Третья Аналитика
222 subscribers
27 photos
7 links
Download Telegram
Модальный рационализм Чалмерса и Билера

Кажется, мы знаем, что если сейчас сидим, можем встать, а если стоим, то можем сесть. Также мы знаем, что могли бы с утра выпить не кофе, а чай, выйти из дома не в 8:20, а в 8:25. Мы также знаем, что 2+2=4, что ~(p&~p), и знаем, что не могло быть иначе. Это всё модальные факты – факты о возможном и необходимом.

Эпистемология модальности занимается вопросом о том, как мы знаем и можем знать модальные факты, что их обосновывает и в принципе может обосновывать. Есть самые разные ответы на этот вопрос. Модальный скептицизм отрицает или ставит под сомнение, что у нас есть модальные факты. Модальный эмпиризм считает, что мы обнаруживаем модальные факты через эмпирические исследования. Например, мы можем присваивать тем или иным событиям вероятность того, что они случатся, с помощью теории вероятности Колмогорова и отождествлять эту вероятность с возможностью. Или мы можем использовать байесовские формулы для обновления убеждений в свете новых свидетельств, чтобы определять эпистемическую возможность того или иного события. Наконец, модальный рационализм утверждает, что мы можем знать модальные факты с помощью способностей нашего разума.

Можно выделить два вида модального рационализма: сильный и умеренный. Основным сторонником и защитником сильного модального рационализма является Дэвид Чалмерс. Его позиция заключается в том, что с помощью наших способностей к представлению мы, если будем рассуждать аккуратно, можем получать знание о модальных фактах. Под представимостью Чалмерс понимает как наши способности к обнаружению логических противоречий, так и способность воображать какое-то положение дел, видимо, пикториально. Перед такой картиной встаёт проблема: люди могут представлять невозможные вещи. Например, можно себе представить и ложность, и истинность теоремы Гольбаха или гипотезы о континууме, множество всех множеств Фреге, что квадратный корень из 2 является рациональным числом. Также можно себе представить лестницу и куб Эшера, PlayStation 1 с запущенной Red Dead Redemption 2 и т.д. Если представимость влечёт возможность, то представимость влечёт возможность невозможного, что является противоречием.

Для того чтобы решить эти проблемы, Чалмерс вводит понятие идеальной представимости. Идеальная представимость – это представимость идеальным агентом с неограниченными когнитивными способностями (он не делает логических ошибок, обладает неограниченным знанием всего, неограниченными способностями к воображению). Затем Чалмерс утверждает, что именно идеальная представимость является проводником к возможности. Здесь не место пускаться в диалектику вокруг позиции Чалмерса, но самое простое, и, на мой взгляд, верное, что можно сказать против такого хода, так это то, что он уничтожает изначально поставленную цель. Никто из нас не идеальный представитель. Сомнительно, что им может кто-то стать. Чалмерс отвечает, что мы обладаем знанием об идеальной представимости – например, мы знаем, что идеально представимо, что «2+2=4», или что идеально непредставимо, чтобы кто-то знал р, которое никто не знает. Это не даёт нам объяснения знания других модальных фактов, для которых мы не можем построить формальные доказательства. Это объяснение также подрывает порядок объяснения: мы знаем, что «2+2=4» идеально представимо не потому, что мы идеально представляем «2+2=4», а потому, что у нас есть невероятно весомые математические и здравомысленные основания так считать. Другими словами, у нас нет знания о том, что идеально представимо, а что нет — у нас есть лигь основания считать так или иначе, но для знания идеальной представимочти нужно, конечно, нечто большее. Например, идеальная представимость, которой у нас нет. Таким образом, идеальгая представимость мало чем может нам помочь в вопросах нашего знания о возможном и необходимом.
❤8👍1🔥1
Джордж Билер также считает, что представимость не может дать нам знания о модальных фактах. Вместо представимости он предлагает полагаться нам на модальные интуиции. Билер думает, что либо представимость вовлекает в себя модальную интуицию, и тогда обосновывающая сила представимости кроется в модальных интуициях, либо представимость лишена этой силы. Без интуиции представимость лишена возможности обосновывать модальные факты, потому что он не видит, как представимость могла бы их обосновывать, во многом по причинам, которые я указал выше. Но что конкретно Билер предлагает нам вместо представимости?

Интуиция, по Билеру, это интеллектуальная кажимость. То есть, у меня есть интуиция, что А, если и только если мне интеллектуально кажется, что А. Под «интеллектуальным» здесь понимается нечто, не вовлекающее опыт. Вовлекающую опыт интуицию Билер называет физической. Под кажимостью здесь понимается нечто, не являющееся суждением, догадкой и «ощущением» (hunch). Суждения – это убеждения, и они могут быть не только об априорных пропозициях. Догадка – это феноменологически скорее некоторый выбор, и он тоже, может быть, не только об априорных пропозициях. «Ощущения» не вовлекают в себя никакой априорной рефлексии и понимания, необходимых для интуиции – у меня может быть необоснованное «ощущение», что кто-то держит монету в левой, а не в правой руке.

Так что же такое интеллектуальная интуиция? Билер предлагает понять это через примеры. Когда я впервые вижу законы Де Моргана, я могу усомниться в них. Но когда я их понимаю, т.е. провожу некоторую мыслительную работу, чтобы понять, что за ними стоит, я понимаю, что эти законы верны и необходимы – мне они интеллектуально кажутся истинными. Вот что такое интуиция по Билеру.

Билер предлагает интуиции как источник модального знания. Если у меня есть интуиция, что А возможно, то, по крайней мере, у меня есть основание в первом приближении (далее – ОПП), что А возможно. ОПП – дотеоретический тип оснований, которые должны быть учтены любой адекватной теорией знания, датум для эпистемологии. Конечно, это основание фаллибильно, но в отсутствие опровержения я должен рассматривать его серьёзно и считать, что у меня, таким образом, есть знание что А возможно.

Наверное, у читателя уже возникло огромное множество вопросов к Билеру. Постараюсь воспроизвести по крайней мере большую часть из них:

1. Как модальная интуиция может быть чисто интеллектуальной?

2. Как нам разбираться со столкновением интуиций – противоречащими интуициями у разных людей? Касательно модальности, тем более, эти интуиции расходятся очень сильно. Как нам решать, кто обоснован в своём знании, а кто нет?

3. Почему модальная интуиция вообще может показывать нам возможность или невозможность чего-либо? Интеллектуально казаться мне может что угодно, почему это должно служить, пускай даже и ОПП, для возможности чего-либо?

Билер, к сожалению, не даёт прямого ответа на эти вопросы. В «The Incoherence of Empiricism» Билер пытается показать, что «теория теорий», теория о знании, которая отвергает интуиции как источник ОПП, обречена на провал. Это он делает в связи с очень узким пониманием эмпиризма, которого, ближе всего, наверное, придерживался Куайн, хотя и здесь это не совсем верно. При этом он берёт идею о том, что интуиция является источником ОПП как данную, т.е. не даёт позитивных аргументов за неё. И при этом он, тем более, не даёт аргументов или оснований считать, что интуиция есть ОПП для модальных фактов.

Здесь я не буду рассматривать аргументы Билера, которые я считаю ошибочными, за то, что интуиции есть ОПП. Они, как я указал выше, не совсем релевантны для нашей темы (хотя это самое близкое, что у Билера можно найти про обоснованность использования интуиций в модальной эпистемологии). Я бы хотел рассмотреть два простых аргумента против того, чтобы рассматривать интуиции как ОПП в модальной эпистемологии.
❤7👍1🔥1
Первый аргумент состоит в том, что мы, в общем, не признаём интуиции как ОПП. Когда нас спрашивают, почему мы считаем ту или иную теорему истинной, то или иное положение дел возможным, ту или иную теорию знания обоснованной, мы не можем просто сослаться на тот факт, что нам так кажется. Да, мы можем подкреплять «интуиции» с помощью конкретных примеров, но такого рода «интуиции» не будут интуициями Билера, поскольку они не априорны. Приведу пример: Аристотель в «Метафизике» обосновывает принцип непротиворечия через то, что любой человек, который его отрицает, должен признать абсурдные вещи. Он должен признать, что каждый раз, когда говорит одно, он в то же время говорит и обратное; он должен признать, что нет разницы между тем, чтобы идти в Мегару и лежать дома и плевать в потолок; между тем, чтобы обходить колодец и прыгать в него с головой. Такие абсурдности, в общем, удостоверяют нас в истинности принципа непротиворечия. Но это практические последствия отрицания этого принципа – не интеллектуальные кажимости. Если у нас и есть интуиция по поводу истинности этого принципа, то она обосновывается ничем иным, как опытом. Насколько я схватываю дистинкцию между априорным и апостериорным, аргумент от практических последствий, которые мы считаем абсурдными, есть апостериорный аргумент (с этим мог бы не согласиться Чалмерс, но об этом но это отдельная большая тема). Но тогда опыт и есть источник ОПП для интуиции, а не интуиции есть источник ОПП.

Второй аргумент можно изложить следующим образом:


1. У меня и у многих других людей есть интуиция, что интуиции не могут служить ОПП.

2. Интуиции есть ОПП.

3. Есть ОПП считать, что интуиции не ОПП.


Первая посылка очевидна. Такие философы, как Куайн, Селларс, Пирс, верификационисты, их последователи и т. д. (возможно, даже Кант, Юм, Локк, Беркли), разделяли эту интуицию. Я её тоже разделяю. Вторая посылка есть тезис Билера, третья – логическое следствие первых двух.

Что на это может сказать Билер? Во-первых, что мы просто ошибаемся по поводу нашей интуиции, что у нас на самом деле такой интуиции нет, что у нас нет достаточных когнитивных способностей это осознать и прийти к правильной интуиции и т. д. Очень сомнительный ответ, ввиду того, что эту интуицию разделяло и разделяет огромное множество умнейших и влиятельнейших мыслителей в философии и других областях. Навряд ли их можно упрекнуть в том, что они плохо подумали, что у них не хватало когнитивных способностей и т.д.

Во-вторых, он может провести аналогию с несогласием людей вокруг возможности «Геспера, который не является Фосфором». Оригинальные дебаты такого рода, Билер считает, были разрешены разделением возможности на эпистемическую и метафизическую. Возможно, какая-то новая, неожиданная дистинкция нужна для того, чтобы учесть интуиции эмпириков и рационалистов. На это можно сказать, что, так как вопрос касается самых основ эпистемологии, не кажется, что здесь можно провести удобную дистинкцию, разрешающую спор. Также, даже если и возможно, мяч всё равно на стороне рационалистов – пока Билер нам не предложит такой дистинкции, аргумент в силе.

В-третьих, Билер может сказать, что у нас нет интуиции в его смысле. Может быть, наши интуиции "физические", или они какого-то рода "ощущения", догадки и смелые гипотезы. Я не думаю, что моя интуиция является чем-то из этого, у меня есть именно интеллектуальная кажимость, что интуиции не ОПП. Трудно сказать, без должного исследования, если вообще возможно, так ли это для замечательных людей, упомянутых мною, однако, в любом случае, правдоподобнее, что что-то подобное было и у них, а не просто догадки и "ощущения" (см. первый аргумент). Чтобы отрицать это, тоже нужно должное исследование.
❤6❤‍🔥1🔥1
Диалектику можно и нужно продолжать, и я не считаю ни рассмотрение здесь Билера, ни рассмотрение его аргументов, ни аргументы против него исчерпывающими. Однако, даже если умеренный модальный рационализм верен, то есть интуиции действительно могут служить ОПП для модальных фактов, то это будет очень слабое, ненадёжное основание модальной эпистемологии. Хотелось бы иметь что-то более надёжное, проверяемое и доступное. Если интуиции — всё, что у нас есть для обоснования модальных фактов, то, может быть, нам лучше не заниматься модальной эпистемологией вовсе.

Благо, есть альтернатива в виде модального эмпиризма. Перед такой позицией встаёт проблема: непонятно, как мы, с использованием эмпирических фактов и некоторых формальных инструментов, можем получать знание, например, о фундаментальных метафизических модальных фактах? Понятно, как мы сможем получать и обосновывать знание о том, что, грубо говоря, возможно естественно – о том, что возможно физически, психически, химически и т.д. Но как мы можем использовать этот инструментарий применительно к вопросам о возможности Бога, феноменальных зомби, двойника Земли и т.д.? На это можно и нужно ответить, но, наверное, уже не здесь.

С другой стороны, может, мы и не можем знать такого рода модальных фактов?
❤6👍1🔥1
❤‍🔥12😈5🎉3
😁17❤10💯4🍌1💔1
Кого они позвали???
😁11❤4
Куда ушла матпомощь в мае

(казино это плохо ребята)
🔥6❤2💘2😱1🏆1
😁12❤10🫡3
Ребята, кто живой и у кого есть желание, приходите в среду к 17:00 в аудиторию г531 шуваловского корпуса. Будем продолжать семинар по ментальному содержанию и читать книжку "Narrow Content" (но сперва вводные данные и организационные моменты).
🔥6👨‍💻3❤2
В этом посте я буду защищать тезис о том, что у нас нет хороших оснований отвергать метафизическую возможность истинных противоречий, т. е. метафизическую возможность диалетизма. Под метафизической возможностью здесь понимается возможность tout court, возможность в самом общем смысле.
 
Что такое диалетизм?
 
Диалетизм (или диалетеизм, можно и так и так) — позиция, согласно которой есть dialetheia, т. е. истинные противоречия. Эту позицию нужно отличать от тривиализма, согласно которому все пропозиции истинны (в литературе эту позицию защищает только Пол Кабай в своей книге «On the Plenitude of Truth: A Defense of Trivialism». В свободном доступе также есть его диссертация, на основе которой он и написал книгу: https://minerva-access.unimelb.edu.au/bitstreams/3e74aad4-3f61-5a49-b4e3-b20593c93983/download).

В классической логике, согласно закону Дунса Скота, из ложного утверждения следует всё что угодно. «Взрывом» называют формулу вида (A & ~A) → B: противоречие всегда ложно, согласно закону непротиворечия (или противоречия), значит, из него всегда следует что угодно по закону Дунса. Если противоречия могут быть истинными (вместе с тем чтобы быть и ложными), их можно использовать как посылку и по modus ponens со «взрывом» выводить любые формулы, что ведёт к тривиализму. Однако диалетист прибегает к паранепротиворечивым логикам, в рамках которых «взрыв» не работает. Так диалетист не скатывается в тривиализм. При этом он не отвергает закон непротиворечия (без него, помимо угрозы тривиализации, нам также пришлось бы лишиться эквивалентной формулы А → А, без которой уж совсем плохо), так что выдвигаемые им противоречия и истинны, и ложны. Сама диалетическая позиция есть dialetheia.
 
Мотивации в пользу диалетеизма
 
Основной мотивацией для принятия диалетеизма являются парадоксы самореференции, в которых противоречие возникает из-за ссылки утверждения на самого себя. Классический пример такого парадокса — парадокс лжеца: «Это утверждение ложно». Если это утверждение ложно, то оно истинно, поскольку в нём утверждается как раз то, что оно ложно, и наоборот: если это утверждение истинно, то тогда то, что в нём утверждается, имеет место быть, и поэтому оно ложно. Получается, как бы мы ни оценивали парадокс лжеца, он является одновременно и истинным, и ложным — dialetheia налицо. Классическим способом бороться с парадоксом лжеца (например, «Outline of a Theory of Truth» Крипке) является провозглашение парадоксов самореференции не имеющими истинностного значения, т. е. отрицание сильного принципа бивалентности в классической логике: для любого А необходимо, что либо А, либо ~A истинно. Так противоречия не возникает, потому что утверждение лжеца ни истинно, ни ложно.

Однако лжец мстит. Буквально в релевантной литературе (как написано в одной прекрасной энциклопедии по философии) усиленные версии парадокса лжеца называются «местью лжеца» или просто «местью». Утверждения типа «это предложение ложно или не имеет истинностного значения» снова создают парадокс, даже для отрицателей сильной бивалентности. И так для любой истинностной оценки Х можно сгенерировать парадокс: «Это утверждение ложно или имеет истинностную оценку Х».
❤6👎1
Парадоксы самореференции возникают, как считал Тарский, из-за семантической замкнутости нашего языка — грубо говоря, к нашему языку применима схема T(A) ⇔ A, где «Т» — предикат истины. Тогда для любого парадоксального самореферентного утверждения, например L, будет применимо Т(L) ⇔ L; но так как L — парадоксальное самореферентное утверждение, то его истинность влечёт его ложность, и наоборот, так что T(L) ⇔ ~T(L). Сам Тарский предлагает строить метасемантическую иерархию языков, запрещая формулировать истинностный предикат в языке формулировки выражений. И такая же логика применима к самому метаязыку ad infinitum. Так мы отказываемся от семантической замкнутости языка. В связи с этим решение диалетиста не выглядит абсурдным: мы просто принимаем факты о том, что наш язык семантически замкнут и это ведёт к противоречиям, когда мы строим парадоксальные утверждения. Нам не нужно «убегать» по бесконечной лестнице
метасемантики. Если подумать, это предположение даже и не столь контринтуитивно: в нашем языке действительно есть парадоксальные утверждения, и они как раз парадоксальны потому, что они и истинны, и ложны.

Можно попробовать запретить формулировать самореферентные утверждения в нашей логике. Однако, кажется, что в естественном языке мы спокойно пользуемся самореферентными выражениями, и они имеют значение (вроде, мы понимаем их). То, что логический язык слишком выразительно беден для формализации этого утверждения, никак не упраздняет парадоксальности ситуации.

Спор вокруг парадоксов самореференции и их решения является огромнейшей темой, как и вопрос о самых разнообразных достоинствах и минусах диалетизма. Здесь важно показать, что диалетизм можно рассматривать как теоретическую опцию, что диалетист может предложить простое и элегантное решение проблемы — принять, что есть парадоксальные утверждения, которые и истинны, и ложны. Из этого не следует, что нам нужно считать мир «противоречивым» — нам лишь необходимо принять, что некоторые искусственные конструкции нашего языка могут быть dialetheia.
❤6👎1
Основной аргумент против диалетизма
 
Самым решительным аргументом, или, скорее, рассуждением, заставляющим нас отрицать противоречия, можно назвать размышления Аристотеля в четвёртой главе четвёртой книги «Метафизики». Человек, который признаёт противоречия, одновременно утверждает и отрицает свою позицию: вместо того, чтобы идти в Мегару, он может лежать и плевать в потолок и всё равно считать, что идёт в Мегару; он может спокойно прыгать в колодец, ведь одновременно с этим он и не прыгает в колодец. Это, однако, очевидно, в основном рассуждение не против диалетизма, а против тривиализма. Истинны лишь некоторые противоречия, не всё является противоречием, согласно диалетизму.

Однако это всё равно сильное основание не принимать диалетизм: наш опыт и наши практики рациональности гласят, что противоречия недопустимы, так почему мы должны делать какие-то исключения для столь фундаментального положения? Нам даже трудно представить, как такое может быть: если А истинно, то А имеет место быть, а если ~А истинно, то А не имеет место быть. Как положение дел может иметь и не иметь место быть? Диалетисту, особенно если он хочет оставаться реалистом в этих вопросах, требуется хорошая теория истины и метафизика, чтобы объяснить нам, что он имеет в виду, что мир таков, что его можно истинно описать через противоречие (если диалетист — антиреалист, ему также нужно постараться с объяснением, но, arguably, в меньшей степени).
❤6
Возможность диалетизма
 
Однако все эти рассуждения не опровергают метафизической возможности диалетизма, т.е. того, что в других возможных мирах (или других эквивалентных возможностях) происходят такие события, которые мы могли бы описать через противоречие. В упоминавшейся энциклопедии такая позиция называется паранепротиворечивостью индустриальной силы, но здесь мы ограничимся более скромным названием «возможность диалетизма».

Если мы считаем, что наши теории модальности описывают реальные возможности (неважно какие — эрзацистские или конкретные миры Льюиса — главное, чтобы эти штуки репрезентировали реальные факты о том, что возможно), то основание от опыта в актуальном мире не может распространяться на эти возможности, как раз потому, что возможно, чтобы наш опыт был другим. Если мы допускаем существование неактуального положения дел, тем более реализации свойств, не инстанцированных в нашем мире, то как наши индуктивные и абдуктивные соображения применимы ко всем возможностям, в рамках которых мир мог бы быть очень другим?

Допущение о том, что принцип непротиворечия лежит в основе нашей модальной метафизики, является интуитивно притягательным и ясным. Более того, такое допущение может служить очень хорошей теоретической базой для просторных модальных теорий, очерчивая ясные границы для того, что может быть возможным миром, а что — нет. Но данные преимущества не должны делать из данного допущения непогрешимый постулат. Главный вопрос — как мы можем обосновать этот принцип? Теории, которые начинают с того, что любой возможный мир должен быть непротиворечивым (это и реализм Льюиса, и эрзацизм Сталнакера и Плантинги, и комбинаториализм Армстронга — большинство теорий в метафизике модальности), не считаются обоснованием против возможности диалетизма, так как это просто постулат. Ограничение области пространства возможных миров до тех, которые согласуются с «непротиворечивостью», есть искусственное ограничение, которое заставит нас отказаться от объективного знания метафизической возможности, а, соответственно, огромной порции метафизического знания вообще.

Может быть, например, ответ на ключевые вопросы в области тождества личности является dialetheia; возможно, ключевые вопросы в обости тождества личности, размытых объектов, а также парадоксов соритов могут быть разрешены диалетизмом. Это очень сложный вопрос, который «с кондачка» не решить; но исключать такую возможность apriori тоже не хорошо. Даже вне конкретных метафизических вопросов, общий вопрос о том, что возможно, также не должен решаться по определению, т.е. мы не должны изначально исключать возможность противоречия. Возможно, как уже говорилось, мы далеко не уйдём в нашей теории, если будем допускать возможность dialetheia — трудно представить, как мы могли бы рассуждать.
❤5
Признание возможности диалетизма — очень дорогой теоретический шаг, не говоря уже о конкретном метафизическом применении. Вся история философии буквально пронизана основополагающим законом непротиворечия, и мышление вне него достаточно трудно. Я сомневаюсь, что мы можем продуктивно размышлять в рамках противоречия. Однако признание возможности dialetheia касательно парадоксальных случаев не выглядит так уж плохо; по крайней мере, это не абсурд. При этом у нас нет оснований отвергать, что если есть неактуальные миры, которые по своей природе отличны от нашего, могут инстанцировать неактуальные свойства и отличаться от нашего довольно сильно, то в их рамках могут быть истинными противоречия.

Но ситуация не такова, что мы не можем вообще найти хорошего основания против противоречивых возможных миров вообще: если из нашей лучшей теории модальности следует то, что противоречивых миров не может быть, то нам стоит принять это. Наши лучшие теории модальности действительно говорят нам об этом. Однако отрицание возможности диалетизма из них не следует вследствие их теоретических достоинств (убирая, очевидно, когерентность как теоретическое достоинство, если она, может быть, нарушена признанием противоречивых миров), а является скорее постулатом. Я не говорю, что это значит, что можно построить хорошую теорию модальности с признанием противоречивых миров, я лишь говорю, что у нас нет хороших оснований отвергать возможность «противоречивых» миров.
❤5
Приглашаем всех, кому интересна аналитическая философия, принять участие в секции «Современные тенденции в аналитической философии»!

Мы будем рады докладам на самые разные темы, которыми сегодня занимается аналитическое сообщество. Хотим вместе обсудить, что происходит в современной аналитической философии, понять, что «живо», а что «мертво», познакомиться с новыми людьми и расширить наше дружное сообщество.Секция произойдет в период с 7 по 11 декабря.

Подача заявок до 15 ноября: https://confhub.ru/rus/event/10747/

Выступления онлайн поддерживаются!
❤17
Более поздние разработки в пределах этой школы (нередко они обозначаются как исследования «социологии пространства») нарекают любое социально значимое место центром кристаллизации связей и отношений между людьми. Примерами такой кристаллизации может быть церковь (как локация и локализация собрания верующих), суд (как пространственная точка отправления правосудия) или школа (где происходит связь учителей и учеников). Вместе с тем мы можем констатировать, что пространство имеет и более общее, природно-географическое измерение: житель Москвы видит территорию, отличающуюся от декораций Нью-Йорка, а житель Грозного воспринимает окружающее его пространство принципиально иначе, чем венецианец. Историк Сергей Платонов (1860–1933) писал: «Нет нужды указывать на то, что природа страны влияет на быт народа, обусловливает особенности народного хозяйства, налагает свой отпечаток и на весь ход исторического развития общества». Порой недооцениваемая география, влияющая на повседневную жизнь людей, их экономическую активность, предпочтения и ценностные ориентации, доступные формы взаимодействия и сожительства друг с другом, лежит в основе социальной ткани. «То, что находится в пространстве, воздействует на чувства, но само пространство почерпнуть из чувств нельзя»,—писал Иммануил Кант (1724–1804) и продолжал: «…пространство — основная форма всякого внешнего ощущения… Хотя понятие пространства как некоторого объективного и реального сущего или свойства есть продукт воображения, тем не менее по отношению ко всему чувственно воспринимаемому оно не только в высшей степени истинно, но и есть основание всякой истины в области внешних чувств». Уже в XX в. социолог Джеффри Александер (г. р. 1947) по-другому сформулирует похожую мысль: «Для любого исторически реально существующего общества фундаментальной является территория» (Основы российской государственности: учебное пособие, стр. 51-52.)






Кантовский аргумент за сво
❤9🤷‍♂2🐳2🤷2🤷‍♀1