«То, что я сам не подвергся этому внезапному дурману патриотизма, я отношу отнюдь не на счет особой трезвости или зоркости, а опыта предшествующей своей жизни. Еще за два дня до того я был в «неприятельском стане» и тем самым мог убедиться, что жители Бельгии были такими же мирными и беспечными, как мои соотечественники. Кроме того, я слишком долго жил космополитично, чтобы вдруг, за одну ночь, возненавидеть целый мир, который был таким же моим, как и моя родина. Я уже многие годы не доверял политике и как раз в последнее время в бесчисленных разговорах с моими французскими и итальянскими друзьями обсуждал всю бессмыслицу войны. Я был, следовательно, определенным образом вакцинирован недоверием против инфекции патриотического воодушевления и подготовлен, насколько возможно, против первого приступа этой лихорадки, я был полон решимости отстаивать свое убеждение о необходимости целостности Европы вопреки братоубийственной войне, вызванной неумелыми дипломатами и хищными военными промышленниками…».
Стефан Цвейг.

«…Более трудным оказалось мое положение среди моих венских друзей. Мало знавшие Европу, безоговорочно принимавшие лишь все немецкое, большинство наших поэтов считали, что поступают правильнее всего, усиливая воодушевление масс и поэтическими призывами или научными трудами подводя фундамент под мнимые достоинства войны. Почти все немецкие писатели, во главе с Гауптманом и Демелем, считали своим долгом, точно во времена древних германцев, распалять до исступления, по примеру бардов, атакующих воинов песнями и рунами. Дюжинами, словно ливень, лились стихи, в которых рифмовались «беды» и «победы», «сраженье» и «пораженье», «сметь» и «смерть». Торжественно клялись писатели, что никогда в будущем не будут иметь ничего общего ни с французами, ни с англичанами в области культуры, и даже больше: они буквально в одну ночь решили, что ни английской, ни французской культуры вообще никогда не существовало. Вся их культура ничтожна и ничего не стоит по сравнению с немецкой основательностью, немецким искусством и немецким характером. Еще хуже обстояло с учеными. Философы не нашли ничего умнее, как объявить войну «железной купелью», которая благотворно воздействует на силы народа. Им на помощь спешили врачи, которые столь рьяно расхваливали свои протезы, что даже возникало желание ампутировать себе здоровую ногу и заменить ее таким вот искусственным штативом. Жрецы всех вероисповеданий тоже не желали оставаться в стороне и влились в общий хор; иногда казалось, что перед тобой беснующаяся толпа, хотя это были те же самые люди, чьим разумом, чьей творческой энергией, чьими поступками мы восхищались еще неделю, месяц тому назад…».
Стефан Цвейг.

«… постепенно в эти первые военные недели войны 1914 года стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые, самые добродушные как одержимые жаждали крови. Друзья, которых я знал как убежденных индивидуалистов и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов - в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой, вроде «кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить», или грубыми подозрениями. Давние приятели, с которыми я никогда не ссорился, довольно грубо заявляли, что я больше не австриец, мне следует перейти на сторону Франции или Бельгии. Да, они даже осторожно намекали, что подобный взгляд на войну как на преступление, собственно говоря, следовало бы довести до сведения властей, ибо «пораженцы» - красивое слово было изобретено как раз во Франции - самые тяжкие преступники против отечества.

Оставалось одно: замкнуться в себе и молчать, пока других лихорадит и в них бурлят страсти. Это было нелегко. Ибо даже в эмиграции - чего я отведал предостаточно - не так тяжело жить, как одному в своей стране…

…Через несколько недель я, решившись не поддаться этому опасному массовому психозу, перебрался в деревенское предместье, чтобы в разгар войны начать мою личную войну: борьбу за то, чтобы спасти разум от временного безумия толпы».

Стефан Цвейг

Басё, дзэнского Мастера, как-то раз спросили:

— Беседуя с учениками, вы говорите, и при этом выступаете против слов. Вы говорите: «Кто знает, тот молчит!» Но ведь вы не молчите. Как всё это понять?

Басё ответил:

— Говорят другие. Я цвету!

"И они были слишком заняты бросанием друг в друга всякой гадости, чтобы думать о звездах. Те, кто не умел по-другому, остались воевать. Это из них получаются Аттилы, Чингисханы, Гитлеры. Это они нажимают кнопки и запускают ракеты, чтобы те гонялись друг за другом по небесам, сбивали друг друга на лету, взрывали, выжигали, покрывали воронками, переламывали, корежили землю. Еще оставались маленькие люди, которым не хватило сил сопротивляться, как и не хватило сил взглянуть в ночное небо. Они и погубили Землю". ---- Харлан Эллисон "Светлячок"

"Стихи политически грамотного вундеркинда стали часто печатать в газетах . В девять лет меня привели к Маршаку. Старый добрый поэт слушал мои стихи с улыбкой, иногда качал головой и повторял: " Ох, господи, господи!... " Это почему-то воспринималось мною как похвала.
- Ему стоит писать дальше? - спросила руководительница литературного кружка, которая привела меня к нему.
- Обязательно! - сказал Маршак. - Мальчик поразительно улавливает все штампы нашей пропаганды. Это ему пригодится. Если поумнеет, станет сатириком! - И, вздохнув, добавил: - Впрочем, если станет, значит поумнеет до конца..."

---- Г. Горин

"Вскоре юморески мне стали надоедать. Один мой знакомый сексапотолог, изучая психологию мужчин, обнаружил, что после 40 их более возбуждают крупные формы... в отношении женщин не знаю, но в литературе - безусловно".

Г. Горин

Я уже давно заметил, что наша жизнь от стараний писателя лучше не становится. Ее можно сделать чуть легче, если научить читателей не впадать в отчаяние...

Г. Горин

Шли годы, и мой творческий кризис разрастался вширь, ввысь и вглубь. И однажды я понял, в чем дело. Это из-за жены! Через два развода я понял: жены тут не при чем.
Нью-Йорк! - осенило меня, -Это ты виноват! Да как можно работать в столь неуютной среде!
И я перебрался на остров Ибица. Снял трехсотлетний сельский дом, с видом на Средиземное море. Сперва я пробовал работать наверху, в красивых светлых залах. Увы, мне никак не удавалось сосредоточится, слишком много времени я тратил на любование потрясающими видами. Тогда я перебрался вниз, где всегда сумрачно и сыро, а единственное крошечное окно зарешечено на случай пиратского нападения. Но там я не мог работать, слишком чадила керосиновая лампа...
Если не хочешь растерять литературные способности, должен постоянно практиковаться в своем ремесле...

Р. Шекли

На штык можно опереться, а сесть нельзя

Талейран

"А. Безансон справедливо отмечал, что, если рассматривать положение Российской Империи перед первой мировой войной, можно константировать, что имела серьезные шансы урегулировать социальные противоречия, проблемы экономического развития, но не смогла решить национальный вопрос. Это обстоятельство жество ограничивалоэволюцию режима. Либеральная , деморкатическая, модернизаторская альтернатива - ключ к решению проблем социально-политического равзития - увеличила вероятность распада империи. Но Россия - уникальное государство, сумевшее в 1918-1922 гг.восстановить рухнувшую империю. Для этого потребовалось использовать насилие в беспрецентных до этого масштабах. но важным фактором успеха большевиков было не только это. Мессианская коммунистическая идеология, позволившая сместить центр политического конфликта от противостояния этносов к борьбе социальных классов, заручиться поддержкой части населения нерусских регионов, поднять ее на войну за победу нового общественного строя, открывающего дорогу к светлому будущему, сыграла немалую роль в формировании Советского Союза, в границах напоминающих Российскую Империю". Е. Гайдар "Гибель Империи"

Поль Валери:

"Война - это некая акция, благодаря коей люди, которые не знают друг друга, друг друга убивают ради славы и выгоды людей, которые знают друг друга и друг друга не убивают"

«Одуренные молитвами, проповедями, воззваниями, процессиями, картинами, газетами, пушечное мясо, сотни тысяч людей - однообразно одетые, с разнообразными орудиями убийства, оставляя родителей, жен, детей, с тоской на сердце, но с напущенным молодечеством, едут туда, где они, рискуя смертью, будут совершать самое ужасное дело: убийство людей, которых они не знают и которые им ничего дурного не сделали.

И всё это не только признается проявлением высоких чувств, но люди, воздерживающиеся от таких проявлений, если они пытаются образумить людей, считаются изменниками, предателями и находятся в опасности быть обруганными и избитыми озверевшей толпой людей, не имеющих в защиту своего безумия и жестокости никакого иного орудия, кроме грубого насилия.

Всё это неестественное, лихорадочное, горячечное, безумное возбуждение, охватившее теперь праздные верхние слои русского общества, есть только признак сознания преступности совершаемого дела. Все эти наглые, лживые речи о преданности, обожании монарха, о готовности жертвовать жизнью (надо бы сказать чужой, а не своей), все эти обещания отстаивания грудью чужой земли, все эти бессмысленные благословения друг друга разными стягами и безобразными иконами, все эти молебны, все эти приготовления простынь и бинтов, ...все эти шествия, требования гимна, крики «ура», вся эта ужасная, отчаянная, не боящаяся обличения, потому что всеобщая, газетная ложь, всё это одурение и озверение, в котором находится теперь русское общество и которое передается понемногу и массам, — всё это есть только признак сознания преступности того ужасного дела, которое делается».

Лев Николаевич Толстой, «Одумайтесь!». Статья о российско-японской войне (27 января (9 февраля) 1904 — 23 августа (5 сентября) 1905). Написана 8 мая 1904 года.

Все газеты в России, куда обратился Толстой, отказались публиковать статью, но она вышла в лондонской «Таймс».

Российская пресса агрессивно возмутилась (цитата по одной из множества газет): «Граф Толстой ныне совершенно чужд России... Так пошло и подло чувствовать, думать и высказываться не может ни один Русский человек... Если он ещё живет в пределах России, то это объясняется лишь великодушием Русского Правительства...».

В России статья «Одумайтесь!» была напечатана в 1906 году отдельной брошюрой, затем в 1911-м в составе собрания сочинений Л. Н. Толстого. И брошюра, и том сочинений были конфискованы охранкой сразу после выхода из печати.

Все беспокоятся по поводу интереса определенных структур к публикациям. Я, в таких случаях, советую обращаться к классике. Всегда останется в дураках тот, кто плохо учил историю и мало читал классиков.

В. Гаршин. Рассказ "Четыре дня"

"Сосед в этот день сделался страшнее всякого описания. Раз, когда я открыл глаза, чтобы взглянуть на него, я ужаснулся. Лица у него уже не было. Оно сползло с костей. Страшная' костяная улыбка, вечная улыбка показалась мне такой отвратительной, такой ужасной, как никогда, хотя мне случалось не раз держать черепа в руках и препарировать целые головы. Этот скелет в мундире с светлыми пуговицами привел меня в содрогание. «Это война, – подумал я,– вот ее, изображение».

"не могу не думать о нем. Неужели я бросил все милое, дорогое, шел сюда тысячеверстным походом, голодал, холодал, мучился от зноя; неужели, наконец, я л ежу теперь в этих муках – только ради того, чтобы этот несчастный перестал жить? А ведь разве я сделал что-нибудь, полезное для военных целей, кроме этого убийства?
Убийство, убийца… И кто же? Я!"

И, наверное, самый антивоенный шедевр русской классической литературы.

"Красный смех" Л. Андреев

Миллион людей, собравшись в одно место и стараясь придать правильность своим действиям, убивают друг друга, и всем одинаково больно, и все одинаково несчастны – что же это такое, ведь это сумасшествие?

Это пустяки, что много людей и много умов, — у человечества один разум, и он начинает мутиться.

С детства меня учили не мучить животных, быть жалостливым; тому же учили меня все книги, какие я прочёл, и мне мучительно жаль тех, кто страдает на вашей проклятой войне. Но вот проходит время, и я начинаю привыкать ко всем этим смертям, страданиям, крови; я чувствую, что и в обыденной жизни я менее чувствителен, менее отзывчив и отвечаю только на самые сильные возбуждения, — но к самому факту войны я не могу привыкнуть, мой ум отказывается понять и объяснить то, что в основе своей безумно. Миллион людей, собравшись в одно место и стараясь придать правильность своим действиям, убивают друг друга, и всем одинаково больно, и все одинаково несчастны, — что же это такое, ведь это сумасшествие?

Леонидов и Гаршин известны своими сочинениями о войне. А вот Булгаков. Как-то забыли мы об его антивоенной прозе.

Рассказ "Красная корона"...

Через час я увидел его. Так же рысью он возвращался. А эскадрона не было. Лишь два всадника с пиками скакали по бокам, и один из них — правый — то и дело склонялся к брату, как будто что-то шептал ему. Щурясь от солнца, я глядел на странный маскарад. Уехал в серенькой фуражке, вернулся в красной. И день окончился. Стал черный щит, на нем цветной головной убор. Не было волос и не было лба. Вместо него был красный венчик с желтыми зубьями-клочьями. Всадник — брат мой, в красной лохматой короне, сидел неподвижно на взмыленной лошади, и если б не поддерживал его бережно правый, можно было бы подумать: он едет на парад. Всадник был горд в седле, но он был слеп и нем. Два красных пятна с потеками были там, где час назад светились ясные глаза... Левый всадник спешился, левой рукой схватил повод, а правой тихонько потянул Колю за руку. Тот качнулся. И голос сказал: — Эх, вольноопределяющего нашего... осколком. Санитар, зови доктора... Другой охнул и ответил: — С-с... Что ж, брат, доктора? Тут давай попа. Тогда флер черный стал гуще и все затянул, даже головной убор... Я ко всему привык. К белому нашему зданию, к сумеркам, к рыженькому коту, что трется у двери, но к его приходам я привыкнуть не могу. В первый раз еще внизу, в № 63, он вышел из стены. В красной короне. В этом не было ничего страшного. Таким его я вижу во сне. Но я прекрасно знаю: раз он в короне — значит, мертвый. И вот он говорил, шевелил губами, запекшимися кровью. Он расклеил их, свел ноги вместе, руку к короне приложил и сказал: — Брат, я не могу оставить эскадрон. И с тех пор всегда, всегда одно и то же. Приходит в гимнастерке с ремнями через плечо, с кривой шашкой и беззвучными шпорами и говорит одно и то же. Честь. Затем: — Брат, я не могу оставить эскадрон. Что он сделал со мной в первый раз! Он вспугнул всю клинику. Мое же дело было кончено. Я рассуждаю здраво: раз в венчике — убитый, а если убитый приходит и говорит — значит, я сошел с ума.