В зеркале лифта, ползущего на двадцать третий этаж, ресницами поглаживаю свое тихое отражение. Под глазами развалились тяжелеющие дуги. Не помню, когда в последний раз я комфортно себя чувствовала на морозе. Сегодня именно такой день. Возможно, дело в ухмыляющемся солнце, тонким лезвием вспоровшем набрякшее брюхо туч. Хруст снега ритмически привлекателен. Не хватает сил доползти до весны. В ботинках, меж носков и колгот, перекатывается колючее «скучаю».

Восьмидесятидвухпроцентным сливочным маслом смазаны шестнадцатиэтажки соседней улицы. Все сияет и чуть-чуть поджаривается на морозе. Лоснящиеся балконы, заснеженные кондиционеры, толстобокие окна, призывающие в квартиры как можно больше света.
Рабочие сбрасывают с крыш тысячеликие сновидения, матерясь и грозно махая руками. Успели ли они сегодня съесть пирожки с картошкой?
Я часто поскальзываюсь, наступая на лапки Будущего, которое недовольно верещит и толкается. Оно всю ночь прождало меня у дома, выбравшись на время из рассказов Горбуновой, чтобы размять ноги и мир повидать. Ничего, Будущее мне пока не грозит, я спрячусь в комнатках своих учениц, буду рассказывать им байки о Языке и учить произносить [бу].

Дешевыми куртками наводнен вагон, странствующий вдоль большой-кольцевой-линии. Станция Савеловская, двери закрываются. Их грязные сапоги мечутся туда-сюда, какая чехарда… Пора переставать себя жалеть, оберегать и гладить по голове. Вокруг меня горстями разбросаны вариативные смыслы, а я все еще не составила себе труда изучить более-менее значимую их часть.
Я так долго ждала, мягко растягивая по небу предвкушение, что наконец дождалась. Днем получила двухтомник дневниковых записей Сьюзен Сонтаг. Я улыбаюсь, порой даже хохочу, пробегаясь глазами по идеям семнадцатилетней искательницы. Я собираю в ней себя — чаще и больше, чем могла этого ожидать. В её списках книг, заметках о прогулках, о всепоглощающей скуке и жажде трогать, подсматривать, вслушиваться, влюбляться и любить — есть я.
Сей город душим морозом, а я подпрыгиваю и приплясываю от удовольствия нахождения не в себе себя.

«Секс с музыкой! Интеллектуальное пиршество!!» 4/6/49 — из дневников Сонтаг

02-02-26

После вечерней йоги мое имя — флэтуайтнакокосовомпожалуйста. В полутемной комнате я ощутила притяжение ко множеству мыслей, но все они растерялись в глубине влекущего за собою неба.
Я давлюсь напитком, голодаю разумом, не желудком.
Порой бесконечная погоня за своими воображаемыми идеалами приближает к стеклянному полу безумия. Литературизация собственных перемещений от одного городского угла к другому удерживает мою спину кое-как прямо.
Мне нравится проводить часы за работой с детьми, это отвлекает от текстов, зарплат, ужинов и получестных бесед. День ото дня дети наверняка смешны, внимательны и умны.
Я чувствую, что истинно хороша в диалогах с пятилетними людьми.

Список дел на вечер:
(1) помыть ботинки
(2) дочитать Сонтаг
(3) погладить котят

05.02.26

Бурая вода
скрывает под собой целомудренную светлость ванной.
Я так сильно зациклена на форме, что содержание успевает ускользнуть. Слушая подкасты, в первую очередь концентрируюсь на речи говорящих, отмечая пороки звукопроизношения. Покупая книгу, педантично оцениваю эстетические характеристики ее обложки и качество верстки.
Недружелюбно стонет живот.
Цели дня до смешного просты — прекратить злиться на себя и вдыхаемый воздух.
Февраль 2026 — копошение во всем, чего коснулась ладонь Сонтаг. В дневнике за 65 год она говорит о «Голом завтраке» Берроуза, надо бы наконец его дочитать.
Во тьме у зубчатой стены Донского монастыря заметны силуэты множества характеров.
Красноликие контролерки тридцать девятого тычками и упреками выполняют свою работу, третью станцию подряд ругаясь с детьми и студентками. Интересно, откуда они берут силы на бесконечные ненависть и злословие.

Когда я сильно тревожусь, я становлюсь немножечко безумной. Волны страха - подмерзшее Баренцево море.

Скоро дом.

Утренняя пороша огибает сияющие трамвайные пути, вдали виднеется строгая графичность Клуба Русакова, коробочки-шестереночки, возведенной в двадцать девятом. Мне нравится писать в заметках, уютно устроившись у запотевшего окна трамвая. Процесс фиксации наблюдений придает перемещениям большую осмысленность. Живительной гущей маслянистого одиночества смазываю шершавую кожу рук.

Смена кадров, скорбящий Водоотводный канал.
Скупость красок, насилие тьмой.
Под отрешенными сводами ГЭС-2 укрыт черно-белый костер, жужжащий, пульсирующий отчаянием. Колокольный бой. Гул нарастает и стихает. Бескрайнее серое небо. Просмотр видеоарта пакует меня в ящик со скукой. Скукой созидательной, последовательной и реплецируемой.

Мне нравится плестись позади подруг, посмеиваясь над нелепыми гримасами Нади и колкими замечаниями Ани. Ледяные тротуары ощущаются как что-то, не имеющее конца, поминутно испытывающее мое терпение. Вот бы не выходить из дома до апреля.

За три минуты до закрытия успеваю забежать на второй этаж [пункт выдачи «Авито»] и забираю три изумрудика —
«Лето в Бадене» Цыпкина
«Московский гамбит» Мамлеева
«Земля плоская. Генеалогия ложной идеи» Джакомотто-Шарра

Хочется проколоть себе палец,
чтобы из него потекли реки слов и предложений,
чтобы то, что плавает в мыслях, вербализовалось, обретя прочную опору.
Хочется прекратить тонуть в лужах и не фыркать гневно,
когда очередной господин-на-бмб самодовольно заливает охристой волной черноту сего пальто.
Хочется обращать внимание на сменяющиеся регистры трелей птиц,
хочется хотеть, созерцая теплеющее небо.
Но февраль уничтожает все желания, оставив силы только на
[1] _ любовь
[2] _
[3] _ дыхание (несмелое)

Весна – лучшее время года. Ее дыхание чувствуется даже сквозь хлесткий шестнадцатиградусный мороз (по крайней мере мне очень хочется верить в близость чего-то мягкого). Интервью с Ниной Хрущевой придало утру напористую осмысленность, запустив движение шестеренок мыслей.
Одиночество жизни острее ощущается в толпе, душащей вагон метро. Пока ты пытаешься сосредоточиться на тексте, в тебя прилетают неловкие удары локтей. Соображения накручиваются на палец. Люди монотонно выкатываются из вагона, направив невидящие глаза на пустынное табло.
Под лучами потустороннего солнца я провожу первый урок. Мой милый Миша. Каждый раз, когда ты увлеченно о чем-то рассказываешь, я знаю – ты способен поймать бесконечность. С тобой мы изучаем время, рисуем стрелки и пишем цифры на картонных циферблатах — я приглашаю мечтательную натуру в покосившийся шалаш, где живут три сестры — Прошлое, Настоящее и Будущее. Смотрю на твою улыбку – ты не боишься течения времени, потому что для тебя никакого «течения» пока еще не существует.
Декорации дня неспешно сменяются чернеющими ширмами. Скетчи магазинов разбросаны вдоль шоссе. Грузовики везут тонны снега. День за днем. Лед плотно покрывает асфальт. Выбраться из замка невозможно, Снежная Королева всегда будет смотреть в спину.
Книга убаюкивает, на миг прикрываю глаза. В своей внутренней темноте я чувствую жар твоих губ.

Весна вскарабкалась на балкон пятого этажа, посматривая на страницы зеленой книжки. Нежные ароматы завтрака доносятся до моих запястий. Совсем неинтересно, который час. Его подушка еще не остыла — лежу на ней, окутанная рассыпающимися парами дыхания тела В. Сонливость не спускает руку с моей шеи. Замечаю — чем длиннее отрастают волосы, тем чаще нахожу отдельные их единицы. По серой простыне расползлись жгуче-черные вопросительные знаки. Стряхиваю их на пол. Нет, сегодня уж точно обойдемся без вопросов.

Чтобы переместиться в пространстве, нужно сжаться до минимально значимой единицы. В. отпустил мою руку, я провалилась в метро, изменив форму и упростив текстуру. Жду затертый, забитый руками и ногами вагон, прохаживаюсь взглядом вдоль мозаики с изображением Ленина. Мне предстоит провести три урока. Кристаллообразные минуты разделю с тремя контрастирующими фигурами детства.

Мартовский воздух приправлен ароматами конца третьей четверти. Мусорные баки завалены потрепанными тюльпанами, издевательскими лепестками патриархального мирка. «Тройка» ведет со мной скупой диалог — говорит, истекает в полночь. Оплачиваю очередные девяносто дней, которые закончатся аккурат ко дню моего двадцатишестилетия. Из ближайших планов – топтать черноту асфальта, перемещаясь от точки А к точке Б и подбирая картинно-текстовый материал.

Плюс шестнадцать в мартовской Москве - нелепое недоразумение. Из черных землистых нор прорастают синеющие первоцветы. Иглистой суровости ранней весны в этом году не случилось. Школьники, скинув пиджаки и куртки, рассыпая по пути выкрики, бегут мимо ледяного Егерского пруда. Начнутся долгие каникулы, и в несколько недель распустится жасмин.

Бессмысленно-жуткой радостью наполнены голоса работниц кофейни. Под стеклянным навесом растянулось поле золотистых крошек. Этим вечером беспокойство души взяло верх у строк Бунина. «Жизнь Арсеньева» пропитана маслянистым лоском, за нежными фасадами букв таятся труднопостижимые истории. Напоминает мелодичное чувствование Пруста — что-то близкое к «В сторону Сванна», хотя Ивану Алексеевичу, предсказуемо, слог французского модерниста близок не был. Литературные воспоминания не заглушают коренастой тревоги дней. Костистые лапы напряжения сдавливают грудь. Беспокойства о работе растирают до красноты мою мягкую кожу. Роюсь в педагогических текстах, надеясь отыскать ключи к разрешению логопедических пока-еще-тайн.

Бронзовая цепь дней усеяна лучами ленивой веселости любви. В комнате, полной его присутствия, он покрывает поцелуями шею, шепча что-то безопасно-нежное. Спустя минуты слышу вдруг свой смех – стремительный ответ на его нелепо-ободряющие комментарии. Пусть этот вечер превратится в сотни лет — их проведу, зарывшись носом в твоих медовых волосах. Усну, а мне приснится тишина в белеющих цветах жасмина.

День второго апреля безоговорочно любим. Лет семь назад, в дефектологическом своём младенчестве, я вдруг яростно заинтересовалась феноменом расстройств аутистического спектра. Решив связать свою дипломную работу с этой темой, я (чрезвычайно маниакально) перечитала все русскоязычные статьи и книги. Затем подалась в сторону англоязычных файлов (копалась в них беспокойными ковидными ночами, растворяясь в нейропсихологических исследованиях). Этого мне, конечно, не хватило — я отправилась в ленинку, дабы прочесть статью Груни Сухаревой «Шизоидные психопатии в детском возрасте». Второго апреля двадцать первого года я сидела в беленькой кофейне на Покровке и кропотливо отделяла зерна от плевел, твердо решив поступать в магистратуру, чтобы продолжить искания в мире научном. Было нестерпимо тоскливо от того, что все мои знания не вмещаются в жиденький текст дипломной работы.
Именно второго апреля я будто бы рефлекторно вспоминаю, как прочно привязана к живому и контрастному миру логопедии. Осталось набраться смелости и все же дойти до какой-нибудь аспирантурки.

Лучи утреннего солнца питают междоузлия монстер. Окна усеяны внутренним светом. «Фрагменты речи» Барта нравится читать на эскалаторах, абзац за абзацем, пролет за пролетом. В апрелях отношения с литературой подгнивают, не получается найти что-то близкое сердечным беспокойствам. Пора бы завершать перечитывание столпов школьных, тело живо отторгает воззрения Радищева.
В бесконечном автобусе близ усыпальницы архивов РГБ думаю о влюбленности в перистые метафоры, конструкции и надстройки, во все то, что называют человеком. Я люблю (его) голубые глаза, желание осмыслить каждый камушек этого мира и задорно-смешливые нотки в речи.
Подкручиваю пальцем локоны накатывающих волн безумия. От зеленеющих туч дереализации спасаюсь фотографированием плоти. Каждый квадрат имеет значение (приближает к земле, асфальту, паркету).
Губами обнимаю мысли о тебе.

День за днем высасываю из пальцев причины, чтобы выйти из дома. Предметов и ситуаций, провоцирующих на радость, почти не осталось. Грузное небо идет за мной по пятам. Трамвай застрял в параллельном мире, женщина на остановке выкуривает четвертую сигарету.
Единственное эффективное применение себе нахожу лишь ночью, когда его руки крепко обнимают мою свободу к мыслепорождению. Перед тем, как уснуть, мы почему-то смеемся.
Тормошение внутренностей вызывает непонимание того, как поступиться с будущим. Плетусь меж берез, не нахожу себе места. По рекомендации Сонтаг читаю книгу Таубес. Трудные, болезненные и откровенно-пронзительные формы её страданий порождают учащение сердцебиения. Но даже этот текст не способен освободить меня от собственных тревог.

Прикрываю веки,
чтобы перейти жд-мост,
чтобы не замечать лиловые языки пламени обыденности, поспевающие за нашими пятками.

В автобус зашел мальчик с увесистым пакетом. Там книги, книги-на-лето, взятые, очевидно, в библиотеке. Сквозь полиэтилен просвечивает имя Дины Сабитовой. Внутри что-то приятно сжалось. Лет в восемь я читала её «Цирк в шкатулке», помню, книжка привлекла меня своей ультрамариновой обложкой, она была совсем новой и хрустящей, её только-только привезли в нашу школу.

Сегодня День защиты детей.
Название праздника, конечно, испещрено неточностями.
По окончании учебного года дети-мотыльки рассыпались по городу. Громкие, мыслящие, любознательные люди. В метро я часто думаю о том, что взрослым стоит научиться прислушиваться к детям. Дети дружат с теми, кто способен слушать их долгие запутанные истории, отвечать на вопросы и разделять восторг от вроде бы простых вещей. Старшие зачастую слишком заняты, чтобы вслушиваться в виртуозный поток мыслей.

Спешу на урок. В очередной раз непроизвольно задерживаю внимание на архитектурном облике Меншиковой башни на Чистых прудах. Мною овладевает сильнейший трепет. По телу рассеивается череда мурашек. Я интуитивно влюблена в Петровское барокко, которое практически невозможно застать в Москве.
Любовь к барокко - это, наверное, полнейшая глупость. Барокко - стиль инфантильный, экспрессивный, излишне чувственный и манипулятивный. Но именно своим юношеским буйством фигур и фактур он вызывает внутри что-то яростное, горячее.

Думаю, теперь я достаточно повзрослела, чтобы сознательно любить дыхание барокко.

При встрече с Пустотой
дыхание в груди сбивается. Кружится голова. Асфальт — мерзко подтаявшее мороженое. Жужжание газонокосилки продавливает тишину. Тишины, я требую тишины, я жажду обладать тишиною. Захожу в Пархоменко за «Петербургом» Белого. Ритмика его лексики мгновенно сковывает по рукам и ногам, нахмуренный лоб спрятан за страницами.
Стул противно въедается в бедра. Женщина живёт неровной тошнотой.

Умерить трепыхания души способны тучи, лилово угнетающие высотки на Дубининской. Лектор ведает о том, как устроена перспектива русской иконы, слова обволакивают меня, окутывая мягким теплом новых знаний. Боль, как ей полагается, проходит. Заговариваю с почти-пятилетней девчонкой. Она спрашивает, знаю ли я, что это за снег повсюду? Я указала ей на старый тополь и рассказала, что все деревья чем-то да отличаются друг от друга. Тополь, например, умеет расцветать «снежинками». Волшебный пухопад.

На улице, подсвеченной застенчивым Летом, я замечаю Надю. Идем за кофе, затем к мосту. По лоснящимся бороздам уходящего солнца вышли к Подколокольному. У дома Куйбышева загорелась подсветка. Сегодня Надя очень много улыбается. Она наверняка что-то знает о счастье.
Сквозь ночь различаем ушки сизых котят, их мама — под ножками Центросоюза. Ушки сцапали хрустящий наггетс и в три прыжка растворились в прошлом.
Тьма источает любовь.

Проваливаясь в сонные пещеры Парка культуры, цепляюсь за гладкие прожилки веронского мрамора. Сакральность бурого камня будоражит нутро. Изумрудные молнии пронизывают лавообразный красный. Метро живое, дышащее, наблюдающее, требующее, оно капризно прячет от меня квадратные в сечении колонны.

Липкие, жирные, сочные листья липы истово впитывают жаркое солнце. Волнение охватило город, поймав в тиски мои лодыжки. Сердце ревниво стучит. Мое стремление прожить сей день в любви исходит из жаркой прозы Маркеса. Воспоминания о давнем прочтении «Ста лет одиночества» подталкивают к тельцу новорожденного перечитывания.

Металлический скрип разрезает воздушные слои. Я-не-хочу-ничего-никогда-говорить. Пусть мой рот до скончания дней будет набит прохладной тишиной.

Черношеи голуби безразлично пинают труп сальной Тоски.

Двадцать девятого июня лицо сплошь усыпано веснушками. К Новокузнецкой люди не подходят, но стекаются густым потоком. Скрываются за колоннами, исчезают в подземелье. Пространство приглушенных голосов, бежевых брюк и черных рюкзаков. По воздуху разносится женское, гитарное «ночь пройдет, наступит утро ясное». Загорелые пальцы рассеянно перелистывают «Подстрочник», нелетний текст о Лилианне Лунгиной.

рисовать люблю я!

«я теперь нигде я не там не тут»

заборы бульварного кольца наращивают очередной слой черной краски, пыль радостно взмывает ввысь, увиваясь за модными сумочками прохожих

жизнь сбрасывает кожу по направлению к морковному фрешу

в фотобудку зайду одна,
зафиксирую свое отрицательное мыслепродуцирование, а затем на кусочки изрежу отпечаток лица, пересобрав вывернутое наружу «я»
— это будет мне стоить три сотни рублей

листаю рилсы до тех пор, пока не разучусь вдыхать кислород, я знаю все нелепые тренды, невидящим взглядом смотрю бартерные обзоры на шмотки с вэбэ

короткие ролики от широко улыбающихся девочек-логопедушек, каждый день, чтобы выжить, необходимо продавать себя.
(свое) время, (свое) обаяние.
(свои) у-с-л-у-г-и….какие еще услуги?

я вязну в липкой жиже невозможности нового, повторах повторов, авангардах авангардов, верните мне мой дветысячисемнадцатый, реминисценциями украшены китайгородские бары.

приходите на выставку «буддийское искусство россии», будет очень интересно, да-да

увидите то, что никого не интересовало последние восемьдесят лет, лежало-пылилось в подвалах-запасниках

забытое.
интересно, как долго все мы, молодые, чуть старше, чем просто «юные», сможем выживать на остатках старой энергии?

какая «культура» достанется моим крошкам-ученикам? что они получат через 10 лет, когда их собственную жажду потребления невозможно будет утолить?