Кстати, сегодня годовщина смерти великого социолога Майкла Буравого, которого сбила машина. Помимо своего личного вклада в дисциплину, профессор Буравой был еще довольно значимым организатором профессионального сообщества, инициатором публичной социологии, возглавлял и представлял многие международные и американские социологические организации.

Глупость и дичь, конечно, несусветная, с этой машиной. Но, вспоминая, как Буравой критиковал Брюно Латура, есть в этом событии какая-то злая ирония: как сработала акторно-сетевая теория и как вещь дала сдачи социальной структуре.

Такие дела.

Возбужденная общественность спрашивает: почему же человек, который уже несколько лет преподает дисциплину «Понимание конспирологических теорий», до сих пор ничего не сказал по факту файлов Эпштейна и не покаялся, дескать, смотри, а ведь конспирологи были правы.

По первому пункту обвинений отвечу, что ученому хайповать не к лицу, нужно подождать, когда вся эта волна плясок вокруг утихнет. А вот по второму требуется подробный разговор, поэтому опять придется применить столь нелюбимый вами жанр лонгрида.

Итак, что же мы увидели в этих файлах и чего не увидели?
https://telegra.ph/Multifory-EHpshtejna-02-05

Унаги маки для женщин Восточной Европы

После «файлов Эпштейна» всплыл довольно любопытный и характерный тип реакции: «богатые и знаменитые мужчины всегда мишень охоты алчных развратниц, они сами виноваты, а моралисты — ханжи». Важно, что это часто подается как такое вот осторожное усложнение картины мира, дескать, надо уметь отделить ужасное преступление от просто преступления, а просто преступление от события хоть и постыдного, но неподсудного. И это работает как нормализация: раз так устроен мир элит, значит обсуждать нечего.

И самое интересно, что среди этих вот адвокатов про боно не только мужчины сильно половозрелого возраста из России, видимо, их триггерит какой-то личный опыт. Есть и женщины, особенно преуспела одна иноагентесса, которая буквально написала: "Люди ведут себя как девственница, которая по большому секрету узнала, что у мужиков есть такой «угорь», который любит заползать в женские дырки". Причем, в этой фразе она допустила две такие оговорки, что Зигмунд Фрейд прямо одобрительно кивнул ей со своего облачка: вместо угорь она сначала сказала Игорь, а вместо женские – детские. Ну да это все были бы проблемы ее психотерапевта, если бы она ходила к психотерапевту и верила в пользу психотерапии.

Но она предпочитает вывалить такие свои фантазии на русскоязычную интернет-аудиторию, и первая реакция на такое, конечно, совершенно нефилософская, когда хочется покрутить пальцем у виска. Но если призадуматься и вспомнить, как работает идеология, то все становится более или менее понятно. Представьте типаж «идеологического адвоката системы» из числа российских сталинистов. Он смотрит на факты, насилие, злоупотребления, эксплуатацию, произвол и не спорит с фактами напрямую. Он делает другое: переводит их в другой контекст, где они перестают быть преступлением и становятся «неизбежными издержками исторической/экономической необходимости». Просто посмотрите любой ролик Климсаныча и Димюрича про коллективизацию: «да, жестко, но без этого никак», «да, перегнули, но в целом идея верная», «да, есть жертвы, но альтернатива хуже», «да это же были бандиты».

Наша иноагентесса – это Климсаныч и Димюрич, вывернутые на консервативную изнанку. Она оправдывает капитализм, даже если ей ткнули в лицо факты. И она настолько уверовала в свою неоконсервативную идеологию, что во имя ее готова оправдывать любое преступление капитализма как системы. Ну и что, что богатые и знаменитые растляют девочек, зато они создают рабочие места, благодаря им летают на Луну, во имя их женщины варят сталь и дети падают ниц. Кстати, аргумент левых оправдателей Сталина тоже из этой же прогрессивистской серии – оставил страну с бомбой и запустил космическую программу.

Получается, что этот цинический разум – продукт такой вот моральной инверсии. Вместо вопроса «что произошло и кто пострадал?» появляется вопрос «а не покушаетесь ли вы на нашу картину мира?». И тогда любое расследование, любая эмпатия, любая попытка назвать насилие насилием объявляются ханжеством или недопониманием революционного момента, обвинение выбирайте сами. Идеология всегда так защищается: она не говорит «я защищаю власть», она говорит «я защищаю реальность от ваших нападок». Проблема только в том, что эта защита строится ровно на отрицании конкретных фактов, причем фактов системных, а не просто черрипикинга. И получается, что водка в малых дозах полезна в любых количествах.

Такие дела.

Идея умереть за что-нибудь великое, как и почти все на этой планете, была придумана древними греками. У них это называлось «славной смертью» и выражалось в двух вещах: публичной сцене и долгой памяти. Очевидно, что такая идея могла возникнуть только там, где сошлось несколько важных предпосылок.

Во-первых, существует общий мир, способный превращать частную биографию в историю, значимую для других. В античном полисе это обеспечивали соответствующие институты и жанры: надгробная речь, эпитафия, хроника, мемориальные ритуалы и практики, сама привычка равных судить о делах равных.

Во-вторых, такая конструкция стала возможной при наличии мировоззрения, в котором еще нет бессмертной божественной души, как в более позднем христианстве. Человеческая конечность компенсируется тем, что может пережить человека в этом мире: слава, признание, имя, память. Поэтому славная смерть — это, в сущности, частный случай более общего механизма: полис, являясь высшим благом античного общества, в знак благодарности за служение себе умеет превращать твое действие в то, что останется, так сказать, «после меня». В этом смысле слава выступает земным эквивалентом бессмертия — она дает человеку шанс не исчезнуть полностью.

Великая Ханна Арендт вернула эту логику в своих размышлениях уже в 20-ом веке. Мотив «славной смерти» возвращается в эпоху, когда вера в загробное бессмертие после долгого триумфа христианской идеи бессмертия души начала ставиться под сомнение под напором модерна. Политическое снова начинает претендовать на роль команды «сохранить как», только теперь гарантом выступает полис в своей новой ипостаси – национальном государстве. И люди пытаются оставить след не только в биографиях, а в вещах, которые переживают биографии: в конституциях, памятных датах, государственных ритуалах, названиях улиц, школьных канонах и т.д.

Эта логика появляется в Vita activa как часть различения публичного и приватного. Публичный мир, по Арендт, — пространство, где человеческие дела получают шанс на мирское бессмертие (earthly immortality): действие и речь могут пережить биологическую жизнь, если есть сцена, где их видят, обсуждают и помнят. Поэтому гражданское мужество является политической добродетелью «par excellence»: вход в публичность предполагает готовность рискнуть своей головой, потому что на кону стоит участие в общем мире.

Безусловно, у этой конструкции есть и теневая сторона: понятно, что доступ к публичности распределен неравномерно: он держится на исключениях и иерархиях. Поэтому «слава» никогда не бывает универсальной, она принадлежит тем, кого допускают на сцену и чьи дела считают достойными рассказа. Но эта арена поддерживала иллюзию доступности, а граждане так или иначе понимали тот путь, при помощи которого они могли обрести свое гражданское бессмертие.

Но век 21, увы, поставил эту возможность под большой вопрос. Во-первых, постмодерн деконструировал все «великие идеи», за которые можно было бы умереть. А, во-вторых, даже если в рамках метамодерна вы все же уверовали во что-то искренне и готовы за эту идею умереть – будет ли у вас посмертная слава? Ведь «славная смерть» требует относительно устойчивого публичного мира, который способен удержать повествование. Кажется, что как будто бы сегодня инструментов «увековечивания» стало больше, чем когда-либо, но есть ли там долговечность?

Современные информационные циклы не просто коротки, они практически моментальны. А символические формы еще и легко переписываются или обесцениваются. Ну вот был у вас публичный блог о том, как вы ежедневно ели, как приседали и что читали, и обрел он популярность. Увы, после вашей смерти он ее утратит очень быстро, ведь в этой деятельности нет ничего славного, Аренд называла такое labor, то есть чем-то, что связано с биологическим процессом жизни.

В такой среде сама возможность «славной смерти» становится проблемой. И злая ирония заключается в том, что мы живем в цивилизации, где все записывается, но мало что запоминается.

Такие дела.

Немного ностальгического потока сознания.

Сегодня любимому детищу под названием "Тотальный диктант" исполнилось 22 года. Как проект, наверное, он уже весьма зрелый, но если подходить с мерками человеческого возраста, то он еще совсем юный. Собственно, мне было на год больше, когда я и еще несколько моих друзей после того, как нас окатил потный вал вдохновения, придумали такую вот идею.

В 2004 году он прошел в первый раз в поточной аудитории Новосибирского госуниверситета, а сейчас будет проходить по всей планете, и это, конечно, большой шаг для такого молодого человека. Как и подобает талантливому ребенку, он, конечно, стал больше, лучше и умнее, чем его непутевые родители, но радует, что то, что мы тогда закладывали в идею Диктанта, осталось в том или ином виде до сих пор. Притом, что уже есть и общественный фонд, и Филологический совет Диктанта, и у него уже появились свои маленькие дети: тест TRUD и Недиктант.Дети. То есть мы, родоначальники, можно сказать, стали просветительскими дедушками и одной просветительской бабушкой.

Мы хотели, чтобы это мероприятие было бы сугубо добровольным, чтобы благодаря ему люди бы начали любить и понимать русский язык и литературу, а через это - любить и понимать друг друга. Не знаю, как вообще, но в рамках организаторов Диктанта это точно получается. Его делают потрясающие, увлеченные, веселые и в хорошем смысле очень сумасшедшие люди по всей планете. В студенчестве мы часто пели песню со строчкой "я ищу таких, как я, сумасшедших и смешных". Кажется, что мы их нашли уже какое-то значительное количество и продолжаем находить. И если уж подтягивать спич к теме этого скромного телеграм-канала, мы несколько успешнее, чем Диоген, ищем человека.

Такие дела.

P.S. Поздравляю всех причастных, приходите 18 апреля писать диктант в вашем городе, читайте хорошую литературу, берегите себя и ваши хорошие идеи.

Философы-гладиаторы: как в СССР появились свои “файлы Эпштейна”

В СССР старались догнать и перегнать Америку, а потому там появилось свое “дело Эпштейна” еще на 60 с лишним лет раньше. Любопытный нюанс в этой мерзкой истории был в том, что центре скандала там оказались профессиональные философы, о есть люди, чьей прямой обязанностью было определять границы нравственного и безнравственного для целой страны.

В феврале 1955 года на стол Хрущеву легло анонимное письмо от матери студентки, которую сделал своей секс-рабыней некий Константин Кривошеин, который был драматургом-литератором средней руки, который представлялся знакомым самого министра культуры. Итак, Кривошеин пообещал девушке карьеру в Большом театре и привез на свою подмосковную дачу в Валентиновке, где функционировало нечто вроде закрытого “мужского” клуба для высокопоставленных гостей. Когда прокуратура начала проверку, обнаружилась вторая жалоба, уже не анонимная: Зинаида Лобзикова, инструктор по культуре одного из московских райисполкомов, просила вызволить свою дочь Алину, студентку балетного училища, из того же самого притона.

Хрущев дал команду расследовать скандал, и тут выяснилось, что завсегдатаями “клуба” Кривошеина были люди, составлявшие интеллектуальную верхушку советской идеологической машины: министр культуры СССР, академик Георгий Александров, член-корреспондент Академии наук Александр Еголин, зам заведующего отделом науки и культуры ЦК КПСС Владимир Кружков, профессор Сергей Петров из Института мировой литературы. И схема там была вполне эпштейновская: Кривошеин играл роль сутенера-организатора, вербовавшего студенток творческих вузов обещаниями карьеры и знакомств, а номенклатурные гости выступали потребителями, между которыми и организатором действовал негласный договор — доступ к власти в обмен на секс-услуги.

Скандал разбирался на уровне бюро Московского горкома партии, куда Хрущев приехал лично. Говорят, что он долго кричал на виновных, а потом обратился к пожилому Еголину с вопросом, который стал легендарным: мол, Александров мужик молодой, тут все понятно (хотя тоже - а что понятно?), а ты-то в твои годы зачем в это болото полез? И Еголин, привыкший за десятилетия партийной работы к языку эвфемизмов и уклонений, пробормотал фразу, которая вошла в историю: "Так я ничего, я только гладил". Реплика мгновенно разлетелась по партийным коридорам, и к фигурантам скандала приклеился ярлык “гладиаторов”.

При этом скандал кончился, в общем-то, пшиком, потому что советская система своих номенклатурщиков не сдавала. Всех просто сняли с постов. Александрова сослали в Минск, Кружкова отправили в Свердловск, Еголина понизили до рядового научного сотрудника и перевели в Ленинград. Реальный срок получил только организатор всего этого мрака Кривошеин, да и то за спекуляции, а не за буквальную торговлю людьми. Публичного суда тоже не было.

Среди всех этих философов-имморалистов меня, конечно же, привлекла биография Александрова, это интересный экземпляр академической философской биографии. Например, в годы репрессий он выстроил систему интеллектуального рэкета: он вызывал к себе молодых талантливых аспирантов и сообщал им, что ему из ГПУ звонили и справлялись о них, что им грозит катастрофа, и единственное спасение состоит в том, чтобы написать книгу, например, в честь сталинских статей по лингвистике. Книга, разумеется, выходила затем под именем самого Александрова. Также он помогал Жданову травить Зощенко и Ахматову с “философских позиций”.

Интересно, конечно, что советская философия официально отвергала Канта как буржуазного идеалиста, категорический императив считался абстрактным морализмом, оторванным от реальной классовой борьбы. Александров много писал об этом в своих учебниках. Что ж, мало что из советского идеологического наследия укоренилось в советско-постсоветской культуре, как отрицание Канта и отношение к человеку всегда как средству и никогда - как к цели. Вся эта история - прекрасное тому подтверждение.

Такие дела.

В философии есть одно не слишком популярное, но очень полезное понятие — «словарь». Его предложил аналитический философ Ричард Рорти, которого я уже не раз упоминал в этом скромном канале. Итак, финальный словарь — это такой набор слов, при помощи которых человек описывает и оправдывает свою жизнь, свои убеждения, свое понимание того, что важно и что можно. Фокус в том, что за пределами этого словаря у человека нет способа подтвердить, что его словарь правильный, не прибегая к словам из того же самого словаря: любое обоснование оказывается круговым, замкнутым на самом себе.

Сменить словарь — значит, по существу, сменить мир, потому что мир дан нам через слова, которыми мы его описываем. Людвиг Витгенштейн сказал примерно то же самое короче: границы моего языка суть границы моего мира.

Все это важно потому, что язык оказывается чувствительнее его носителей. Он регистрирует сдвиги в культуре раньше, чем мы успеваем их отрефлексировать, и иногда достаточно обратить внимание на одно новое словоупотребление, чтобы увидеть, что за ним стоит уже произошедшая и довольно серьезная перемена.

К чему вся эта преамбула? В последние пару лет в русскоязычном пространстве совершенно буднично закрепилось словосочетание «контент-завод». И вот это как раз тот случай, когда стоит вслушаться в само это сочетание слов. Потому что творческую деятельность исторически описывали совсем другими словами: мастерская, студия, лаборатория, в конце концов, даже «фабрика грез» была когда-то ироничной метафорой, в которой еще слышалось удивление. А «завод» — это уже не метафора и не ирония, это самоописание. Люди, которые производят контент, сами называют свое дело заводом и не видят в этом ничего странного. А что видим мы?

Друзья, уже завтра, 18 апреля в 14.00 пройдет Тотальный диктант, к которому, как многие читатели этого канала знают, я имею некоторое непосредственное отношение. По традиции приглашаю вас писать его в том городе, в котором вы живете, все еще можно поискать подходящую площадку.

Но еще в этом году мне выпала честь в рамках, опять же, традиционного онлайн-марафона побеседовать с тремя очень интересными и содержательными гостями про язык, литературу и философию, так что подключайтесь (время по Москве):

- в 13.05 говорим с философом Максимилианом Неаполитанским про кринж, масиков и темпоральность,
- в 21.00 обсудим с доктором филологических наук и прекрасным писателем, а также автором Тотального диктанта 2015 года Евгением Водолазкиным читательский опыт, Пушкина и автора текста диктанта этого года Алексея Варламова
- в 22.00 - с доктором филологическим наук Валерием Ефремовым задорно пошутим над социально маркированными словами, языковыми играми и пораздражаем представителей естественных наук нашими гуманитарными метафорами.

Я буду диктовать в котокафе "Республика котов" на Литейном, так что получается, что на один день я стану диктатором Республики котов. Возвращаемся к истокам.

Такие дела.

P.S. Для затравки - анонс беседы с Максом.

До чего доводит социология: товарищ Михаил @bookzombie Фаустов написал книгу про свои книжные фестивали, используя теории Макса Вебера и Пьера Бурдье, великий русский писатель Виталий Сероклинов проверил, есть ли в его словах ошибки, а я – проверил, правильно ли он сослался на именуемых социологических боссов.

В результате на титульной странице мы присутствуем очень органично, буквально как Бывалый, Трус и Балбес.

Ловите Михаила на ближайшем к вам кинофестивале и требуйте автограф.

Такие дела.

Публичное осмеяние известных людей, как и почти все на этой планете, придумали древние греки. У Аристофана старая аттическая комедия работала именно так: на сцену вытаскивали известного политика, философа или богача, делали его смешным, и он на короткий ритуальный промежуток переставал быть фигурой авторитета. Сократа можно было показать софистом и шарлатаном, а, например, Клеона — пустобрехом. Аристотель (как без него) в "Поэтике" четко зафиксировал границу этого ритуала, когда комическое есть разновидность безобразного, которое не причиняет боли и не разрушает. Объект должен быть унижен, но не уничтожен. Поэтому очень важно сохранить за тем, кого осмеяли, право на ответ, ведь оно показывает, что его статус выдержал испытание, ритуал был контролируемым.

В наше время этот способ говорить со знаменитостями вернулся под именем «прожарка». И вот по состоянию на 2026 год можно сказать, что дискурс прожарки, такой вот способ говорения с вечным «подколом», стал основным коммуникационным стилем развлекательного контента. Ведь это не просто шоу на ТНТ, эта логика перекочевала и в "Натальную карту", и в шоу "Токсики", и, конечно, "ЧБД", где история от гостя – это просто повод, смотрели шоу именно из-за того, что на гостя накидывались всей стаей и начинали его "обшучивать".

И эта популярность кое-что может сказать нам об общественных настроениях. Общество, бесконечно потребляющее прожарки, живет в дефиците публичного возмездия и с мощнейшим запросом на него. Это бессознательный выплеск бушующего где-то в недрах общественного сознания рессентимента. При этом, конечно, в жанре нет никакой реальной критики элит, это ее симуляция. Более того, в капиталистической логике цинического разума, на самом деле это обслуживание той же самой элиты внимания, потому что в медийном обществе настоящей властью обладает не только тот, кто управляет, а тот, кто занимает экран. Зрителю кажется, что он смеется над "верхами", на самом деле он смотрит, как держатели внимания подтверждают свой статус через ритуальную процедуру десакрализации. Все довольны, кроме, возможно, понятия человеческого достоинства.

Более того то, в платформенной экономике это порождает еще и рой микропаразитов-комментаторов, лже-психологов, каких-то там коучей, блогеров, которые обсасывают эти скандалы, не имеющие реальной проблематики и никак не влияющей на жизнь. Бурдье назвал бы это перераспределением символического капитала. Ведь селебрити обладает символическим капиталом: узнаваемостью, престижем, легитимностью, доступом к вниманию. Прожарка — это способ перераспределить этот капитал внутри медийного поля. Сначала комики получают право временно паразитировать на статусе гостя, потом гость получает право подтвердить, что он "современный и трендовый", платформа получает просмотры и деньги за рекламу, блогеры получают материал для реактов и разборов, зритель получает чувство участия в символическом суде и бесконечный контент.

Современная прожарочная культура — это способ переработки социального неравенства в смех.

У этого, безусловно, тоже есть свои исторические корни: Михаил Бахтин это замечательно описывает как карнавальную культуру. Но у Бахтина карнавал хотя бы на время переворачивал социальный порядок: дурак, шут становился королем, простолюдин — епископом, происходит временная отмена официальной серьезности, иерархий и дистанций. Но современные шоу – это не стихия праздника, это индустрия.

В классическом карнавале временное низвержение власти не было полностью управляемым продуктом. А в современной прожарке оно производится студией, платформой, продюсерами, алгоритмами, нарезками, рекламой и личными брендами,  и поэтому она не разрушает иерархию, а обслуживает ее. Знаменитость падает с пьедестала ровно на ту глубину, которая нужна для просмотров, и затем возвращается обратно уже с дополнительным паблицитным капиталом «он умеет смеяться над собой» и гонораром за участие. А ты остаешься с теми же страхами, неуверенностью в будущем и другими проблемами современности в обществе, где уничтожаются последние остатки солидарности.

Такие дела.