: — Знаешь что?.. Я передумал.



Она дёрнулась, когда его ладонь мягко подхватила её запястье. Почти нежно — и всё же без права на отказ. Он поднял её руку и направил вперёд, туда, где хныкал ублюдок.



Шея сама открылась, будто тело решило за неё; затылок почти коснулся его подбородка, спина легла в грудь. Слишком близко. Слишком правильно. Слишком опасно.



— Ты чувствуешь, как он дрожит, Конан?

Холодный, липкий страх. Заразительный.

Такие, как он, любят дёргать за ниточки, играть в вершителей суда.

Решают, кому жить, кому гнить на крестах.

Думают, что стоят над нами.



Его шёпот входил в сознание иглами, и вместе с ним приходило то, чему нельзя быть — ни сейчас, ни здесь…

Его пальцы на миг утяжелили хватку, задержали её движение, словно он нарочно растягивал секунду. Лёд внутри поплыл — и под ним поднялось что-то горячее, опасное, почти бесстыдное.

Вспышкой ударила память: тепло его прикосновения тогда.



Дрожит Хамомура или нет — уже не имело значения. Ей бы остановить собственную дрожь. Вернуть дыхание. Подстроить вдохи под его пугающе приятное объятие — и не выдать этого ни звуком.



— Сегодня решаешь ты.



Тошнота подступила к горлу от того, как послушно застыла её рука. Отвратительное понимание накрыло с головой: она решила давно — задолго до того, как его пальцы коснулись запястья.

И будто в ответ на это решение бумага отслоилась от кожи — послушно, без колебаний. Стая острых бумажных сюрикенов сорвалась с места со свистом и рванула к их общей жертве.



Хрип обрубило на полуслове. Тело дёрнулось — и обмякло, тяжело повиснув на стене. На несколько ударов сердца мир исчез: осталось только её дыхание — неровное, чужое.



Его пальцы всё ещё держали её запястье. Потом медленно скользнули выше, вдоль предплечья, оставляя узкую полоску тепла — как след.

И в тот же миг за спиной знакомо закрутилось пространство. Первой исчезла ладонь. Потом — тяжесть груди, опора, присутствие.

Спина опустела.



Тишина навалилась, будто из комнаты выкачали воздух. Конан стояла одна посреди разгромленного зала, полного трупов, и не могла заставить руку опуститься — словно тело ещё помнило чужую ладонь на её запястье.



И уже из пустоты, когда от его чакры не осталось даже отголоска, донёсся хриплый шёпот:



— Вот так, Конан.