Из вчерашних чтений книги Кристин Инглиш «Мелани Кляйн. Отчет об анализе взрослого пациента»: как Кляйн понимает прогресс в анализе и в чем он проявляется.

О садизме и мазохизме по Фрейду (каюсь, читала его классический труд «Ребёнка бьют» не в переводе Боковикова):

Фантазия битья у девочки проходит три фазы, из которых первая и последняя
приходят на память как сознательные, а средняя остается бессознательной. Обе сознательные
стадии представляются садистскими, средняя же, бессознательная — несомненно мазохистской
природы; ее содержание — быть избиваемой отцом, с ней связаны известный либидинозный
заряд и сознание вины. Избиваемый ребенок в обеих сознательных фантазиях — всегда кто-то
другой, в фантазии средней фазы — лишь собственная личность фантазирующего; в третьей,
сознательной, фазе со значительным перевесом избиваемыми оказываются исключительно
мальчики. Избивающее лицо сначала отец, позднее — какой-то его заместитель из отцовского
ряда. Бессознательная фантазия средней фазы первоначально имела генитальное значение, она
произошла из инцестуозного желания быть любимым отцом, (желания), подвергнувшегося
вытеснению и регрессии. С этим, с виду шатким соотношением связан тот факт, что девочки
между второй и третьей фазами меняют свой пол, воображая себя в своих фантазиях мальчиками.

И про различия садо-мазохистических фантазий в зависимости от пола и их связь с гомосексуальностью:

Для большей наглядности я добавлю здесь другие сходства и различия между фантазиями
битья (лиц) обоих полов. У девочки бессознательная мазохистская фантазия идет от нормальной
эдиповской установки, у мальчика — от извращенной, избирающей объектом любви отца. У
девочки фантазия имеет предварительную ступень (первую фазу), на которой избиение предстает
в своем индифферентном значении и касается лица, вызывающего ревность и ненависть; у
мальчика и то, и другое выпадает, но именно это различие можно было бы устранить при каком-то
более удачном наблюдении. При переходе к сознательной фантазии, замещающей
(бессознательную), девочка сохраняет в неприкосновенности личность отца и, следовательно, пол
избивающего лица; она, однако, меняет личность и пол избиваемого, так что в конечном счете
оказывается, что некий мужчина избивает детей мужского пола; мальчик, напротив, меняет
личность и пол избивающего, замещая отца матерью, и сохраняет в неприкосновенности
собственную персону, так что в конечном счете лицо избивающее и лицо избиваемое оказываются
разнополыми. У девочек изначально мазохистская (пассивная) интуиция обратилась благодаря
вытеснению в садистскую, сексуальный характер которой весьма размыт, у мальчика она осталась
мазохистской и в силу полового различия между избивающим и избиваемым лицами сохранила
больше сходства с изначальной, имевшей генитальный смысл, фантазией. Мальчик благодаря
вытеснению и переработке своей бессознательной фантазии избегает гомосексуальности;
примечательным в его позднейшей сознательной фантазии является то, что своим содержанием
она имеет женственную установку при отсутствии гомосексуального выбора объекта. Девочка,
напротив, избегает благодаря тому же самому процессу требований любовной жизни вообще, в
своих фантазиях воображает себя мужчиной, не делаясь сама по-мужски активной, и уже лишь в
качестве зрителя присутствует при том акте, которым замещается у нее половой акт.
Мы с полным основанием можем допустить, что в результате вытеснения изначальной
бессознательной фантазии изменяется не слишком многое. Все то, что для сознания оказывается
вытесненным и замещенным, в бессознательном сохраняется и остается дееспособным. Иначе
обстоит дело с эффектом регрессии на более раннюю ступень сексуальной организации. О ней мы
вправе полагать, что она изменяет и положение дел в бессознательном, так что после вытеснения
у обоих полов в бессознательном остается если и не (пассивная) фантазия быть любимым отцом,
то все же мазохистская фантазия быть им избиваемым. Имеется достаточно признаков и того, что
вытеснение достигло своей цели лишь очень несовершенно. Мальчик, который хотел избежать
гомосексуального выбора объекта и не поменял свой пол, ощущает себя, тем не менее, в своей
сознательной фантазии женщиной и наделяет бьющих женщин мужскими атрибутами и
свойствами. Девочка, которая отказалась даже от своего пола и, в целом, гораздо более
основательно провела работу вытеснения, но, тем не менее, не отделалась от отца, не доверяет
избиение себе самой и, поскольку сама она превратилась в мальчика, объектами избиения
оставляет, главным образом, мальчиков.

И про корни вытеснения и симптома в Эдипе:

Психоаналитическая теория, опирающаяся на наблюдение, твердо настаивает на том, что
мотивы вытеснения не могут сексуализироваться. Ядро душевного бессознательного образует
архаическое наследие человека, и процессу вытеснения подлежит в нем то, что всегда должно
оставляться позади при продвижении к дальнейшим фазам развития как несовместимое с новым
или непригодное и даже вредное для него. Этот отбор в одной группе влечений удается лучше,
нежели в другой. Последние, сексуальные, влечения, в силу особых обстоятельств, на которые
уже много раз указывалось, способны расстроить замысел вытеснения и добиться того, чтобы их
представляли какие-то нарушающие (психическое равновесие) заместительные образования.
Поэтому подлежащая вытеснению инфантильная сексуальность является главной инстинктивной
силой формирования симптомов, а существенная часть ее содержания, Эдипов комплекс, —
ядерным комплексом неврозов. Я надеюсь на то, что пробудил в настоящей статье ожидание того,
что и сексуальные отклонения как детского, так и зрелого возраста ответвляются от того же самого
комплекса.

Продолжаю рубрику с чтениями — на этот раз снова Кристин Инглиш «Мелани Кляйн. Отчет об анализе взрослого пациента».

Когда он обвиняет Кляйн в том, что она не имеет права обнажать «ужасы внутри него», она говорит, что «нет никакой возможности скрыть такие чувства, если они существуют, а когда они скрыты и не доведены до сознания, они совершенно теряют свои истинные пропорции».
Это вполне соответствует
убеждению Кляйн, что любовь может быть высвобождена там, где ненависть достаточно проанализирована, — возможно, недооцененная мысль Кляйн, на которую недавно обратил внимание Стайнер (2017).

Продолжаю изучать загадочное явление мазохизма, читая и перечитывая Фрейда. Его статья «Экономическая проблема мазохизма» кажется мне особенно ценной в этом отношении и даже гениальной в глубине своих открытий.

Для начала Фрейд выделяет 3 вида мазохизма:

Нашему наблюдению он встречается в трех формах: как условие сексуального возбуждения, как выражение женской сущности и как некоторая норма поведения.

Фрейд называет их эрогенным, женским и моральным мазохизмом, отмечая, что первый лежит в основе двух других. Далее он также говорит о взаимном наслоении детского и женского в мазохизме:

Лежащее на поверхности и легко достижимое толкование состоит в том, что мазохист хочет, чтобы с ним обращались, как с маленьким, беспомощным и зависимым ребенком, в особенности же — как со скверным ребенком. …
Если же возникает возможность изучить те случаи, в которых мазохистские фантазии испытали особенно богатую разработку, тогда легко сделать открытие, что они перемещают мазохиста в ситуацию, характерную для женственности, т. е. обозначают [его превращение в] существо кастрированное, выступающее объектом коита, рожающее. Поэтому я и назвал мазохизм в этом его проявлении женским, как бы a potiori, хотя столь многие его элементы отсылают к детскому периоду жизни.

(Об этом он писал также в статье
«Ребёнка бьют»)

Происхождение же эрогенного мазохизма, лежащего в основе всех его разновидностей, Фрейд выводит из влечения смерти:

Либидо встречает в [многоклеточном] живом организме господствующее там влечение смерти или разрушения, которое хотело бы разложить это клеточное существо и перевести в состояние неорганической стабильности (хотя последняя может быть лишь относительной) каждый элементарный организм в отдельности. Либидо имеет своей задачей обезвредить это разрушительное влечение, и оно справляется с нею, в значительной мере отводя его — обратившись вскоре к помощи особой органической системы, мускулатуры, — вовне, направляя его против объектов внешнего мира. Оно получает тогда имя влечения разрушения, влечения овладения, воли к власти. Часть этого влечения непосредственно ставится на службу сексуальной функции, где ей надлежит сыграть важную роль. Это и есть собственно садизм. Другая часть не участвует в этой передислокации вовне, она остается в организме и либидинозно связывается там при помощи упомянутого сексуального совозбуждения; в ней-то мы и должны признать изначальный, эрогенный мазохизм.

Далее Фрейд ставит знак “=“ между садизмом и мазохизмом, ведь без одного нет другого:

Если быть готовым оставить в стороне некоторую неточность, то можно сказать, что действующее в организме влечение смерти — первосадизм — тождествен мазохизму. После того, как главная его часть была перенесена вовне, на объекты, внутри, в качестве его остатка, сохраняется собственно эрогенный мазохизм, который, с одной стороны, стал компонентом либидо, с другой же, все еще имеет своим объектом собственное Я.
…

Мы не удивимся, услышав, что при определенных обстоятельствах садизм, разрушительное влечение, которое было обращено вовне, спроецировано, может быть вновь интроецировано, обращено вовнутрь, регрессируя, таким образом, на свою более раннюю ступень.

(Здесь мне вспоминается сцена из фильма «Ганнибал», когда Старлинг приковала Лектера наручниками к холодильнику.)

Затем Фрейд переходит к третьей форме изучаемого явления — моральному мазохизму, который интересен тем, что не имеет явной связи с сексуальностью:

Ко всем прочим мазохистским страданиям привязано условие, чтобы они исходили от любимого человека и претерпевались по его повелению. В моральном мазохизме это ограничение отпадает. Само страдание оказывается тем, что имеет значение; уже не играет никакой роли, принесено ли оно любимым или же равнодушным человеком; оно даже может быть вызвано какими-то безличными силами или обстоятельствами: настоящий мазохист всегда подставляет щеку там, где видит возможность получить удар. При объяснении этого поведения напрашивается мысль оставить в стороне либидо и ограничиться допущением того, что здесь разрушительное влечение вновь было обращено вовнутрь и свирепствует теперь против своего Я; однако, должен же быть смысл в том, что языковое употребление не отказалось от соотнесения этой нормы поведения с эротикой и называет мазохистом и подобного самоеда.

Далее следует одна из гениальных находок Фрейда, то, из-за чего им невозможно не восхищаться:

Бессознательность морального мазохизма выводит нас на один бросающийся в глаза след. Мы смогли перевести выражение «бессознательное чувство вины» как потребность в наказании от рук какой-то родительской силы. Теперь мы знаем, что столь часто встречающееся в фантазиях желание быть избитым отцом стоит весьма близко к другому желанию — вступить с ним в пассивную (женскую) сексуальную связь, — и является не чем иным, как его регрессивным искажением. Если вложить это объяснение в содержание морального мазохизма, то нам станет ясен его тайный смысл. Совесть и мораль возникли через преодоление, десексуализацию Эдипова комплекса; через моральный мазохизм мораль вновь сексуализируется, Эдипов комплекс воскрешается, проторивается путь регрессии от морали к Эдипову комплексу.

Таким образом мазохизм и мораль явления противоположные по своей сути. Об этом можно бесконечно читать у Достоевского.

… мазохизм создает искушение совершать «греховные» поступки, которые должны затем искупаться упреками садистской совести (как это часто бывает у столь многих русских типов характера) или наказанием, исходящим от великой родительской силы судьбы.

И еще одна гениальная находка:

Садизм Сверх-Я и мазохизм Я дополняют друг друга и объединяются для произведения одних и тех же следствий. Я думаю, только так можно понять то, что результатом подавления влечений — часто или во всех вообще случаях — является чувство вины и что совесть становится тем суровее и чувствительнее, чем больше человек воздерживается от агрессии против других.

Чем больше человек сдерживает свою агрессию, тем строже и более жесток он к себе, тем за меньшую провинность он будет себя безжалостно корить.

Таким образом, моральный мазохизм становится классическим свидетельством в пользу существования смешения влечений. Его опасность заключается в том, что он происходит от влечения смерти, соответствует той его части, которая избежала обращения вовне в качестве некоего разрушительного влечения. Но поскольку он, с другой стороны, имеет значение и какой-то эротический компоненты, то даже саморазрушение личности не может происходить без либидинозного удовлетворения.

В новой главе Кристин Инглиш снова обращается к мысли Кляйн о том, как быть с «ужасами внутри»:

Он говорит, что я не имею права обнажать все эти ужасы, даже если бы они были правдой. Он слишком болен для того, чтобы я имела право "разрезать его на части". Я даю общую интерпретацию: обнажение ужасов и тому подобного, по-видимому, единственный способ иметь с ними дело — именно это я снова и снова делаю с ним. Если такие чувства существуют,
их невозможно просто
прикрыть; когда их прячут и не доводят до сознания, они утрачивают правильную
перспективу и начинают восприниматься совершенно искаженно.

И несколькими сессиями позже происходит такой трогательный момент:

Он соглашается и, снимая очки, говорит: “когда-нибудь позже”, затем поправляет себя: “может быть, в другом мире, вы должны будете сказать мне, к кому пойти, чтобы что-то сделать с очками. Думаю, это все психологическое, и я мог бы избавиться от очков и видеть без них”. Я интерпретирую, что это означает — смотреть на вещи моими глазами, так же как это делаю я».

Свобода мысли, — и в лучшем случае, думаю, мы все еще располагаем очень ограниченной свободой в этом отношении, — означает свободу знать наши собственные мысли, а это означает знание как желательного, так и нежелательного, как конструктивных мыслей, которые ощущаются «хорошими» или «здравыми», так и тревожных мыслей, который ощущаются «плохими» или «безумными». Свобода мысли это способность исследовать их справедливость в отношении внешних или внутренних реалий. Чем свободнее мы мыслим, тем лучше мы можем судить об этих реалиях, и тем богаче наши переживания. Но, как и все свободы, свобода мысли также ощущается как путы, поскольку заставляет нас чувствовать ответственность за наши собственные мысли.
И огромные силы, внешние и внутренние, противодействуют этой свободе. Психоаналитик ставит перед собой задачу помочь пациенту в первую очередь распознать безмерную ценность такой свободы и то, насколько она заслуживает борьбы за нее, а также помочь ему достичь такой свободы в большей степени.
Ханна Сигал "Психонализ и свобода мысли" пер.З.Баблояна

Снова заинтересовавшись темой истерии, вернулась к истокам — Фрейду и его случаю Доры (когда-то уже писала о нем здесь). И, конечно же, снова обнаружила много интересного.

Кто такой истерик, по мнению Фрейда? Всякий, у кого происходит следующее «извращение аффекта»:

Любого человека, у которого повод к сексуальному возбуждению преимущественно или исключительно вызывает чувства неудовольствия, я без тени сомнений счел бы за истерика, независимо от того, способен он или нет порождать соматические симптомы.

Тем не менее, способность к соматизации, или «соматическому содействию», как ее называет Фрейд, — также характерная черта истерика.

Психические процессы при всех психоневрозах на значительном участке пути одинаковы, и только затем принимается во внимание «соматическое содействие», которое создает бессознательным психическим процессам выход в телесную сферу. Там, где этот момент не присутствует, из всего состояния получится нечто иное, нежели истерический симптом, но опять-таки нечто родственное, например, фобия или навязчивая идея, словом, психический симптом.

Итак, при истерии возбуждение из бессознательного получает возможность разрядки в телесном симптоме, который одновременно выражает и конфликт, и его желаемое решение. Таких значений у симптома может быть несколько и они могут меняться.

«…необязательно, чтобы различные значения симптома согласовывались друг с другом, то есть дополняли друг друга, образуя взаимосвязь. Достаточно, если эта взаимосвязь создана темой, которая послужила источником всех различных фантазий. Впрочем, в нашем случае такая согласованность не исключена; одно значение больше связано с кашлем, другое — с афонией и чередованием состояний; более тонкий анализ, вероятно, позволил бы выявить еще более значительное одушевление деталей болезни. Мы уже узнали, что симптом, как правило, одновременно соответствует нескольким значениям; теперь мы добавим, что он также может поочередно выражать несколько значений. С течением лет симптом может менять одно из своих значений или свое главное значение либо ведущая роль может от одного значения перейти к другому. Так сказать, консервативной чертой в характере невроза является то, что когда-то образованный симптом по возможности сохраняется, даже если бессознательная мысль, нашедшая в нем свое выражение, лишилась своего значения. Однако эту тенденцию к сохранению симптома также легко объяснить механически; изготовление такого симптома настолько затруднительно, перенос чисто психического возбуждения в телесную сферу - то, что я назвал конверсией, - связан с таким множеством благоприятствующих условий, соматическое содействие, которое требуется для конверсии, настолько трудно получить, что стремление к отводу возбуждения из бессознательного по возможности довольствуется уже проторенным путем. Гораздо более простым, чем создание новой конверсии, представляется образование ассоциативных связей между новой нуждающейся в отводе мыслью и старой, которая эту потребность утратила.»

Из вышесказанного вытекает то, что созданию симптома должно предшествовать вытеснение – еще одна характерная черта истерии. Дора в описанном случае вытесняет свои эдипальные чувства к отцу, которые активизируются во время плохо скрываемого и разворачивающегося у нее на глазах романа отца с замужней женщиной, госпожой К., в то время, как муж последней, господин К., начинает ухаживать за самой Дорой. Фрейд здесь видит проблему в том, что сексуальное возбуждение Доры не находит естественной разрядки, так как от прямого его удовлетворения она разворачивается к своим инфантильным фантазиям об отце, которые не могут быть реализованы.

«Неспособность к исполнению реальных требований любви является одной из самых сушественных черт невроза; больные охвачены противоречием между реальностью и фантазией. От того, что они больше всего желают в своих фантазиях, они бегут, если это им встречается в действительности, и охотнее всего предаются фантазиям, где им уже не нужно бояться их реализации. Преграда, воздвигнутая вытеснением, может, правда, пасть под натиском сильного, реально вызванного возбуждения, невроз еще может быть преодолен действительностью. Но в целом мы не можем вычислить, у кого и благодаря чему такое излечение было бы возможным.»

И совет по психоаналитической технике от Фрейда из случая Доры:

Когда во время психоаналитического лечения появляется конкретно обоснованный и безупречный ряд мыслей, для врача, пожалуй, наступает момент замешательства, который больной использует для вопроса: «Наверное, так все и есть? Что вы можете тут изменить, когда я вам рассказал об этом?» Вскоре затем замечаешь, что такие недоступные для анализа мысли использовались больным для того, чтобы скрыть другие, которым хочется избежать критики и осознания. Ряд упреков, относящихся к другим людям, позволяет предположить наличие ряда упреков такого же содержания, относящихся к самому себе. Нужно только каждый отдельный упрек обратить на персону самого говорящего. Этот способ защищаться от упрека себя, когда такой же упрек выдвигается против другого человека, содержит нечто неоспоримо автоматическое. Он находит свой прототип в «ответных маневрах» детей, которые не задумываясь отвечают: «Ты сам врешь». — если их обвинили во лжи. Взрослый в стремлении оскорбить в ответ стал бы выискивать какое-нибудь уязвимое место противника, а не делал бы упор на повторении того же самого содержания. При паранойе эта проекция упрека на другого без изменения содержания и, стало быть, без опоры на реальность проявляется как процесс, приводящий к формированию бреда.

Кляйнианский аналитик Эрик Бренман представил более современное понимание истерии, в то же время соотнося его с фрейдовским:

Истерик старого типа конвертировал конфликт в соматические симптомы — но также пытался убедить врача, что остальная часть личности нормальна. Я полагаю, что для истерического характера мишенью конверсии является аналитик, который должен согласиться с махинациями пациента.

Бренман считает, что главная задача истерика – убедить свой объект в истинности созданной им версии реальности, чтобы самому в ней существовать, как это, например, делал Дон Жуан:

Фрейд считал, что при истерии устанавливается патовое соперничество между сексуальностью и вытеснением, [в котором ни одно, ни другое не могут одержать верх]. Дон Жуан ухитряется поставить псевдосексуальность на службу своим нарциссическим завоеваниям. Он использует внешние объекты, убеждая их в своем превосходстве, и живет в этом воображаемом образе себя внутри своих объектов.
Я полагаю, что подобный процесс используется не только в целях сексуального триумфа и геройства, но и ради триумфа над «грудью» — аналитиком-помощником — чтобы самому стать мудрой, понимающей, безгранично любящей грудью.

Таким образом отношения и анализ/терапия с истериком сложны тем, что они неизбежно предполагают атаки на психическую реальность его объекта, но стоит объекту принять версию реальности истерика, как он превращается в бесполезного и лишенного собственной способности думать.

При такой зависимости истерики пытаются изменить реальность, заставляя поверить мать/родителя/аналитика в свою версию истины. Их цель — изменить картину того, «кто они и что они делают, а также кто ты и что ты делаешь», они располагают доказательствами, теориями, свидетельствами и т.д., они постоянно меняют и чередуют идентичности, чтобы разрушить интуитивное постижение реального и истинного.

Еще одна характерная черта – это балансирование между двумя крайностями: отрицание и катастрофа, - что, конечно же, осуществляется за счет механизма расщепления:

При фобиях область фобии постоянно угрожает катастрофой, а остальная часть личности полагается здоровой — при помощи отрицания и хитроумия. То же сочетание наблюдается при конверсионной истерии с уродующим симптомом. И то же самое верно для характера истерика, который «слишком хорош, чтобы это было правдой», и чей объект невыносимо свиреп.
Похоже, что истерик обладает способностью заставлять других людей верить, что с ним все в порядке, или иногда может провоцировать следующую реакцию: «Да все в порядке — просто подбери сопли, перестань ныть и жалеть себя». И равным образом они создают смятение и отчаянную тревогу в своих объектах. Что им не удается — так это посмотреть на состояние дел с учетом всех факторов, уравновешенно или помочь в этом терапевту.

Формирование истерического характера Бренман связывает с влиянием «истерогенной матери», для которой характерны:
1) переполненность тревогой и сообщение, что она катастрофична;
2) обеспечении ребенка панацеей, назначение которой — заставить его верить, что все в полном порядке и она в абсолютной безопасности;
3) чрезмерное внимание ребенку, потакание ему во всем, преданность без меры, всемогущая идеализация и чрезмерная чувственная стимуляция.

Я полагаю, что в этом случае перед нами составная часть истерогенной матери, которая предоставляет себя в качестве как модели, поощряющей отрицание психической реальности, так и внешнего объекта любви, позволяющего избежать катастрофы. Тогда мы имеем нападение на психическую реальность и в то же время живую внешнюю мать, предлагающую некие псевдо-отношения. Так устанавливаются определенный modus vivendi (образ жизни) плюс защита от катастрофы. А если в то же самое время мать бесит ее преданность, но она обеспечивает младенца всем и заставляет его чувствовать вину, давая при этом понять, что у него нет права жаловаться, — получается обескураживающий опыт, который может выработать у младенца истерический характер: объект всегда наличествует; тревога характеризуется с помощью поведения и бессознательной коммуникации как катастрофическая; делается вид, что все идеально и наличие проблемы отрицается; для проекции и избегания ответственности используется вина; не предоставляются психологические средства, помогающие справиться с жизнью, а взамен предоставляется псевдо-понимание; младенец может идентифицироваться только с нереальным объектом бессознательной фантазии.

Трагедия истерика в том, что он не способен принимать истинные любовь, заботу, понимание от того, кто не подчиняется его манипуляциям, но если это происходит, такой человек может вызывать лишь презрение.

Полагаю, мы наблюдаем пациентов, которые цепляются за «истерические аспекты» матери, отрицают и отвергают зрелые и полезные ее аспекты, и переживают это заново в переносе.»
Бренман, как и Фрейд, видит разрешение проблемы истерического характера в повороте от фантазии к реальности: «Объект, к которому цепляется «пациент-истерик», мешает реальному и истинному росту. Цель такого пациента — быть успешным истериком. Эти черты необходимо подробно анализировать, чтобы аналитик смог продемонстрировать пациенту жизнеспособную альтернативу — веру в поиск истины. Аналитику необходимо снова и снова показывать, что помогает истина, а

не

галлюцинаторный внутренний объект. Аналитик должен указать пациенту на завистливые нападки на способность к поиску истины, обратив это против мнимого верховенства галлюцинаторного младенца/ребенка, состоящего в отношениях с галлюцинаторной внутренней матерью.

Мне кажется, многое из того, о чем Бренман пишет в своей статье об истерии, отражает его жизненную и профессиональную философию в целом, о которой я, к сожалению, узнала из его некролога в The Guardian (Бренман умер в 2012 году). И еще кажется, что он был очень приятным человеком. Вот несколько выдержек оттуда:

Следуя примеру одного из своих наставников, психоаналитика Уилфреда Биона, Эрик подчеркивал необходимость терпимости и принятия опыта, в полной мере понимая, насколько он может быть ужасающим. Молодой человек должен влюбиться, пережить крайнее чувство идеализации, жить с ним, не отрицая и не отвергая его; а затем со временем изменить его через отношения с партнером и через реальность. Он любил шутить, что было бы безумием, если бы предложение руки и сердца начиналось так: «Я знаю, что переоцениваю тебя как объект любви, но…»

***

Эрик утверждал, что аналитик должен стараться избегать представления себя идеальным. «Идеальный» аналитик не только фальшив, но и рискует укрепить ложное «я» у пациента. Он подчеркнул важность быть самим собой рядом с пациентом, тем самым помогая пациенту стать самим собой.



***


Он вспомнил слова старшего коллеги из начала своей работы в психиатрической больнице: «Иметь плохую мать — это ужасно. Иметь отсутствие матери — это ужасно» — пауза — «Иметь хорошую мать — это ужасно». Хорошая мать встречает ребенка/пациента с его собственными чувствами неполноценности и зависти; чрезмерно опекающая мать мешает ему взглянуть правде в глаза и поощряет покорность.

И моя любимая:

Быть в здравом уме означает уметь справляться со своим безумием, своим тщеславием и своими излишествами, принимать их. Эрик любил греческую трагедию, считая «Вакханок» одной из величайших пьес. Люди, считающие себя чистыми, отбросили важные аспекты своей жизни. Эрик понимал, что никто не может быть абсолютно в здравом уме, не отклоняясь от истины.

В очередной главе отчета об анализе взрослого пациента Кляйн появляются сегодня особенно актуальные образы Одиссея и Пенелопы, а я не могу не соединить их с невероятной красоты визуальным образом Афины, которая вообще-то «воплощает ум и самое мысль».

Если его выбросило на скалы, ему нужна моя помощь. Я, по-видимому, становлюсь Пенелопой, которая ткет; здесь вспоминается прежний материал о мозаике или рукоделии, с которыми сравнивался анализ. Он со смехом предупреждает меня, чтобы я не сравнивала себя с Пенелопой: ей приходилось каждую ночь распускать свою работу. Я интерпретирую, что считаю это сравнение верным, потому что я сама так часто, по-видимому, что-то распускаю — не будучи способной дать все связи полностью и так далее. Однако он не отрицает, что ткачество и Пенелопа представляли меня и анализ. Он также рассказывал дочери, в каком порядке происходило узнаваниеОдиссея: сначала его узнала собака, затем свинопас, няня, сын и, последней его узналажена. Он часто чувствует, что я его не понимаю и не узнаю; но Пенелопа была в этом не виновата, потому что Одиссей стал столь неузнаваемым. Я также привлекаю к интерпретации нежелательных женихов Пенелопы — эту помеху, как он их назвал. Она узнала его только после того, как он убил женихов. Я напоминаю ему о нежелательных людях в гостинице, о нежелательных пациентах и о моей семье. Но снова в этом сне анализ и я, по-видимому, оказываемся полезными, и Одиссей все-таки вернулся домой, что также означает возвращение к матери.