"А. Безансон справедливо отмечал, что, если рассматривать положение Российской Империи перед первой мировой войной, можно константировать, что имела серьезные шансы урегулировать социальные противоречия, проблемы экономического развития, но не смогла решить национальный вопрос. Это обстоятельство жество ограничивалоэволюцию режима. Либеральная , деморкатическая, модернизаторская альтернатива - ключ к решению проблем социально-политического равзития - увеличила вероятность распада империи. Но Россия - уникальное государство, сумевшее в 1918-1922 гг.восстановить рухнувшую империю. Для этого потребовалось использовать насилие в беспрецентных до этого масштабах. но важным фактором успеха большевиков было не только это. Мессианская коммунистическая идеология, позволившая сместить центр политического конфликта от противостояния этносов к борьбе социальных классов, заручиться поддержкой части населения нерусских регионов, поднять ее на войну за победу нового общественного строя, открывающего дорогу к светлому будущему, сыграла немалую роль в формировании Советского Союза, в границах напоминающих Российскую Империю". Е. Гайдар "Гибель Империи"
Поль Валери:
"Война - это некая акция, благодаря коей люди, которые не знают друг друга, друг друга убивают ради славы и выгоды людей, которые знают друг друга и друг друга не убивают"
"Война - это некая акция, благодаря коей люди, которые не знают друг друга, друг друга убивают ради славы и выгоды людей, которые знают друг друга и друг друга не убивают"
«Одуренные молитвами, проповедями, воззваниями, процессиями, картинами, газетами, пушечное мясо, сотни тысяч людей - однообразно одетые, с разнообразными орудиями убийства, оставляя родителей, жен, детей, с тоской на сердце, но с напущенным молодечеством, едут туда, где они, рискуя смертью, будут совершать самое ужасное дело: убийство людей, которых они не знают и которые им ничего дурного не сделали.
И всё это не только признается проявлением высоких чувств, но люди, воздерживающиеся от таких проявлений, если они пытаются образумить людей, считаются изменниками, предателями и находятся в опасности быть обруганными и избитыми озверевшей толпой людей, не имеющих в защиту своего безумия и жестокости никакого иного орудия, кроме грубого насилия.
Всё это неестественное, лихорадочное, горячечное, безумное возбуждение, охватившее теперь праздные верхние слои русского общества, есть только признак сознания преступности совершаемого дела. Все эти наглые, лживые речи о преданности, обожании монарха, о готовности жертвовать жизнью (надо бы сказать чужой, а не своей), все эти обещания отстаивания грудью чужой земли, все эти бессмысленные благословения друг друга разными стягами и безобразными иконами, все эти молебны, все эти приготовления простынь и бинтов, ...все эти шествия, требования гимна, крики «ура», вся эта ужасная, отчаянная, не боящаяся обличения, потому что всеобщая, газетная ложь, всё это одурение и озверение, в котором находится теперь русское общество и которое передается понемногу и массам, — всё это есть только признак сознания преступности того ужасного дела, которое делается».
Лев Николаевич Толстой, «Одумайтесь!». Статья о российско-японской войне (27 января (9 февраля) 1904 — 23 августа (5 сентября) 1905). Написана 8 мая 1904 года.
Все газеты в России, куда обратился Толстой, отказались публиковать статью, но она вышла в лондонской «Таймс».
Российская пресса агрессивно возмутилась (цитата по одной из множества газет): «Граф Толстой ныне совершенно чужд России... Так пошло и подло чувствовать, думать и высказываться не может ни один Русский человек... Если он ещё живет в пределах России, то это объясняется лишь великодушием Русского Правительства...».
В России статья «Одумайтесь!» была напечатана в 1906 году отдельной брошюрой, затем в 1911-м в составе собрания сочинений Л. Н. Толстого. И брошюра, и том сочинений были конфискованы охранкой сразу после выхода из печати.
И всё это не только признается проявлением высоких чувств, но люди, воздерживающиеся от таких проявлений, если они пытаются образумить людей, считаются изменниками, предателями и находятся в опасности быть обруганными и избитыми озверевшей толпой людей, не имеющих в защиту своего безумия и жестокости никакого иного орудия, кроме грубого насилия.
Всё это неестественное, лихорадочное, горячечное, безумное возбуждение, охватившее теперь праздные верхние слои русского общества, есть только признак сознания преступности совершаемого дела. Все эти наглые, лживые речи о преданности, обожании монарха, о готовности жертвовать жизнью (надо бы сказать чужой, а не своей), все эти обещания отстаивания грудью чужой земли, все эти бессмысленные благословения друг друга разными стягами и безобразными иконами, все эти молебны, все эти приготовления простынь и бинтов, ...все эти шествия, требования гимна, крики «ура», вся эта ужасная, отчаянная, не боящаяся обличения, потому что всеобщая, газетная ложь, всё это одурение и озверение, в котором находится теперь русское общество и которое передается понемногу и массам, — всё это есть только признак сознания преступности того ужасного дела, которое делается».
Лев Николаевич Толстой, «Одумайтесь!». Статья о российско-японской войне (27 января (9 февраля) 1904 — 23 августа (5 сентября) 1905). Написана 8 мая 1904 года.
Все газеты в России, куда обратился Толстой, отказались публиковать статью, но она вышла в лондонской «Таймс».
Российская пресса агрессивно возмутилась (цитата по одной из множества газет): «Граф Толстой ныне совершенно чужд России... Так пошло и подло чувствовать, думать и высказываться не может ни один Русский человек... Если он ещё живет в пределах России, то это объясняется лишь великодушием Русского Правительства...».
В России статья «Одумайтесь!» была напечатана в 1906 году отдельной брошюрой, затем в 1911-м в составе собрания сочинений Л. Н. Толстого. И брошюра, и том сочинений были конфискованы охранкой сразу после выхода из печати.
Все беспокоятся по поводу интереса определенных структур к публикациям. Я, в таких случаях, советую обращаться к классике. Всегда останется в дураках тот, кто плохо учил историю и мало читал классиков.
В. Гаршин. Рассказ "Четыре дня"
"Сосед в этот день сделался страшнее всякого описания. Раз, когда я открыл глаза, чтобы взглянуть на него, я ужаснулся. Лица у него уже не было. Оно сползло с костей. Страшная' костяная улыбка, вечная улыбка показалась мне такой отвратительной, такой ужасной, как никогда, хотя мне случалось не раз держать черепа в руках и препарировать целые головы. Этот скелет в мундире с светлыми пуговицами привел меня в содрогание. «Это война, – подумал я,– вот ее, изображение».
"не могу не думать о нем. Неужели я бросил все милое, дорогое, шел сюда тысячеверстным походом, голодал, холодал, мучился от зноя; неужели, наконец, я л ежу теперь в этих муках – только ради того, чтобы этот несчастный перестал жить? А ведь разве я сделал что-нибудь, полезное для военных целей, кроме этого убийства?
Убийство, убийца… И кто же? Я!"
В. Гаршин. Рассказ "Четыре дня"
"Сосед в этот день сделался страшнее всякого описания. Раз, когда я открыл глаза, чтобы взглянуть на него, я ужаснулся. Лица у него уже не было. Оно сползло с костей. Страшная' костяная улыбка, вечная улыбка показалась мне такой отвратительной, такой ужасной, как никогда, хотя мне случалось не раз держать черепа в руках и препарировать целые головы. Этот скелет в мундире с светлыми пуговицами привел меня в содрогание. «Это война, – подумал я,– вот ее, изображение».
"не могу не думать о нем. Неужели я бросил все милое, дорогое, шел сюда тысячеверстным походом, голодал, холодал, мучился от зноя; неужели, наконец, я л ежу теперь в этих муках – только ради того, чтобы этот несчастный перестал жить? А ведь разве я сделал что-нибудь, полезное для военных целей, кроме этого убийства?
Убийство, убийца… И кто же? Я!"
И, наверное, самый антивоенный шедевр русской классической литературы.
"Красный смех" Л. Андреев
Миллион людей, собравшись в одно место и стараясь придать правильность своим действиям, убивают друг друга, и всем одинаково больно, и все одинаково несчастны – что же это такое, ведь это сумасшествие?
Это пустяки, что много людей и много умов, — у человечества один разум, и он начинает мутиться.
С детства меня учили не мучить животных, быть жалостливым; тому же учили меня все книги, какие я прочёл, и мне мучительно жаль тех, кто страдает на вашей проклятой войне. Но вот проходит время, и я начинаю привыкать ко всем этим смертям, страданиям, крови; я чувствую, что и в обыденной жизни я менее чувствителен, менее отзывчив и отвечаю только на самые сильные возбуждения, — но к самому факту войны я не могу привыкнуть, мой ум отказывается понять и объяснить то, что в основе своей безумно. Миллион людей, собравшись в одно место и стараясь придать правильность своим действиям, убивают друг друга, и всем одинаково больно, и все одинаково несчастны, — что же это такое, ведь это сумасшествие?
Леонидов и Гаршин известны своими сочинениями о войне. А вот Булгаков. Как-то забыли мы об его антивоенной прозе.
Рассказ "Красная корона"...
Через час я увидел его. Так же рысью он возвращался. А эскадрона не было. Лишь два всадника с пиками скакали по бокам, и один из них — правый — то и дело склонялся к брату, как будто что-то шептал ему. Щурясь от солнца, я глядел на странный маскарад. Уехал в серенькой фуражке, вернулся в красной. И день окончился. Стал черный щит, на нем цветной головной убор. Не было волос и не было лба. Вместо него был красный венчик с желтыми зубьями-клочьями. Всадник — брат мой, в красной лохматой короне, сидел неподвижно на взмыленной лошади, и если б не поддерживал его бережно правый, можно было бы подумать: он едет на парад. Всадник был горд в седле, но он был слеп и нем. Два красных пятна с потеками были там, где час назад светились ясные глаза... Левый всадник спешился, левой рукой схватил повод, а правой тихонько потянул Колю за руку. Тот качнулся. И голос сказал: — Эх, вольноопределяющего нашего... осколком. Санитар, зови доктора... Другой охнул и ответил: — С-с... Что ж, брат, доктора? Тут давай попа. Тогда флер черный стал гуще и все затянул, даже головной убор... Я ко всему привык. К белому нашему зданию, к сумеркам, к рыженькому коту, что трется у двери, но к его приходам я привыкнуть не могу. В первый раз еще внизу, в № 63, он вышел из стены. В красной короне. В этом не было ничего страшного. Таким его я вижу во сне. Но я прекрасно знаю: раз он в короне — значит, мертвый. И вот он говорил, шевелил губами, запекшимися кровью. Он расклеил их, свел ноги вместе, руку к короне приложил и сказал: — Брат, я не могу оставить эскадрон. И с тех пор всегда, всегда одно и то же. Приходит в гимнастерке с ремнями через плечо, с кривой шашкой и беззвучными шпорами и говорит одно и то же. Честь. Затем: — Брат, я не могу оставить эскадрон. Что он сделал со мной в первый раз! Он вспугнул всю клинику. Мое же дело было кончено. Я рассуждаю здраво: раз в венчике — убитый, а если убитый приходит и говорит — значит, я сошел с ума.
"Красный смех" Л. Андреев
Миллион людей, собравшись в одно место и стараясь придать правильность своим действиям, убивают друг друга, и всем одинаково больно, и все одинаково несчастны – что же это такое, ведь это сумасшествие?
Это пустяки, что много людей и много умов, — у человечества один разум, и он начинает мутиться.
С детства меня учили не мучить животных, быть жалостливым; тому же учили меня все книги, какие я прочёл, и мне мучительно жаль тех, кто страдает на вашей проклятой войне. Но вот проходит время, и я начинаю привыкать ко всем этим смертям, страданиям, крови; я чувствую, что и в обыденной жизни я менее чувствителен, менее отзывчив и отвечаю только на самые сильные возбуждения, — но к самому факту войны я не могу привыкнуть, мой ум отказывается понять и объяснить то, что в основе своей безумно. Миллион людей, собравшись в одно место и стараясь придать правильность своим действиям, убивают друг друга, и всем одинаково больно, и все одинаково несчастны, — что же это такое, ведь это сумасшествие?
Леонидов и Гаршин известны своими сочинениями о войне. А вот Булгаков. Как-то забыли мы об его антивоенной прозе.
Рассказ "Красная корона"...
Через час я увидел его. Так же рысью он возвращался. А эскадрона не было. Лишь два всадника с пиками скакали по бокам, и один из них — правый — то и дело склонялся к брату, как будто что-то шептал ему. Щурясь от солнца, я глядел на странный маскарад. Уехал в серенькой фуражке, вернулся в красной. И день окончился. Стал черный щит, на нем цветной головной убор. Не было волос и не было лба. Вместо него был красный венчик с желтыми зубьями-клочьями. Всадник — брат мой, в красной лохматой короне, сидел неподвижно на взмыленной лошади, и если б не поддерживал его бережно правый, можно было бы подумать: он едет на парад. Всадник был горд в седле, но он был слеп и нем. Два красных пятна с потеками были там, где час назад светились ясные глаза... Левый всадник спешился, левой рукой схватил повод, а правой тихонько потянул Колю за руку. Тот качнулся. И голос сказал: — Эх, вольноопределяющего нашего... осколком. Санитар, зови доктора... Другой охнул и ответил: — С-с... Что ж, брат, доктора? Тут давай попа. Тогда флер черный стал гуще и все затянул, даже головной убор... Я ко всему привык. К белому нашему зданию, к сумеркам, к рыженькому коту, что трется у двери, но к его приходам я привыкнуть не могу. В первый раз еще внизу, в № 63, он вышел из стены. В красной короне. В этом не было ничего страшного. Таким его я вижу во сне. Но я прекрасно знаю: раз он в короне — значит, мертвый. И вот он говорил, шевелил губами, запекшимися кровью. Он расклеил их, свел ноги вместе, руку к короне приложил и сказал: — Брат, я не могу оставить эскадрон. И с тех пор всегда, всегда одно и то же. Приходит в гимнастерке с ремнями через плечо, с кривой шашкой и беззвучными шпорами и говорит одно и то же. Честь. Затем: — Брат, я не могу оставить эскадрон. Что он сделал со мной в первый раз! Он вспугнул всю клинику. Мое же дело было кончено. Я рассуждаю здраво: раз в венчике — убитый, а если убитый приходит и говорит — значит, я сошел с ума.
Forwarded from Кремлёвский безБашенник
Джордж Оруэлл:
"Война — это способ разбивать вдребезги, распылять в стратосфере, топить в морской пучине материалы, которые могли бы улучшить народу жизнь и тем самым в конечном счете сделать его разумнее"
"Война — это способ разбивать вдребезги, распылять в стратосфере, топить в морской пучине материалы, которые могли бы улучшить народу жизнь и тем самым в конечном счете сделать его разумнее"
“Как не впасть в безысходность и отчаяние, слыша очередные призывы к возвращению старой авторитарной системы? А именно это и происходит сейчас во многих концах мира. Держа детей «в ежовых рукавицах» и «в узде», многие надеются справиться с детскими недостатками, возникающими якобы от избытка свободы и нехватки строгости. Но это как пытаться прогнать дьявола с помощью Вельзевула: результатом в конечном счете станет лишь умножение насилия и увеличение опасной пропасти между поколениями. Пресловутые ежовые рукавицы могут давать обманчивый внешний эффект, который их поборники до поры принимают за неплохой результат. Пока не убедятся, что насилие в очередной раз породило насилие”. Астрид Линдгрен.
“Нет насилию!” — знаменитая речь Астрид Линдгрен 1978 года. В
“Нет насилию!” — знаменитая речь Астрид Линдгрен 1978 года. В
Любая война популярна в течение первых тридцати дней.
Артур Шлезингер
В войне не бывает выигравших — только проигравшие.
Артур Невилл Чемберлен
На войне все просто, но самое простое в высшей степени трудно.
Карл Клаузевиц
Генерал — это ефрейтор, которого много раз повышали в звании.
Габриэль Лауб
Либо человечество покончит с войной, либо война покончит с человечеством.
Джон Кеннеди
Если бы наши солдаты понимали, из-за чего мы воюем, нельзя было бы вести ни одной войны.
Фридрих Великий
Самый быстрый способ окончить войну — проиграть ее.
Джордж Оруэлл
Британский солдат устоит против кого угодно, только не против Британского министерства обороны.
Джордж Бернард Шоу
Первой жертвой войны становится правда.
Джонсон Хайрам
Война слишком важное дело, чтобы доверять ее военным.
Жорж Клемансо
Война — это травматическая эпидемия.
Николай Пирогов
Ничто так не поднимает боевой дух, как мертвый генерал.
Джон Мастерс
Всякая война между европейцами есть гражданская война.
Виктор Гюго
Самое ужасное, не считая проигранного сражения, это выигранное сражение.
Герцог Веллингтон
Артур Шлезингер
В войне не бывает выигравших — только проигравшие.
Артур Невилл Чемберлен
На войне все просто, но самое простое в высшей степени трудно.
Карл Клаузевиц
Генерал — это ефрейтор, которого много раз повышали в звании.
Габриэль Лауб
Либо человечество покончит с войной, либо война покончит с человечеством.
Джон Кеннеди
Если бы наши солдаты понимали, из-за чего мы воюем, нельзя было бы вести ни одной войны.
Фридрих Великий
Самый быстрый способ окончить войну — проиграть ее.
Джордж Оруэлл
Британский солдат устоит против кого угодно, только не против Британского министерства обороны.
Джордж Бернард Шоу
Первой жертвой войны становится правда.
Джонсон Хайрам
Война слишком важное дело, чтобы доверять ее военным.
Жорж Клемансо
Война — это травматическая эпидемия.
Николай Пирогов
Ничто так не поднимает боевой дух, как мертвый генерал.
Джон Мастерс
Всякая война между европейцами есть гражданская война.
Виктор Гюго
Самое ужасное, не считая проигранного сражения, это выигранное сражение.
Герцог Веллингтон