drawing maps of imaginary lands on poster paper. On neighbor Larisa's old player, a record about Captain Vrungel plays. And in the evenings, the bulbous Soviet TV shows “The Adventures of the Gendarmes” and the elusive Fantômas.
My treasure then was a penknife shaped like a shoe, a magnifying glass for burning ants, a set of inserts, an old wallet, a few toy soldiers, old Soviet rubles, Kinder egg shells, rubber dinosaurs from the same. Now, in my travels, I also have a treasure trove that moves with me. Compact enough to fit in a backpack: a speaker, laptop, portable desk lamp, a set of pens in a case, shockproof desk clock, a small painting of the Red Square on a stretcher, a coffee brewing kit, a flashlight, a couple of sturdy notebooks, vitamins, a tablecloth, a bedding set, a blanket that's cold on one side and warm on the other. A few t-shirts, shorts, a pair of pants, a hoodie, sandals, and sneakers. That's about it.
And wherever I go, these things, like magic beans, transform an unfamiliar place into home. And always with me here are the boundless sky, the inexhaustible sun, the immense sea, and an eternal summer that knows no end.
Meditation on a Strangeness Greater than in Paradise
For the second day, I wake up a happy man. For the second day, I rise on my Penang. For the second day, I resist not my fate. A curious thing, this acceptance; it arrives unheralded, from where least expected. If you listen closely, it seems you can hear a soft click, such is the change when it arrives. Like inserting a USB correctly on the first try. Click! Like parking in one fluid motion. Whoosh! Like finding that elusive word that’s been dodging you all day. Bam!
It happened so simply, as do all important things in life. After a journey to Langkawi and then Kuala Lumpur, I returned home. Heading to Penang, I arrived home, imagine that. With a smile, I greeted the endless repairs at the bus station. With a wave, I welcomed the avenue of ancient Lagerstroemias on Campbell Street. Everything was so familiar: the hills, the turns, the billboards, the little churches and temples, the potholes of Kelawei Street, and the long traffic lights on Tanjung Tokong Road.
For the second morning, my spirit is seized by the premonition of something good. The azure, washed to whiteness, floods the room, and the golden sunbeams hiss and crackle on the hot concrete of the streets, on the walls of surrounding high-rises. Today, I went for a run, and it felt like stepping into a memory of myself thirty years ago.
Vladikavkaz, with the Caucasian ridges twinkling in the distance, the sky so blue you want to take a sip, the vines on the apartment trellises swollen with green bunches. And ahead, only good things. Holidays. Stevenson. Grandma's pies. Grandpa's chess. Aunt Lily drawing maps of imaginary lands on poster paper. On neighbor Larisa's old player, a record about Captain Vrungel plays. And in the evenings, the bulbous Soviet TV shows “The Adventures of the Gendarmes” and the elusive Fantômas.
My treasure then was a penknife shaped like a shoe, a magnifying glass for burning ants, a set of inserts, an old wallet, a few toy soldiers, old Soviet rubles, Kinder egg shells, rubber dinosaurs from the same. Now, in my travels, I also have a treasure trove that moves with me. Compact enough to fit in a backpack: a speaker, laptop, portable desk lamp, a set of pens in a case, shockproof desk clock, a small painting of the Red Square on a stretcher, a coffee brewing kit, a flashlight, a couple of sturdy notebooks, vitamins, a tablecloth, a bedding set, a blanket that's cold on one side and warm on the other. A few t-shirts, shorts, a pair of pants, a hoodie, sandals, and sneakers. That's about it.
And wherever I go, these things, like magic beans, transform an unfamiliar place into home. And always with me here are the boundless sky, the inexhaustible sun, the immense sea, and an eternal summer that knows no end.
❤3
Медитация о запретном плоде
Возвращаюсь из Куала Лумпура. В ушах тяжелый рок, на спине тяжелый рюкзак. Последний переход в метро и автостанция. Тут ко мне подплывает девушка в майке «Гринпис». Щас начнется, думаю.
Но вместо спасения белых медведей она начинает:
– У тебя есть девушка? Жена?
– Нннет, – отвечаю в недоумении. И думаю, что это нахрен происходит. Меня кадрят что ли?
– Хорошо. Ты откуда?
– Из России.
– Ааа! Из России, обожаю Путина, поддерживаю вас в войне с Украиной.
– Но я не …, – она перебивает, не дает сказать, что я Путина как раз ненавижу.
– Да-да, и Израиль нужно уничтожить, а Иерусалим отдать Палестине, – тут у меня окончательно выкатываются зенки. Ну это такой ноугоу, что дальше некуда. Снова порываюсь встать на эскалатор.
Надо сказать, что все это время ее лицо скрыто маской, а тело не разобрать под безразмерной майкой.
– На вот, напиши свой инстаграм, – сует мне в руки телефон, я набираю. И прощаюсь.
Уже в автобусе открываю инсту, смотрю сториз, а там прям арабская красавица. Пока внутренний либерал брызжет слюной, похотливый самец тихо так подсказывает:
– Ну а чеб нет?
В общем, усилием воли аккаунт я удалил. Но проклятие-то плоти, оно все время с нами, не зря ж у нас, мужчин, до сих пор напоминанием из глотки выпирает кусок запретного яблока.
- - -
Meditation on the Forbidden Fruit
Returning from Kuala Lumpur, with heavy rock in my ears and a heavy backpack on my shoulders. The last stretch in the metro and then the bus station. That's when a girl in a Greenpeace shirt drifts towards me. Here we go, I think.
But instead of talking about saving polar bears, she starts:
"Do you have a girlfriend? A wife?"
"No," I reply, bewildered. And I wonder, what the heck is happening. Am I being hit on?
"Good. Where are you from?"
"Russia."
"Ah! From Russia, I love Putin, I support you in the war with Ukraine."
"But I don't..." She cuts me off, not letting me say that I actually hate Putin.
"Yes, yes, and Israel should be destroyed, Jerusalem given to Palestine," at this point, my eyes are bulging. This is a no-go zone, too far even for me. I try to escape to the escalator again.
It's worth to say that all this time her face is hidden by a mask, her body concealed under an oversized shirt.
"Here, write your Instagram," she hands me her phone, I type it in automatically. And bid farewell.
On the bus, I open Instagram, check her stories, and there she is, a stunning Arabian beauty. While my inner liberal is foaming at the mouth, a lascivious male voice whispers:
"Why not?"
In the end, it took all my willpower to delete her account. But the curse of the flesh, it's always with us, isn't it? A reminder of the forbidden apple still protrudes from our throats, a lasting token of men's ancient transgression.
Возвращаюсь из Куала Лумпура. В ушах тяжелый рок, на спине тяжелый рюкзак. Последний переход в метро и автостанция. Тут ко мне подплывает девушка в майке «Гринпис». Щас начнется, думаю.
Но вместо спасения белых медведей она начинает:
– У тебя есть девушка? Жена?
– Нннет, – отвечаю в недоумении. И думаю, что это нахрен происходит. Меня кадрят что ли?
– Хорошо. Ты откуда?
– Из России.
– Ааа! Из России, обожаю Путина, поддерживаю вас в войне с Украиной.
– Но я не …, – она перебивает, не дает сказать, что я Путина как раз ненавижу.
– Да-да, и Израиль нужно уничтожить, а Иерусалим отдать Палестине, – тут у меня окончательно выкатываются зенки. Ну это такой ноугоу, что дальше некуда. Снова порываюсь встать на эскалатор.
Надо сказать, что все это время ее лицо скрыто маской, а тело не разобрать под безразмерной майкой.
– На вот, напиши свой инстаграм, – сует мне в руки телефон, я набираю. И прощаюсь.
Уже в автобусе открываю инсту, смотрю сториз, а там прям арабская красавица. Пока внутренний либерал брызжет слюной, похотливый самец тихо так подсказывает:
– Ну а чеб нет?
В общем, усилием воли аккаунт я удалил. Но проклятие-то плоти, оно все время с нами, не зря ж у нас, мужчин, до сих пор напоминанием из глотки выпирает кусок запретного яблока.
- - -
Meditation on the Forbidden Fruit
Returning from Kuala Lumpur, with heavy rock in my ears and a heavy backpack on my shoulders. The last stretch in the metro and then the bus station. That's when a girl in a Greenpeace shirt drifts towards me. Here we go, I think.
But instead of talking about saving polar bears, she starts:
"Do you have a girlfriend? A wife?"
"No," I reply, bewildered. And I wonder, what the heck is happening. Am I being hit on?
"Good. Where are you from?"
"Russia."
"Ah! From Russia, I love Putin, I support you in the war with Ukraine."
"But I don't..." She cuts me off, not letting me say that I actually hate Putin.
"Yes, yes, and Israel should be destroyed, Jerusalem given to Palestine," at this point, my eyes are bulging. This is a no-go zone, too far even for me. I try to escape to the escalator again.
It's worth to say that all this time her face is hidden by a mask, her body concealed under an oversized shirt.
"Here, write your Instagram," she hands me her phone, I type it in automatically. And bid farewell.
On the bus, I open Instagram, check her stories, and there she is, a stunning Arabian beauty. While my inner liberal is foaming at the mouth, a lascivious male voice whispers:
"Why not?"
In the end, it took all my willpower to delete her account. But the curse of the flesh, it's always with us, isn't it? A reminder of the forbidden apple still protrudes from our throats, a lasting token of men's ancient transgression.
❤8
Медитация о голубке и дереве Бодхи
У меня есть любимое место у моря. Не пляж, а так, маленькая площадь с разборной кафе-палаткой у самой воды. Налево тянется парапет, направо каменная насыпь из битого кирпича и осколков бетона. Посередине стоит раскидистое дерево Бодхи, под ним — столики с мужичками. Тут сидят и что-то свое, дедовское, часами обсуждают пожилые китайцы. Индийцы пьют пиво из банок, малайцы удят с берега рыбу. Сплошная идиллия, особенно если взять стакан ледяного чая и неторопливо потягивать его через трубочку.
Время здесь никуда не торопится. Оно лежит в ветвях старого дерева Бодхи, иначе — священной фиги, резвится солнечными зайчиками, шелестит ветерком и тихо бормочет прибоем. Вот и этим воскресным утром я приехал сюда за глотком покоя и умиротворения. Я улегся на парапет; дерево Бодхи недавно проредили, отсекли старые ветки, поэтому на площади было жарковато. Я лег на спину, подсунув под голову рюкзак, и уставился на медленную вереницу облаков. Их белые тонкие волокна свободно скользили по небесному шелку, вышивая по его лазури прихотливые сюжеты. Вот покорный вол влечет груженую телегу. Вон дракон вытягивает шею в погоне за кроликом. А совсем у горизонта растянулась процессия призрачных парусов: фрегатов, шхун, шлюпов, барок, каравелл, линкоров, легких яхт и грузных ботов.
Вдруг в листве что-то зашелестело. Это разом приземлилась на ветки стайка голубей. Они сели рядком и начали вертеть головами, наклоняя их набок: то на правую, то на левую сторону, точно ждали от мира ответа на свой незаданный вопрос. А? М? Ну что? Внезапно налетел ветерок, качнул ветку и голубки ройком вспорхнули и, описав дугу, унеслись к карнизу отеля напротив. Все, кроме одной. Она бросилась было вниз, чтобы лечь на крыло, да так и осталось, пригвожденная к дереву. Коготок зацепился, видимо, за трещину в ветке и голубка бессильно повисла вниз головой.
Она начала трепыхаться, дергаться маленьким телом из стороны в сторону, бить крыльями — все, лишь бы высвободиться поскорее. Тут откуда ни возьмись налетела стая ворон, граем огласившая священное дерево. Они кружили, норовя подобраться поближе к несчастной птице и предвкушая скорый обед. А голубка в конец обессилила и неподвижно застыла, как серая, не скатившаяся слеза. Кольцо ворон становилось все теснее, и я приподнялся на локтях, чтобы лучше разглядеть сцену. Одна часть меня говорила, что нужно немедленно взлететь по стволу и освободить несчастное существо. Другая, рациональная часть, отговаривала, мол, рухнешь, поломаешься, страховка закончилась и перед поездкой не стоит рисковать.
Авантюрная, гуманистичная часть стала брать верх и уже готовилась соскочить на землю, чтоб ринуться к дереву. Тут я заметил, что мужички с площади тоже не теряли времени даром, они тщательно изучали положение голубки, словно геополитический расклад, и решали, как лучше ей помочь. Один старичок потащил спрятанное в ветвях удило от разборной удочки, метра под три длинной. Что ж, подумал я, возможно это спасет положение. Пока деловитые дядьки судили да рядили, а я собирался с духом, голубка вдруг слегка взмахнула крыльями, качнулась, подталкиваемая ветром, и легко взмыла в воздух.
Капитуляция перед обстоятельствами, окончание бессмысленной борьбы, осознание собственного бессилия спасло ее. А возможно еще то, что дерево Бодхи считается священным и иногда по собственной воле творит чудеса.
У меня есть любимое место у моря. Не пляж, а так, маленькая площадь с разборной кафе-палаткой у самой воды. Налево тянется парапет, направо каменная насыпь из битого кирпича и осколков бетона. Посередине стоит раскидистое дерево Бодхи, под ним — столики с мужичками. Тут сидят и что-то свое, дедовское, часами обсуждают пожилые китайцы. Индийцы пьют пиво из банок, малайцы удят с берега рыбу. Сплошная идиллия, особенно если взять стакан ледяного чая и неторопливо потягивать его через трубочку.
Время здесь никуда не торопится. Оно лежит в ветвях старого дерева Бодхи, иначе — священной фиги, резвится солнечными зайчиками, шелестит ветерком и тихо бормочет прибоем. Вот и этим воскресным утром я приехал сюда за глотком покоя и умиротворения. Я улегся на парапет; дерево Бодхи недавно проредили, отсекли старые ветки, поэтому на площади было жарковато. Я лег на спину, подсунув под голову рюкзак, и уставился на медленную вереницу облаков. Их белые тонкие волокна свободно скользили по небесному шелку, вышивая по его лазури прихотливые сюжеты. Вот покорный вол влечет груженую телегу. Вон дракон вытягивает шею в погоне за кроликом. А совсем у горизонта растянулась процессия призрачных парусов: фрегатов, шхун, шлюпов, барок, каравелл, линкоров, легких яхт и грузных ботов.
Вдруг в листве что-то зашелестело. Это разом приземлилась на ветки стайка голубей. Они сели рядком и начали вертеть головами, наклоняя их набок: то на правую, то на левую сторону, точно ждали от мира ответа на свой незаданный вопрос. А? М? Ну что? Внезапно налетел ветерок, качнул ветку и голубки ройком вспорхнули и, описав дугу, унеслись к карнизу отеля напротив. Все, кроме одной. Она бросилась было вниз, чтобы лечь на крыло, да так и осталось, пригвожденная к дереву. Коготок зацепился, видимо, за трещину в ветке и голубка бессильно повисла вниз головой.
Она начала трепыхаться, дергаться маленьким телом из стороны в сторону, бить крыльями — все, лишь бы высвободиться поскорее. Тут откуда ни возьмись налетела стая ворон, граем огласившая священное дерево. Они кружили, норовя подобраться поближе к несчастной птице и предвкушая скорый обед. А голубка в конец обессилила и неподвижно застыла, как серая, не скатившаяся слеза. Кольцо ворон становилось все теснее, и я приподнялся на локтях, чтобы лучше разглядеть сцену. Одна часть меня говорила, что нужно немедленно взлететь по стволу и освободить несчастное существо. Другая, рациональная часть, отговаривала, мол, рухнешь, поломаешься, страховка закончилась и перед поездкой не стоит рисковать.
Авантюрная, гуманистичная часть стала брать верх и уже готовилась соскочить на землю, чтоб ринуться к дереву. Тут я заметил, что мужички с площади тоже не теряли времени даром, они тщательно изучали положение голубки, словно геополитический расклад, и решали, как лучше ей помочь. Один старичок потащил спрятанное в ветвях удило от разборной удочки, метра под три длинной. Что ж, подумал я, возможно это спасет положение. Пока деловитые дядьки судили да рядили, а я собирался с духом, голубка вдруг слегка взмахнула крыльями, качнулась, подталкиваемая ветром, и легко взмыла в воздух.
Капитуляция перед обстоятельствами, окончание бессмысленной борьбы, осознание собственного бессилия спасло ее. А возможно еще то, что дерево Бодхи считается священным и иногда по собственной воле творит чудеса.
❤1
Meditation on a Dove and the Bodhi Tree
In a corner of the world, where the sea whispers its secrets, there lies my cherished haven. Not a beach, per se, but a quaint area, graced by a makeshift café-tent, mere steps from the lapping waves. To the left, a parapet stretches, while to the right, a mosaic of broken bricks and concrete fragments forms a rugged embankment. At the heart of this scene stands a majestic Bodhi tree, beneath whose shade sit tables frequented by locals. Elderly Chinese gentlemen gather here, deeply engrossed in their age-old discussions, timeless and profound. Indians savor their canned beer, while Malays fish from the shore, a tapestry of tranquility. Especially when one sips iced tea through a straw, the world seems to slow its pace, humming a leisurely tune.
Time here dallies, cradled in the ancient arms of the Bodhi, also known as the sacred fig. It frolics in sun-dappled shadows, rustles in the gentle breeze, and murmurs with the rhythm of the tides. On this particular Sunday morning, I sought solace in this sanctuary. Lying on the parapet, I found respite under the sparser canopy of the recently pruned Bodhi. With a backpack for a pillow, I gazed at the sky, where clouds wove intricate tales across the azure canvas. A humble ox pulled a laden cart, a dragon chased a rabbit, and near the horizon, a procession of ghost sails – frigates, schooners, sloops, barques, caravels, battleships, yachts, and bulky boats – floated by.
Suddenly, a rustle in the leaves. A flock of doves descended, perching in a row, their heads tilting curiously, as if pondering an unasked question. A gust of wind swayed the branch, and the doves took flight, save for one. Trapped by a claw caught in a crevice, she dangled helplessly, upside down. She flapped and writhed, desperate to free herself. A murder of crows, drawn by the commotion, encircled the sacred tree, eyeing their potential feast. The dove, now exhausted, hung motionless, a tear not yet fallen, grey and forlorn. The crows drew nearer, and I, torn between impulse and reason, prepared to leap to her aid.
As I debated, the local men, too, were not idle. They scrutinized the dove's plight as if it were a matter of geopolitics, strategizing her rescue. An elder retrieved a makeshift fishing rod, hidden among the branches. Perhaps, I thought, this could be the solution. While they deliberated, and I mustered courage, the dove fluttered her wings once again, was nudged by the wind, and soared gracefully into the sky. Her surrender to circumstance, the end of a futile struggle, and acceptance of her powerlessness over the situation had set her free.
Or perhaps it was the Bodhi tree, revered and sacred, performing a miracle at its own will.
In a corner of the world, where the sea whispers its secrets, there lies my cherished haven. Not a beach, per se, but a quaint area, graced by a makeshift café-tent, mere steps from the lapping waves. To the left, a parapet stretches, while to the right, a mosaic of broken bricks and concrete fragments forms a rugged embankment. At the heart of this scene stands a majestic Bodhi tree, beneath whose shade sit tables frequented by locals. Elderly Chinese gentlemen gather here, deeply engrossed in their age-old discussions, timeless and profound. Indians savor their canned beer, while Malays fish from the shore, a tapestry of tranquility. Especially when one sips iced tea through a straw, the world seems to slow its pace, humming a leisurely tune.
Time here dallies, cradled in the ancient arms of the Bodhi, also known as the sacred fig. It frolics in sun-dappled shadows, rustles in the gentle breeze, and murmurs with the rhythm of the tides. On this particular Sunday morning, I sought solace in this sanctuary. Lying on the parapet, I found respite under the sparser canopy of the recently pruned Bodhi. With a backpack for a pillow, I gazed at the sky, where clouds wove intricate tales across the azure canvas. A humble ox pulled a laden cart, a dragon chased a rabbit, and near the horizon, a procession of ghost sails – frigates, schooners, sloops, barques, caravels, battleships, yachts, and bulky boats – floated by.
Suddenly, a rustle in the leaves. A flock of doves descended, perching in a row, their heads tilting curiously, as if pondering an unasked question. A gust of wind swayed the branch, and the doves took flight, save for one. Trapped by a claw caught in a crevice, she dangled helplessly, upside down. She flapped and writhed, desperate to free herself. A murder of crows, drawn by the commotion, encircled the sacred tree, eyeing their potential feast. The dove, now exhausted, hung motionless, a tear not yet fallen, grey and forlorn. The crows drew nearer, and I, torn between impulse and reason, prepared to leap to her aid.
As I debated, the local men, too, were not idle. They scrutinized the dove's plight as if it were a matter of geopolitics, strategizing her rescue. An elder retrieved a makeshift fishing rod, hidden among the branches. Perhaps, I thought, this could be the solution. While they deliberated, and I mustered courage, the dove fluttered her wings once again, was nudged by the wind, and soared gracefully into the sky. Her surrender to circumstance, the end of a futile struggle, and acceptance of her powerlessness over the situation had set her free.
Or perhaps it was the Bodhi tree, revered and sacred, performing a miracle at its own will.
❤1
Медитация о неудержимости
Я человек привычки. Дайте мне какое-то дело, и я буду делать его пока меня не стошнит. Потом протру за собой и продолжу снова. Полгода назад я купил маленький мотоцикл, 110 кубиков, золотой и изящный, как японский идол. А еще простой, как пять рублей. Он хорош тем, что даже если половина деталей выйдет из строя, их легко можно сделать из кокосовой скорлупы. И преспокойно ехать дальше.
Мне говорили – на дальние расстояния на нем не поездишь. Я думал, примерялся и поехал в Куала Лумпур. 330 км в одну сторону, 350 в другую. И доехал, и кайфанул от усилий. Каждые 80 км надо заправляться, потому что бак – 2,6 литра. Постоянно привязан к заправкам, а еще жопа превращается в дольмен. Это такие древние надгробия неолитической культуры, напоминающие столы, абсолютно плоские. Добавьте максимум 85 км по обочине скоростного хайвея. Да еще ночь, ливень и фуры, едва тянущие зады через горный хребет. Красота!
Приехал и захотел еще. Теперь поехал в Террингану. Заменил масло, купил канистру на 10 л и приторочил сзади рюкзак. Четвертая скорость, полет нормальный. Самый смак был переваливать через центральный горный хребет. Извилистая, что моя судьба, дорога, слоны, выходящие из кустов высушить на себе корку из рыжей грязи. Орлы, вздутый асфальт, спуски по г-образной, лежащей под отвесным взглядом окрестных холмов. Террасы, маленькие кафе. И чем дальше я ехал, тем сильнее падала к ногам позолота вестернизации.
И вот Террингану. Пицца для теста, город, раскатанный плоско-плоско, весь в помидоринах и маслинах домов. Ноздреватый, в рытвинах каналов, прожариваемый с одного бока солнцем, с другого – морем. Я приехал, зашел домой, а затем побежал. Еще семерочку на своих двоих. Местные смотрели на меня, как на диковину. Завывали птицы, гремел намаз, на западе отходило фиолетовым солнце. И вот я дома. И чего я хочу? Хочу снова в путь. Хочу еще!
Я человек привычки. Дайте мне какое-то дело, и я буду делать его пока меня не стошнит. Потом протру за собой и продолжу снова. Полгода назад я купил маленький мотоцикл, 110 кубиков, золотой и изящный, как японский идол. А еще простой, как пять рублей. Он хорош тем, что даже если половина деталей выйдет из строя, их легко можно сделать из кокосовой скорлупы. И преспокойно ехать дальше.
Мне говорили – на дальние расстояния на нем не поездишь. Я думал, примерялся и поехал в Куала Лумпур. 330 км в одну сторону, 350 в другую. И доехал, и кайфанул от усилий. Каждые 80 км надо заправляться, потому что бак – 2,6 литра. Постоянно привязан к заправкам, а еще жопа превращается в дольмен. Это такие древние надгробия неолитической культуры, напоминающие столы, абсолютно плоские. Добавьте максимум 85 км по обочине скоростного хайвея. Да еще ночь, ливень и фуры, едва тянущие зады через горный хребет. Красота!
Приехал и захотел еще. Теперь поехал в Террингану. Заменил масло, купил канистру на 10 л и приторочил сзади рюкзак. Четвертая скорость, полет нормальный. Самый смак был переваливать через центральный горный хребет. Извилистая, что моя судьба, дорога, слоны, выходящие из кустов высушить на себе корку из рыжей грязи. Орлы, вздутый асфальт, спуски по г-образной, лежащей под отвесным взглядом окрестных холмов. Террасы, маленькие кафе. И чем дальше я ехал, тем сильнее падала к ногам позолота вестернизации.
И вот Террингану. Пицца для теста, город, раскатанный плоско-плоско, весь в помидоринах и маслинах домов. Ноздреватый, в рытвинах каналов, прожариваемый с одного бока солнцем, с другого – морем. Я приехал, зашел домой, а затем побежал. Еще семерочку на своих двоих. Местные смотрели на меня, как на диковину. Завывали птицы, гремел намаз, на западе отходило фиолетовым солнце. И вот я дома. И чего я хочу? Хочу снова в путь. Хочу еще!
🔥7
Meditation on the Unrestrainable
I am a creature of habit. Give me a task, and I'll toil at it until nausea sets in. Then, I'll wipe the slate clean and resume. Half a year ago, I acquired a tiny motorcycle, 110cc, golden and delicate as a Japanese idol, yet as simple as a five-ruble note. Its charm lies in the fact that even if half its parts were to fail, they could easily be fashioned from coconut husk. And on one could serenely journey forth.
I was told – it's not for long distances. I pondered, measured, and set off for Kuala Lumpur. 330 km one way, 350 the other. And I made it, reveling in the effort. Every 80 km necessitated a fuel stop, given its 2.6-liter tank. Forever tethered to petrol stations, with my rear transformed into a dolmen – ancient neolithic tombstones, table-like, utterly flat. Add to this a maximum speed of 85 km/h on the highway's shoulder. Plus, a night, a downpour, and trucks barely dragging their butts over the mountain ridge. A sight to behold!
Arrived, and yearned for more. Next, I ventured to Terengganu. Oil change, a 10-liter jerry can bought, and a backpack strapped to the rear. Fourth gear, cruising smoothly. The highlight was crossing the central mountain range. A road as winding as my fate, elephants emerging from the bushes to dry off their mud-caked skin, eagles, bulging asphalt, descents by a G-shaped curve under the steep gaze of surrounding hills. Terraces, tiny cafés. And the further I rode, the more the glittering dress of westernization slid down.
And then, Terengganu. Pizza dough, a city flattened out, all in tomatoes and olives of homes. Pocked, in the grooves of canals, seared on one side by the sun, roasted on the other by the sea. I arrived, entered a home, then ran. Another seven kilometers on my own two feet. Locals gazed at me as if I were a curiosity. Birds howled, prayers thundered, to the west the sun retreated in violet. And here I am, at home. And what do I desire? To set off again. I crave for more!
I am a creature of habit. Give me a task, and I'll toil at it until nausea sets in. Then, I'll wipe the slate clean and resume. Half a year ago, I acquired a tiny motorcycle, 110cc, golden and delicate as a Japanese idol, yet as simple as a five-ruble note. Its charm lies in the fact that even if half its parts were to fail, they could easily be fashioned from coconut husk. And on one could serenely journey forth.
I was told – it's not for long distances. I pondered, measured, and set off for Kuala Lumpur. 330 km one way, 350 the other. And I made it, reveling in the effort. Every 80 km necessitated a fuel stop, given its 2.6-liter tank. Forever tethered to petrol stations, with my rear transformed into a dolmen – ancient neolithic tombstones, table-like, utterly flat. Add to this a maximum speed of 85 km/h on the highway's shoulder. Plus, a night, a downpour, and trucks barely dragging their butts over the mountain ridge. A sight to behold!
Arrived, and yearned for more. Next, I ventured to Terengganu. Oil change, a 10-liter jerry can bought, and a backpack strapped to the rear. Fourth gear, cruising smoothly. The highlight was crossing the central mountain range. A road as winding as my fate, elephants emerging from the bushes to dry off their mud-caked skin, eagles, bulging asphalt, descents by a G-shaped curve under the steep gaze of surrounding hills. Terraces, tiny cafés. And the further I rode, the more the glittering dress of westernization slid down.
And then, Terengganu. Pizza dough, a city flattened out, all in tomatoes and olives of homes. Pocked, in the grooves of canals, seared on one side by the sun, roasted on the other by the sea. I arrived, entered a home, then ran. Another seven kilometers on my own two feet. Locals gazed at me as if I were a curiosity. Birds howled, prayers thundered, to the west the sun retreated in violet. And here I am, at home. And what do I desire? To set off again. I crave for more!
Медитация о познании греха
Пятый раз пересматриваю «Сопрано» и только сейчас начал понимать, в чем трагичность героя Тони. Он единственный из всех итальянских братков способен осознать, что творит зло. И это медленно отравляет его: чем сильнее осознание, тем ближе он к концу. Он как Гавриила Иволгин (у Достоевского), проклят знанием своего греха, он вкусил от древа познания, в отличие от всех этих Полли, Сильвио и даже Крисси.
А сопереживаю ему, потому что часто также чувствую себя запертым в шкафу своей личности. Наедине со своими недостатками, страхами, прошлым, со своими грехами, которые не знают искупления. И могут быть только прощены. Иногда я встаю на колени и прошу о прощении, и оно даруется мне. Раз за разом, несмотря на бремя моей натуры, на бесконечный бунт против себя и божественного миропорядка.
Мне очень жаль, что Тони так и не нашел сил простить себя и обратиться за отпущением к богу. Ведь, как сказано, блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное.
До чего ж все-таки гениальный сериал.
Пятый раз пересматриваю «Сопрано» и только сейчас начал понимать, в чем трагичность героя Тони. Он единственный из всех итальянских братков способен осознать, что творит зло. И это медленно отравляет его: чем сильнее осознание, тем ближе он к концу. Он как Гавриила Иволгин (у Достоевского), проклят знанием своего греха, он вкусил от древа познания, в отличие от всех этих Полли, Сильвио и даже Крисси.
А сопереживаю ему, потому что часто также чувствую себя запертым в шкафу своей личности. Наедине со своими недостатками, страхами, прошлым, со своими грехами, которые не знают искупления. И могут быть только прощены. Иногда я встаю на колени и прошу о прощении, и оно даруется мне. Раз за разом, несмотря на бремя моей натуры, на бесконечный бунт против себя и божественного миропорядка.
Мне очень жаль, что Тони так и не нашел сил простить себя и обратиться за отпущением к богу. Ведь, как сказано, блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное.
До чего ж все-таки гениальный сериал.
❤2
Медитация ко дню всех влюбленных
Дело было в сентябре 2021-го, кажется, года. Тем осенним днем я влюбился в артистку цирка и сделал это самым удивительным из всех способов. Но давайте по порядку. В том сентябре мне не терпелось смотаться из Москвы хотя бы на выходные. И очень кстати какой-то канал в Телеге подкинул инфу о Выксе. Фестиваль в Выксе славился (и, кажется, еще славится) экстравагантностью, фольклорным вайбом и близостью к Выксинскому металлургическому комбинату. В том смысле, что организовала его жена бессменного директора завода, любительница изящных искусств. Фестиваль был раскидист, его активности раскидали по всей Выксе, перемешав с коробками пятиэтажек и кубиками эркерных коттеджиков. По-своему красивый, крепко сбитый город помнил Шухова и сталинские пятилетки.
Впрочем, коренные жители не разделяли восторгов гостей фестиваля и доброй памятью не отличались. Они как будто пресытились всеми этими инсталляциями, муралами и внезапными перформансами. Помнится, мы сидели в городской маршрутной буханке. И перед тем, как высадить нас у здания ДК, переделанного в фотогалерею, водила с хохотком обозвал нас космонавтами. И он был недалек от истины. В последний день мы приземлились в автобусном депо, которое приспособили под цирковую арену. Поливал мелкий дождик, люди столпились у входа. И понеслась. Визжали тормозами трюкачи-гонщики, под бетон заплесневелых сводов гаража вкатывались автобусы, которые несли бабушек со ртами, распахнутыми в народных запевах. Тут и там кружились на полу брейк-дансеры, из теней выскакивали клоуны. Мы шли дальше, вращая головами в поисках новых чудес.
Ждать долго не пришлось. Под потолком внезапно вспыхнуло и пронеслось что-то вроде кометы. Прекрасная, спаянная из ртути и хрома, взвилась над землей воздушная гимнастка. Она то появлялась, то исчезала, вовсе и не нуждаясь в спотлайте софитов, который выхватывал ее то здесь, то там. Гимнастка вспыхивала и сияла сама собой. И было непонятно, то ли это ее глаза мечут искры, то ли стремительные движения высекают пламя из самого воздуха. Потом снова понеслись раззявленные в песнях ансамбли. Опять до боли рвали тормоза лихачи-гонщики. Драматургия спектакля разворачивалась все стремительнее, пока не оборвалась в последнем действии. Помню, литое тело артистки изображало то ли печаль, то ли отчаяние. Вдруг дива из-под потолка полоснула по мне взглядом, сорвала с головы платок и изящным, рассчитанным жестом послала его мне прямо в руки. Я воровато огляделся, неужто правда? Неужели мне? Я сжал платок в ладони и жадно затолкал его поглубже в карман. Спектакль отжил и отблестел, и мы с подругами побрели собираться в номер.
Позднее, уже почти ночью я глотал холодный воздух у Большого выксинского пруда, чтобы остудить голову. Найти артистку не составило труда — ее имя было крупно выведено на афише Упсальского цирка. Мадемуазель N, имя-то какое, сценическое, звучное, захватывающее, как сальто через голову. Уж не помню, как я нашел ее в Сети, это вышло довольно просто. Я написал, она ответила и завязался разговор. Она жила в Питере, я в Москве: в общем, ничего, кажется, не складывалась в реальности. Но в фантазии, в сердце! Там все уже случилось, там все замирало от восторга, и потом так сладко, любовью и красотой, пах платок, что мне хотелось продлить этот вечер, эту ночь. И ходить, и так и эдак засыпать красавицу-гимнастку словами, вздохами, обожанием. Представьте, одно крохотное мгновение, несколько секунд смогли вместить целую романтическую связь. Нам даже касаться друг друга не пришлось. Достаточно было платка, наэлектризованного чувством. В памяти моей он до сих пор летит, летит, летит, слегка вращаясь и вздрагивая. А я все еще не верю себе и своим чувствам. Неужто было?
День тот прошел, я подаюсь в моряки в Таиланде, а N выступает в Париже. Но воспоминание о том платке и о том горячечном чувстве живет до сих пор. А платок покоится на дне какой-то клетчатой сумки у мамы на даче. Ах, любви вам, дорогие мои и особенно тебе, дорогая N.
Дело было в сентябре 2021-го, кажется, года. Тем осенним днем я влюбился в артистку цирка и сделал это самым удивительным из всех способов. Но давайте по порядку. В том сентябре мне не терпелось смотаться из Москвы хотя бы на выходные. И очень кстати какой-то канал в Телеге подкинул инфу о Выксе. Фестиваль в Выксе славился (и, кажется, еще славится) экстравагантностью, фольклорным вайбом и близостью к Выксинскому металлургическому комбинату. В том смысле, что организовала его жена бессменного директора завода, любительница изящных искусств. Фестиваль был раскидист, его активности раскидали по всей Выксе, перемешав с коробками пятиэтажек и кубиками эркерных коттеджиков. По-своему красивый, крепко сбитый город помнил Шухова и сталинские пятилетки.
Впрочем, коренные жители не разделяли восторгов гостей фестиваля и доброй памятью не отличались. Они как будто пресытились всеми этими инсталляциями, муралами и внезапными перформансами. Помнится, мы сидели в городской маршрутной буханке. И перед тем, как высадить нас у здания ДК, переделанного в фотогалерею, водила с хохотком обозвал нас космонавтами. И он был недалек от истины. В последний день мы приземлились в автобусном депо, которое приспособили под цирковую арену. Поливал мелкий дождик, люди столпились у входа. И понеслась. Визжали тормозами трюкачи-гонщики, под бетон заплесневелых сводов гаража вкатывались автобусы, которые несли бабушек со ртами, распахнутыми в народных запевах. Тут и там кружились на полу брейк-дансеры, из теней выскакивали клоуны. Мы шли дальше, вращая головами в поисках новых чудес.
Ждать долго не пришлось. Под потолком внезапно вспыхнуло и пронеслось что-то вроде кометы. Прекрасная, спаянная из ртути и хрома, взвилась над землей воздушная гимнастка. Она то появлялась, то исчезала, вовсе и не нуждаясь в спотлайте софитов, который выхватывал ее то здесь, то там. Гимнастка вспыхивала и сияла сама собой. И было непонятно, то ли это ее глаза мечут искры, то ли стремительные движения высекают пламя из самого воздуха. Потом снова понеслись раззявленные в песнях ансамбли. Опять до боли рвали тормоза лихачи-гонщики. Драматургия спектакля разворачивалась все стремительнее, пока не оборвалась в последнем действии. Помню, литое тело артистки изображало то ли печаль, то ли отчаяние. Вдруг дива из-под потолка полоснула по мне взглядом, сорвала с головы платок и изящным, рассчитанным жестом послала его мне прямо в руки. Я воровато огляделся, неужто правда? Неужели мне? Я сжал платок в ладони и жадно затолкал его поглубже в карман. Спектакль отжил и отблестел, и мы с подругами побрели собираться в номер.
Позднее, уже почти ночью я глотал холодный воздух у Большого выксинского пруда, чтобы остудить голову. Найти артистку не составило труда — ее имя было крупно выведено на афише Упсальского цирка. Мадемуазель N, имя-то какое, сценическое, звучное, захватывающее, как сальто через голову. Уж не помню, как я нашел ее в Сети, это вышло довольно просто. Я написал, она ответила и завязался разговор. Она жила в Питере, я в Москве: в общем, ничего, кажется, не складывалась в реальности. Но в фантазии, в сердце! Там все уже случилось, там все замирало от восторга, и потом так сладко, любовью и красотой, пах платок, что мне хотелось продлить этот вечер, эту ночь. И ходить, и так и эдак засыпать красавицу-гимнастку словами, вздохами, обожанием. Представьте, одно крохотное мгновение, несколько секунд смогли вместить целую романтическую связь. Нам даже касаться друг друга не пришлось. Достаточно было платка, наэлектризованного чувством. В памяти моей он до сих пор летит, летит, летит, слегка вращаясь и вздрагивая. А я все еще не верю себе и своим чувствам. Неужто было?
День тот прошел, я подаюсь в моряки в Таиланде, а N выступает в Париже. Но воспоминание о том платке и о том горячечном чувстве живет до сих пор. А платок покоится на дне какой-то клетчатой сумки у мамы на даче. Ах, любви вам, дорогие мои и особенно тебе, дорогая N.
❤9
Медитация о прощении
Вот Путин и его шайка убили Навального. Не важно, что они скажут и какие небылицы покажут по телевизору. Запрятав такого смелого и последовательного человека за Полярный круг, они уже сделали половину дела, подготовили почву для преступления. В полярной ночи следов убийства днем с огнем теперь не сыскать. Так что не будем верить лжецам, заточившим тело Алексея Навального, но не сумевшим сломить его дух.
Я слышал и слышу голоса (к которым и сам иногда малодушно присоединяюсь), они твердят — зря он вернулся, зря пошел на верную смерть, глупо, недальновидно. Знаете, что я понял, пытаясь унять холод в животе, поднявшийся от новости о гибели Навального? Что ничего более христианского, чем этот шаг, и вообразить нельзя. Это был подвиг, самый настоящий, самый чистый и честный подвиг, подвиг не только политический. Это был подвиг духовный, человека истинно верующего: в Бога, в Россию, в будущее.
И пока у власти беснуются язычники, боготворящие ослепительное сияние денег и золотого тельца, Алексей засветил для всех нас лучину веры. И многие, я так точно, зажгли от нее маленькую свечку, чтобы нести ее через тьму наступающего тоталитаризма и сквозь все невзгоды эмиграции. Пусть огонек этой свечки мал, но он тепл. И нас таких, со свечой за пазухой, сотни тысяч. Хотите зажечь свою? Тогда послушайте речи Навального о Боге, произнесенные в суде. Он не унывал, не сдавался до последнего, как может только настоящий верующий. За день до смерти он шутил, зная, что после прямой линии с судом его ждет ледяное ШИЗО. Улыбка играла на его похудевшем, изможденном лице. Ведь что такое полярный холод по сравнению с теплом веры?
Ее истинное свидетельство — это улыбка, тихая и безропотная. Не стылая серьезность смерти, которой так боится и которой так бежит Путин: в бункеры, во дворцы, на столы косметологов. Смех, шутка, ободрение другим, когда сам стоишь на пороге гибели. Вот настоящая примета. Ведь для истинного христианина, которым был Алексей Навальный, смерти не существует. Он не был святым, но был честен, прям и смел, когда другие предпочли умолкнуть. И подвиг его мы не забудем, как и его слова. Теперь он соединился с Богом, теперь, я верю, он счастлив.
Мне хочется проклинать, мне хочется желать смерти его убийцам. Чувства захватывают меня, но лучше, чем молить Бога о мести, я помолюсь о душе Алексея, чтобы она нашла место, уготованное ей в Чертогах божьих. И попрошу Господа о смирении и о том, чтоб я смог простить врагам своим. Ибо сказано в Нагорной проповеди:
«Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных»
(Матф.5:43–45)
Давайте молиться в этот тяжелый час вместе, и молитвы наши обязательно будут услышаны.
А вот тут посмотрите: https://www.youtube.com/watch?app=desktop&v=HCn0WpF2ZAw
Вот Путин и его шайка убили Навального. Не важно, что они скажут и какие небылицы покажут по телевизору. Запрятав такого смелого и последовательного человека за Полярный круг, они уже сделали половину дела, подготовили почву для преступления. В полярной ночи следов убийства днем с огнем теперь не сыскать. Так что не будем верить лжецам, заточившим тело Алексея Навального, но не сумевшим сломить его дух.
Я слышал и слышу голоса (к которым и сам иногда малодушно присоединяюсь), они твердят — зря он вернулся, зря пошел на верную смерть, глупо, недальновидно. Знаете, что я понял, пытаясь унять холод в животе, поднявшийся от новости о гибели Навального? Что ничего более христианского, чем этот шаг, и вообразить нельзя. Это был подвиг, самый настоящий, самый чистый и честный подвиг, подвиг не только политический. Это был подвиг духовный, человека истинно верующего: в Бога, в Россию, в будущее.
И пока у власти беснуются язычники, боготворящие ослепительное сияние денег и золотого тельца, Алексей засветил для всех нас лучину веры. И многие, я так точно, зажгли от нее маленькую свечку, чтобы нести ее через тьму наступающего тоталитаризма и сквозь все невзгоды эмиграции. Пусть огонек этой свечки мал, но он тепл. И нас таких, со свечой за пазухой, сотни тысяч. Хотите зажечь свою? Тогда послушайте речи Навального о Боге, произнесенные в суде. Он не унывал, не сдавался до последнего, как может только настоящий верующий. За день до смерти он шутил, зная, что после прямой линии с судом его ждет ледяное ШИЗО. Улыбка играла на его похудевшем, изможденном лице. Ведь что такое полярный холод по сравнению с теплом веры?
Ее истинное свидетельство — это улыбка, тихая и безропотная. Не стылая серьезность смерти, которой так боится и которой так бежит Путин: в бункеры, во дворцы, на столы косметологов. Смех, шутка, ободрение другим, когда сам стоишь на пороге гибели. Вот настоящая примета. Ведь для истинного христианина, которым был Алексей Навальный, смерти не существует. Он не был святым, но был честен, прям и смел, когда другие предпочли умолкнуть. И подвиг его мы не забудем, как и его слова. Теперь он соединился с Богом, теперь, я верю, он счастлив.
Мне хочется проклинать, мне хочется желать смерти его убийцам. Чувства захватывают меня, но лучше, чем молить Бога о мести, я помолюсь о душе Алексея, чтобы она нашла место, уготованное ей в Чертогах божьих. И попрошу Господа о смирении и о том, чтоб я смог простить врагам своим. Ибо сказано в Нагорной проповеди:
«Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных»
(Матф.5:43–45)
Давайте молиться в этот тяжелый час вместе, и молитвы наши обязательно будут услышаны.
А вот тут посмотрите: https://www.youtube.com/watch?app=desktop&v=HCn0WpF2ZAw
YouTube
Навальный о Боге
...о Боге, о жизни, о себе в Богу, об удовлетворении... и о правде.
💔17
Meditation on Forgiveness
Here are Putin and his gang, having killed Navalny. It doesn't matter what they say or the fabrications they broadcast on television. By hiding such a brave and consistent man beyond the Arctic Circle, they've already completed half the task, laying the groundwork for their crime. In the polar night, traces of the murder are now as hard to find as a needle in a haystack. So, let's not believe the liars who imprisoned Alexei Navalny's body but failed to break his spirit.
I've heard, and sometimes weakly joined, voices claiming — he shouldn't have returned, shouldn't have walked into certain death, it was foolish, shortsighted. You know what I've realized, trying to calm the chill in my stomach upon hearing of Navalny's demise? That nothing could be more Christian than his decision. It was a true act of valor, pure and honest, not just politically but spiritually, by someone who truly believed: in God, in Russia, in the future.
While the pagans in power worship the dazzling allure of money and the golden calf, Alexei lit a torch of faith for us all. And many, including myself, have lit a small candle from it to carry through the darkness of encroaching totalitarianism and the hardships of emigration. The flame of this candle might be small, but it is warm. And there are hundreds of thousands of us, with a candle carefully saved under the cloth of social roles. Want to light your own? Then listen to Navalny's speeches about God, delivered in court. He did not despair, did not give up until the end, as only a true believer can. The day before his death, he joked, knowing that after his speeches in court, a freezing punishment cell awaited him. A smile played on his gaunt, exhausted face. For what is the polar cold compared to the warmth of faith?
Its true testament is that smile, quiet and uncomplaining. Not the cold seriousness of death, which Putin so fears and flees to bunkers, palaces, and cosmetic surgery tables. Laughter, jokes, encouragement to others when facing one's own demise. This is the true sign. For a true Christian like Alexey Navalny, death does not exist. He wasn't a saint, but he was honest, straightforward, and brave when others chose silence. And we will not forget his deed, nor his words. Now he has joined with God, now, I believe, he is happy.
I feel like cursing, wishing death upon his killers. Emotions overwhelm me, but instead of praying for vengeance, I will pray for Alexei's soul, that it may find its place in the Heavenly Mansions. And I will ask the Lord for humility and the ability to forgive my enemies. For it is said in the Sermon on the Mount:
"You have heard that it was said, 'Love your neighbor and hate your enemy.' But I tell you, love your enemies and pray for those who persecute you, that you may be children of your Father in heaven. He causes his sun to rise on the evil and the good and sends rain on the righteous and the unrighteous"
(Matthew 5:43–45)
Let's pray together in this difficult time, and our prayers will surely be heard.
Here are Putin and his gang, having killed Navalny. It doesn't matter what they say or the fabrications they broadcast on television. By hiding such a brave and consistent man beyond the Arctic Circle, they've already completed half the task, laying the groundwork for their crime. In the polar night, traces of the murder are now as hard to find as a needle in a haystack. So, let's not believe the liars who imprisoned Alexei Navalny's body but failed to break his spirit.
I've heard, and sometimes weakly joined, voices claiming — he shouldn't have returned, shouldn't have walked into certain death, it was foolish, shortsighted. You know what I've realized, trying to calm the chill in my stomach upon hearing of Navalny's demise? That nothing could be more Christian than his decision. It was a true act of valor, pure and honest, not just politically but spiritually, by someone who truly believed: in God, in Russia, in the future.
While the pagans in power worship the dazzling allure of money and the golden calf, Alexei lit a torch of faith for us all. And many, including myself, have lit a small candle from it to carry through the darkness of encroaching totalitarianism and the hardships of emigration. The flame of this candle might be small, but it is warm. And there are hundreds of thousands of us, with a candle carefully saved under the cloth of social roles. Want to light your own? Then listen to Navalny's speeches about God, delivered in court. He did not despair, did not give up until the end, as only a true believer can. The day before his death, he joked, knowing that after his speeches in court, a freezing punishment cell awaited him. A smile played on his gaunt, exhausted face. For what is the polar cold compared to the warmth of faith?
Its true testament is that smile, quiet and uncomplaining. Not the cold seriousness of death, which Putin so fears and flees to bunkers, palaces, and cosmetic surgery tables. Laughter, jokes, encouragement to others when facing one's own demise. This is the true sign. For a true Christian like Alexey Navalny, death does not exist. He wasn't a saint, but he was honest, straightforward, and brave when others chose silence. And we will not forget his deed, nor his words. Now he has joined with God, now, I believe, he is happy.
I feel like cursing, wishing death upon his killers. Emotions overwhelm me, but instead of praying for vengeance, I will pray for Alexei's soul, that it may find its place in the Heavenly Mansions. And I will ask the Lord for humility and the ability to forgive my enemies. For it is said in the Sermon on the Mount:
"You have heard that it was said, 'Love your neighbor and hate your enemy.' But I tell you, love your enemies and pray for those who persecute you, that you may be children of your Father in heaven. He causes his sun to rise on the evil and the good and sends rain on the righteous and the unrighteous"
(Matthew 5:43–45)
Let's pray together in this difficult time, and our prayers will surely be heard.
Медитация о псах и лампочках
Сколько нужно псов, чтобы заменить лампочку? Ни одного, конечно, она им до лампочки.
Нет, правда, какой прок от света тому, кто живет чутьем. Вот так и у меня: бегаю по острову дворнягой среди всей это иллюминации, обнюхиваю углы, брызгаю слюной и роюсь в помойках, а люди лучатся почем зря для кого-то другого.
У нас с Бали не то что стилистические, у нас расхождения психофизиологического толка. Впрочем, и в мусульманской Малайзии псы не очень-то на своем месте. Остается бежать дальше, держа нос по ветру. Бау-уау-уау, друзья, как говорят британские бульдоги. Или просто гав, как принято у нас в России.
Сколько нужно псов, чтобы заменить лампочку? Ни одного, конечно, она им до лампочки.
Нет, правда, какой прок от света тому, кто живет чутьем. Вот так и у меня: бегаю по острову дворнягой среди всей это иллюминации, обнюхиваю углы, брызгаю слюной и роюсь в помойках, а люди лучатся почем зря для кого-то другого.
У нас с Бали не то что стилистические, у нас расхождения психофизиологического толка. Впрочем, и в мусульманской Малайзии псы не очень-то на своем месте. Остается бежать дальше, держа нос по ветру. Бау-уау-уау, друзья, как говорят британские бульдоги. Или просто гав, как принято у нас в России.
❤2
Медитация о мотивах и результатах
Я все еще пытаюсь свыкнуться с опытом, который произвел над собой не так давно. Я, видите ли, решил прочитать свой текст настоящей аудитории. Это был творческий кружок в Чангу, и поперся я туда только чтобы блеснуть чешуей, как говорят блатные, перед девчонкой. Решил свое ранимое, болезненное творчество распустить наподобие перьев. А это, знаете ли, дурная идея, нечестная.
Кроме одной красивой поэтессы и грузинского пианиста (тоже красивого) ничего стоящего на сцене не происходило. Тем сильнее я волновался о своем собственном выходе. Уже забыта была девушка, без числа опрокинуто чашечек пуэра – а тревога все никак не отступала. В общем, я по-гусарски заломил свою растревоженную совесть и пошел читать.
Утром я проснулся от дикого чувства стыда, как если б кого-то обманул, и всем вокруг это стало известно. Совесть за ночь распрямилась, да так, что щелкнула по самому сердцу. Дескать, ты на кой пишешь? Чтоб затаскивать в постель хорошеньких женщин? Или от того, что иначе никак? От того, что это твое сочинительство, как болезнь, которая царапает душу словами? Ты для бога это делаешь, для людей? На черта вообще?
А ответа нет. Просто делаю и все тут и зачем-то раздуваю из всей этой внутренней свистопляски историю. В общем, я решил, что хоть мотив был так себе, дрянь мотивчик, сам текст от него хуже не стал. Потому вот вам видео, где я читаю новеллу «Моряк и святая», которая войдет в цикл «Пять историй о любви, случившейся у воды».
Я все еще пытаюсь свыкнуться с опытом, который произвел над собой не так давно. Я, видите ли, решил прочитать свой текст настоящей аудитории. Это был творческий кружок в Чангу, и поперся я туда только чтобы блеснуть чешуей, как говорят блатные, перед девчонкой. Решил свое ранимое, болезненное творчество распустить наподобие перьев. А это, знаете ли, дурная идея, нечестная.
Кроме одной красивой поэтессы и грузинского пианиста (тоже красивого) ничего стоящего на сцене не происходило. Тем сильнее я волновался о своем собственном выходе. Уже забыта была девушка, без числа опрокинуто чашечек пуэра – а тревога все никак не отступала. В общем, я по-гусарски заломил свою растревоженную совесть и пошел читать.
Утром я проснулся от дикого чувства стыда, как если б кого-то обманул, и всем вокруг это стало известно. Совесть за ночь распрямилась, да так, что щелкнула по самому сердцу. Дескать, ты на кой пишешь? Чтоб затаскивать в постель хорошеньких женщин? Или от того, что иначе никак? От того, что это твое сочинительство, как болезнь, которая царапает душу словами? Ты для бога это делаешь, для людей? На черта вообще?
А ответа нет. Просто делаю и все тут и зачем-то раздуваю из всей этой внутренней свистопляски историю. В общем, я решил, что хоть мотив был так себе, дрянь мотивчик, сам текст от него хуже не стал. Потому вот вам видео, где я читаю новеллу «Моряк и святая», которая войдет в цикл «Пять историй о любви, случившейся у воды».
❤4
Крымский блюз
Часть 1.
Эта история случилась в давние, а может и в совсем не бывшие времена. Крым тогда был совершенно украинским, поезда до Симферополя ходили с Курского вокзала, а лета были жаркими и долгожданными. Мы с Аней, тогда моей женой, решили поехать на нудистский пляж, затерянный где-то между мысом Фиолент и мечтами о беззаботной жизни. О нем рассказала Катя, наша знакомая, частый гость означенного пляжа.
Мы продвигались ощупью. Сначала на поезде до Симферополя, где сняли комнату совершенно без окон. И чудное черешнево-полынное солнце Крыма вставало там за стенами слепой комнаты вовсе без нашего ведома. Но внутренние часы отчетливо протрубили подъем, мы наощупь собрались, почистили зубы и натянули обувь. И вот, нагруженные двумя рюкзаками, мы с утра пораньше вылезли из пещеры Али-Бабы в толчею узких, избитых пыльным ветром улиц. Двух-трехэтажные домики пестрели дешевыми рекламами ломбардов, сим-карт, закусочных; неслись, повизгивая клаксонами, поддержанные иномарки. А где-то вдали, за невидимым горизонтом ждало приключение.
На площади с автобусами, где раньше был Макдональдс, зазывалы наперебой и без умолку выкрикивали имена курортных городков: С-А-К-И, А-Л-У-П-К-А, А-Л-У-Ш-Т-А. Сколько б раз я потом не оказывался на этом пяточке, всегда глупо хихикал: уж очень неприлично звучали эти названия. Совсем немузыкально, но от этого не менее привлекательно. И вот мы уже заталкиваем рюкзаки в багажное отделение и усаживаемся в видавший виды, вышедший на пенсию автобус SCANIA. Он гулко охает, пожевывая деснами-дверьми, которые закрываются не с первого раза. И вот мы едем в Севастополь: город-герой, город-крепость, город Толстого, город с белыми, ломаными улицами и аллеей платанов.
По дороге мелькают скалы, дома, домишки, города, поселки. В некоторых мы останавливаемся, и я покупаю пирожки с картошкой в промасленной бумаге. Плачущие жиром, начиненные кисловатым от лежания и жары пюре. И мы едем дальше, я жую, запиваю тесто «Живчиком», Аня спит, откинувшись подбородком к окну. Есть что-то уютное в этой дороге, в анином доверчивом сне, в прокисших пирожках, в Айрис Мердок в мягком переплете, в бабулях на остановках, в степной сепии окрестных скал и долин. Мы вкатываемся на севастопольский автовокзал уже после полудня. Тени набухли черным, асфальт раскалился, акации поглядывают на нас широко распахнутыми зелеными ресницами.
— Пятый километр, вы не знаете, как попасть на пятый километр? — это мы расспрашиваем народ на автовокзале. Кто-то отмахивается, кто-то тычет пальцем в остановку. На остановке женщина со строгим ртом и в серой юбке бескомпромиссно поднимает руку: «Вам на троллейбус, 20-й номер». Жарко, рюкзак врезается в плечи и ломит спину. Набегающие толпы пассажиров то и дело штурмуют маршрутки «Богдан», начиненные людьми слишком щедро. Наконец показывается 20-й, двусоставный, с гармошкой посередине. Мы втискиваемся, облегчённо сбрасываем рюкзаки на площадке и, опершись бедрами о перильца, измученно-довольно улыбаемся друг другу. Всучиваем сколько-то гривен даме-кондуктору с воинственным лицом и крепкими плечами, едем. Смотрим свысока на ж/д вокзал, карабкаемся по тяжелому подъему все выше, выше, поднимаемся над заливом с пришвартованными подлодками, затем катим вниз: улица Ушакова, площадь Нахимова, дальше, дальше, мимо стадиона, вон из города по асфальтовому шоссе, разрезанному посередине тополиными посадками.
Часть 1.
Эта история случилась в давние, а может и в совсем не бывшие времена. Крым тогда был совершенно украинским, поезда до Симферополя ходили с Курского вокзала, а лета были жаркими и долгожданными. Мы с Аней, тогда моей женой, решили поехать на нудистский пляж, затерянный где-то между мысом Фиолент и мечтами о беззаботной жизни. О нем рассказала Катя, наша знакомая, частый гость означенного пляжа.
Мы продвигались ощупью. Сначала на поезде до Симферополя, где сняли комнату совершенно без окон. И чудное черешнево-полынное солнце Крыма вставало там за стенами слепой комнаты вовсе без нашего ведома. Но внутренние часы отчетливо протрубили подъем, мы наощупь собрались, почистили зубы и натянули обувь. И вот, нагруженные двумя рюкзаками, мы с утра пораньше вылезли из пещеры Али-Бабы в толчею узких, избитых пыльным ветром улиц. Двух-трехэтажные домики пестрели дешевыми рекламами ломбардов, сим-карт, закусочных; неслись, повизгивая клаксонами, поддержанные иномарки. А где-то вдали, за невидимым горизонтом ждало приключение.
На площади с автобусами, где раньше был Макдональдс, зазывалы наперебой и без умолку выкрикивали имена курортных городков: С-А-К-И, А-Л-У-П-К-А, А-Л-У-Ш-Т-А. Сколько б раз я потом не оказывался на этом пяточке, всегда глупо хихикал: уж очень неприлично звучали эти названия. Совсем немузыкально, но от этого не менее привлекательно. И вот мы уже заталкиваем рюкзаки в багажное отделение и усаживаемся в видавший виды, вышедший на пенсию автобус SCANIA. Он гулко охает, пожевывая деснами-дверьми, которые закрываются не с первого раза. И вот мы едем в Севастополь: город-герой, город-крепость, город Толстого, город с белыми, ломаными улицами и аллеей платанов.
По дороге мелькают скалы, дома, домишки, города, поселки. В некоторых мы останавливаемся, и я покупаю пирожки с картошкой в промасленной бумаге. Плачущие жиром, начиненные кисловатым от лежания и жары пюре. И мы едем дальше, я жую, запиваю тесто «Живчиком», Аня спит, откинувшись подбородком к окну. Есть что-то уютное в этой дороге, в анином доверчивом сне, в прокисших пирожках, в Айрис Мердок в мягком переплете, в бабулях на остановках, в степной сепии окрестных скал и долин. Мы вкатываемся на севастопольский автовокзал уже после полудня. Тени набухли черным, асфальт раскалился, акации поглядывают на нас широко распахнутыми зелеными ресницами.
— Пятый километр, вы не знаете, как попасть на пятый километр? — это мы расспрашиваем народ на автовокзале. Кто-то отмахивается, кто-то тычет пальцем в остановку. На остановке женщина со строгим ртом и в серой юбке бескомпромиссно поднимает руку: «Вам на троллейбус, 20-й номер». Жарко, рюкзак врезается в плечи и ломит спину. Набегающие толпы пассажиров то и дело штурмуют маршрутки «Богдан», начиненные людьми слишком щедро. Наконец показывается 20-й, двусоставный, с гармошкой посередине. Мы втискиваемся, облегчённо сбрасываем рюкзаки на площадке и, опершись бедрами о перильца, измученно-довольно улыбаемся друг другу. Всучиваем сколько-то гривен даме-кондуктору с воинственным лицом и крепкими плечами, едем. Смотрим свысока на ж/д вокзал, карабкаемся по тяжелому подъему все выше, выше, поднимаемся над заливом с пришвартованными подлодками, затем катим вниз: улица Ушакова, площадь Нахимова, дальше, дальше, мимо стадиона, вон из города по асфальтовому шоссе, разрезанному посередине тополиными посадками.
❤6
Часть 2.
И вот он, Пятый километр, пропахший жареным мясом, пирожками, истоптанный людьми, утыканный остановками, обсиженный рейсовыми загородными автобусами, как мухами. Мы забираемся на продуктовый рынок, я принимаю деловитый вид, мол, надо запастись провизией на несколько недель и оставляю Аню с книжкой где-то под опустевшим рыночным навесом. А сам замираю от восторга. Вот же оно, приключение. Рынок кипит, поставленный на огонь еще рано утром, но все еще переполненный. Сыры, сухофрукты, что за помидоры, мед, не помидоры! Мясистые, красные, розовые, сливовидные. Мед густой, мед мягкий, как масло, мед пьянящий, мед жужжащий, как пчела. А дальше, дальше — фрукты. Среди них, жемчугами, сияют персики. Боже, что это за персики. Розовые, золотые, красные, фиолетовые, снова красные. Меня хватает за рукав дядька небольшого роста. Татарин с прожаренным лицом в складках морщин, но еще, кажется, молодой.
— Бери, друг, персики. Не персики, а сокровища. Я зову их Бахчипарижские! Я сорта, как слезы, всю жизнь собирал. Купил участок под Бахчисараем, высадил, вскармливал, как грудных детей. Это третий урожай. Самый сладкий! Самый видный! Бери, не пожалеешь.
Я беру! Беру и таких, и эдаких. И, забегая вперед, мы не жалеем. Точнее жалеем, что не взяли еще. Аня в теньке слегка разомлела, утомилась от ожидания и слегка раздражена от голода. Мы меняемся местами, теперь она идет размяться и поглазеть на сокровища Пятого километра. В общем, загружаемся в автобус «Пятерку» мы уже часа в четыре. Какого-то дядьку в белой кепке-восьмиклинке и со сверканием фиксы на левом клыке просим сказать, когда будет мыс Фиолент. Он ухмыляется, заставляя фиксу ярче сверкать, и кивает. Мы едем, я задремываю, автобус делает петлю, разворачиваемся, и вот остановка — «Мыс Фиолент».
Мы осматриваемся. Трехэтажный магазин, степь — в одну сторону, обрывистый берег и море, море, море — в другую. Мы идем мимо помойки, из которой коровы воруют и жуют пластик. Любуемся обрывом, находим ступени и идем, идем, идем. Мимо костров и костерков, пьяных панков, укуренных хиппи, мимо пузатых туристов с надувными матрасами, мимо полян и полянок в оливковых рощицах. Мы иногда останавливаемся, чтобы обсудить указания, которые дала Катя. Иногда кажется, что мы потерялись, и тогда мы ругаемся. Аня дуется, я злобно пыхчу. Иногда мы смеемся, когда узнаем ориентиры, описанные в смске. Вот мы минуем «верблюда», начерченный углем или разбрызганный баллончиком, рисунок на одиноко лежащем камне. Дальше — дикий пляж, территория индейцев.
Мы пробираемся тропами, лезем, спускаемся, поскальзываемся на сыпучке и наконец выходим к склонам, на которых светятся редкие соты пологих площадок. Мы занимаем одну, с камнем в пузырях и полостях, забрызганном свечным стеарином. Степной дубок упрямо топорщит жесткую гриву над площадкой четыре метра на три. Мы разбиваем там палатку, глядя на солнце, которое щурится на нас в ответ порыжевшими закатными лучами. День почти догорел, внизу, сбегая склоном к морю, стоят скалы все в тенистых пещерках и удобных площадках. Место — лучше не придумаешь.
И вот он, Пятый километр, пропахший жареным мясом, пирожками, истоптанный людьми, утыканный остановками, обсиженный рейсовыми загородными автобусами, как мухами. Мы забираемся на продуктовый рынок, я принимаю деловитый вид, мол, надо запастись провизией на несколько недель и оставляю Аню с книжкой где-то под опустевшим рыночным навесом. А сам замираю от восторга. Вот же оно, приключение. Рынок кипит, поставленный на огонь еще рано утром, но все еще переполненный. Сыры, сухофрукты, что за помидоры, мед, не помидоры! Мясистые, красные, розовые, сливовидные. Мед густой, мед мягкий, как масло, мед пьянящий, мед жужжащий, как пчела. А дальше, дальше — фрукты. Среди них, жемчугами, сияют персики. Боже, что это за персики. Розовые, золотые, красные, фиолетовые, снова красные. Меня хватает за рукав дядька небольшого роста. Татарин с прожаренным лицом в складках морщин, но еще, кажется, молодой.
— Бери, друг, персики. Не персики, а сокровища. Я зову их Бахчипарижские! Я сорта, как слезы, всю жизнь собирал. Купил участок под Бахчисараем, высадил, вскармливал, как грудных детей. Это третий урожай. Самый сладкий! Самый видный! Бери, не пожалеешь.
Я беру! Беру и таких, и эдаких. И, забегая вперед, мы не жалеем. Точнее жалеем, что не взяли еще. Аня в теньке слегка разомлела, утомилась от ожидания и слегка раздражена от голода. Мы меняемся местами, теперь она идет размяться и поглазеть на сокровища Пятого километра. В общем, загружаемся в автобус «Пятерку» мы уже часа в четыре. Какого-то дядьку в белой кепке-восьмиклинке и со сверканием фиксы на левом клыке просим сказать, когда будет мыс Фиолент. Он ухмыляется, заставляя фиксу ярче сверкать, и кивает. Мы едем, я задремываю, автобус делает петлю, разворачиваемся, и вот остановка — «Мыс Фиолент».
Мы осматриваемся. Трехэтажный магазин, степь — в одну сторону, обрывистый берег и море, море, море — в другую. Мы идем мимо помойки, из которой коровы воруют и жуют пластик. Любуемся обрывом, находим ступени и идем, идем, идем. Мимо костров и костерков, пьяных панков, укуренных хиппи, мимо пузатых туристов с надувными матрасами, мимо полян и полянок в оливковых рощицах. Мы иногда останавливаемся, чтобы обсудить указания, которые дала Катя. Иногда кажется, что мы потерялись, и тогда мы ругаемся. Аня дуется, я злобно пыхчу. Иногда мы смеемся, когда узнаем ориентиры, описанные в смске. Вот мы минуем «верблюда», начерченный углем или разбрызганный баллончиком, рисунок на одиноко лежащем камне. Дальше — дикий пляж, территория индейцев.
Мы пробираемся тропами, лезем, спускаемся, поскальзываемся на сыпучке и наконец выходим к склонам, на которых светятся редкие соты пологих площадок. Мы занимаем одну, с камнем в пузырях и полостях, забрызганном свечным стеарином. Степной дубок упрямо топорщит жесткую гриву над площадкой четыре метра на три. Мы разбиваем там палатку, глядя на солнце, которое щурится на нас в ответ порыжевшими закатными лучами. День почти догорел, внизу, сбегая склоном к морю, стоят скалы все в тенистых пещерках и удобных площадках. Место — лучше не придумаешь.
❤3
Часть 3.
Мы идем купаться уже совсем на закате. Солнце делает реверанс у горизонта и бросает в небо фиолетовыми отсветами. Вода прохладная, еще только июнь. Мы быстро ныряем со скал, оставив на берегу фонарики-маяки. Я до ужаса боюсь змей, а когда скрываюсь под водой с головой, в груди что-то тоскливо щемит. Как будто я совсем один на свете, брошенный и не найденный. Меня бьет озноб, я вылетаю на берег, выстукивая зубами морзянку: SOS, SOS. Затем из воды вылетает Аня, мы стоим, голые, укутанные в полотенца, и смотрим на черную воду, дрожащую в свете фонарей.
Назад, поскальзываясь, поднимаемся медленно. У самой палатки я повожу фонариком, и вижу разбросанные по склону зеленые и красные искры. Это горят чьи-то глаза, грудь наливается свинцом, а я, напыжившись от страха, топаю ногой. И искры тухнут, повизгивая и посвистывая в ночи, проносясь по побережью ветром из гибких, стремительных тел. Я так и не узнал, были это ласки или хорьки. Это, в общем, все равно, но мне почему-то до сих пор любопытно. Наконец мы устраиваемся на ночлег, сухие, уставшие, довольные. Перед сном я забираюсь на площадку для медитаций: ровный пяточек, где я уложил туристический коврик (он же каремат), чтоб заниматься йогой.
И тут, без всякого предупреждения, кто-то роняет на нас с неба звуки саксофона. Звуки льются водопадом, проливаются капелью, тропическим дождем, обрушиваются тремоло, визжат, вскипают пеной, стекают эхом по холмам. Золотой голос саксофона заставляет умолкнуть даже море, отбивающее где-то внизу свингующий хай-хэтом ритм. Все прекрасно в это мгновение. Я чувствую прикосновение обнаженного плеча, это Аня села рядом. Я знаю, что она улыбается. И хочется, чтобы это соло длилось и длилось. На утро мы поднимаемся на скалу, откуда пел нам саксофон. Брезентовый навес, палеты, составленные впритык друг другу, и больше ничего и никого. Разве что след костра, в котором еще играет серебром свежая зола.
Было ли это? И если было, то со мной ли? Не знаю, многое из тех лет кажется сном или фантазией. Одно знаю точно, тот саксофон до сих пор тихо играет в груди ночной степи крымский блюз.
Мы идем купаться уже совсем на закате. Солнце делает реверанс у горизонта и бросает в небо фиолетовыми отсветами. Вода прохладная, еще только июнь. Мы быстро ныряем со скал, оставив на берегу фонарики-маяки. Я до ужаса боюсь змей, а когда скрываюсь под водой с головой, в груди что-то тоскливо щемит. Как будто я совсем один на свете, брошенный и не найденный. Меня бьет озноб, я вылетаю на берег, выстукивая зубами морзянку: SOS, SOS. Затем из воды вылетает Аня, мы стоим, голые, укутанные в полотенца, и смотрим на черную воду, дрожащую в свете фонарей.
Назад, поскальзываясь, поднимаемся медленно. У самой палатки я повожу фонариком, и вижу разбросанные по склону зеленые и красные искры. Это горят чьи-то глаза, грудь наливается свинцом, а я, напыжившись от страха, топаю ногой. И искры тухнут, повизгивая и посвистывая в ночи, проносясь по побережью ветром из гибких, стремительных тел. Я так и не узнал, были это ласки или хорьки. Это, в общем, все равно, но мне почему-то до сих пор любопытно. Наконец мы устраиваемся на ночлег, сухие, уставшие, довольные. Перед сном я забираюсь на площадку для медитаций: ровный пяточек, где я уложил туристический коврик (он же каремат), чтоб заниматься йогой.
И тут, без всякого предупреждения, кто-то роняет на нас с неба звуки саксофона. Звуки льются водопадом, проливаются капелью, тропическим дождем, обрушиваются тремоло, визжат, вскипают пеной, стекают эхом по холмам. Золотой голос саксофона заставляет умолкнуть даже море, отбивающее где-то внизу свингующий хай-хэтом ритм. Все прекрасно в это мгновение. Я чувствую прикосновение обнаженного плеча, это Аня села рядом. Я знаю, что она улыбается. И хочется, чтобы это соло длилось и длилось. На утро мы поднимаемся на скалу, откуда пел нам саксофон. Брезентовый навес, палеты, составленные впритык друг другу, и больше ничего и никого. Разве что след костра, в котором еще играет серебром свежая зола.
Было ли это? И если было, то со мной ли? Не знаю, многое из тех лет кажется сном или фантазией. Одно знаю точно, тот саксофон до сих пор тихо играет в груди ночной степи крымский блюз.
❤11
Медитация о сцеплении
Я купил мотоцикл на механике. И это я вам скажу … Я раз 15 заглох на светофорах, гоняя по пробкам от салона к сервису и обратно. Смиренно, не дергаясь, доехал домой и сел за работу. Устал невыносимо.
Вечером после 10 я отправился на площадку к даосскому храму у моря. И начал с простого: трогаться, разгонять и тормозить только сцеплением. После 20 попыток вышло. Затем решил добавить газу для скорости. Вышло! Постарался бесшовно: встал и тронулся. Тоже успех. Повторил бессчетное число раз.
Но дело-то, дорогие мои, не в технике, дело в звуке, представьте себе. Разомкнутый движок делает мушиное ж-ж-ж. Когда перехожу байтин пойнт, он стучит зубами: та-та-та. Если перекрутить газ, выйдет свирепое: р-р-ра! А вот если в самый раз, то кошачье мур-р-р.
В идеале получается так: ж-ж-ж; та-та-та; мур-р-р. И наконец в кульминации чистое облегчение: эа-а-а-а-а-а. Ничего более музыкального, чем байк на механике, со мной в жизни не случалось.
Я купил мотоцикл на механике. И это я вам скажу … Я раз 15 заглох на светофорах, гоняя по пробкам от салона к сервису и обратно. Смиренно, не дергаясь, доехал домой и сел за работу. Устал невыносимо.
Вечером после 10 я отправился на площадку к даосскому храму у моря. И начал с простого: трогаться, разгонять и тормозить только сцеплением. После 20 попыток вышло. Затем решил добавить газу для скорости. Вышло! Постарался бесшовно: встал и тронулся. Тоже успех. Повторил бессчетное число раз.
Но дело-то, дорогие мои, не в технике, дело в звуке, представьте себе. Разомкнутый движок делает мушиное ж-ж-ж. Когда перехожу байтин пойнт, он стучит зубами: та-та-та. Если перекрутить газ, выйдет свирепое: р-р-ра! А вот если в самый раз, то кошачье мур-р-р.
В идеале получается так: ж-ж-ж; та-та-та; мур-р-р. И наконец в кульминации чистое облегчение: эа-а-а-а-а-а. Ничего более музыкального, чем байк на механике, со мной в жизни не случалось.
❤9
Со мною вот что происходит. Отучился на морского волка, знаю как показывать клыки и вязать боулинь. Поехал в Бангкок и был беспощадно оштрафован на 100 долларов без суда и понятых. Решил поселиться в капсульном отеле и начал различать марки плохих одеколонов с десяти метров. Завтра буду писать в баночку, чтобы медицински освидетельствоваться. А дальше Эмираты и Франция в погоне за первой работой на суперяхте. Поговаривают, что все яхтсмены уже ложатся курсом к Средиземному морю. Будет минутка, изложу подробнее, а пока излагаю себя вдоль матраса. До встречи и горячий всем аррр.
🔥12