Вот так вот сталкиваются ИИ и философия и оба проигрывают.

via@mnogookoe_tut

Лео Бонарт и обаятельная банальность зла

В русскоязычном (и не только) ютубе все говорят, что в 4 сезоне "Ведьмака" единственный приличный персонаж это Лео Бонарт. Шортсы, в которых Лео Бонарт разделывается с бандой Крыс, набирают стотысячные просмотры, а обзорщики называют его "единственным нормальным персонажем", говорят, что Бонарт "не такой уж плохой", что жестокое убийство молодых людей из банды Крыс - это "свершение правосудия на свой манер". Откуда это желание оправдывать неопрятного старика, тощего как гуль висельника, про которого в книге написано, что "ежели собрать всех людей, которых Бонарт затюкал, жальник потребуется очень большой"?

Здесь мы видим неприкрытый рессентимент старой морали пожилых белых людей. Посмотрите на то, как выглядит банда Крыс? Это молодая пестрая компания разных рас (как из воображаемой вселенной Сапека, так и из реальности) и разных сексуальных ориентаций. Они веселы, юны, дерзки, бросают вызов модерной имперской силе Нильфгаарда. Их наказывает седой пожилой мужчина, насмехаясь и поучая, как армейский дед избивает новичков, приговаривая, что учит уму-разуму. Некая "повесточка" (что это - внятно не могут сформулировать самые рьяные адепты этого слова) является главным раздражителем отечественного зрителя мужского пола 30+. Социальная несправедливость? Рост цен? Инфляция? Произвол властей? Это ничего. Но чернокожая русалочка или две целующихся девушки на экране - вот это способно в мгновение ока разрушить хрупкое эго российского (а часто просто консервативно настроенного) потребителя контента от современной масскульт-индустрии.

Нетфликс уже давно обвиняют в продвижении этой "повесточки", и получается, что ради привлечения внимания, студия высекла сама себя. Под конец сезона белый цисгендерный дед высек разбуянившуюся молодежь всех цветов радуги на радость скуфов всех стран, объединившихся в любви к "единственному нормальному персонажу". Очевидно, эта нормальность заключается в том, чтобы зарабатывать на жизнь убийством других людей, а ведьмаков убивать из удовольствия, потому что они мутанты.

Лео Бонарт не похож на ту "банальность зла", о которой писала Арендт. Он не чиновник, выполняющий приказы, не Эйхман, он скорее Гейдрих, человек образованный, умелый, его зло— сознательное и эстетизированное. Он убивает, зная, что это зло, и потому что может. Это зло, которое не нуждается в оправданиях, потому что это не зло, это "жизнь такая".

Скорее здесь мы видим цинический разум по Петеру Слоттердайку, разум, который все понимает, но действует, и не из-за невежества, а из-за холодного удовольствия от власти над жизнью и смертью. Такой человек не верит ни в добро, ни в зло, но знает, как устроены оба, и потому играет ими. Поэтому он не убивает Цири, а берет ее в плен и играется с ней, выставляя на поединки. Более того, он и ее пытается совратить, но не в сексуальном, а в экзистенциальном смысле, подталкивая ее стать такой же, как он.

Бонарт — не слуга системы, а ее демон: воплощенное превосходство профессионала, который "просто делает свою работу", но делает ее слишком хорошо, чтобы остаться человеком. В нем современный зритель узнает не тирана, а мастера: того, кто довел насилие до уровня ремесла, а это свое ремесло — до уровня искусства. Не зря любимая его любимая присказка перед боем: "Играй, музыка". Именно поэтому он вызывает тайное восхищение у аудитории, несколько уставшей от морализаторства за 20 век.

Но важно помнить: у Сапковского чудовище всегда получает свой конец. Цири все равно убьет Бонарта, потому что у Сапковского чудовище должно быть побеждено не только как внешняя угроза, но и как внутренний соблазн: желание самому стать чудовищем, чтобы выжить. И когда зритель аплодирует Бонарту, он аплодирует собственному поражению, тому моменту, когда зло перестает быть злом, а становится просто "нормальностью". Зритель готов выбрать "старое доброе и понятное зло", лишь бы не думать и отступить перед неизвестностью нового мира, чьи нормы еще только формируются. Но, как мы помним, что-то кончается, что-то начинается.

Такие дела.

С Львом Николаевичем Толстым однажды произошел казус. Когда он был уже успешным писателем, прославленным на весь мир, в возрасте этак уже за 60 - хаживал классик в суды, чтобы посмотреть там какой-нибудь интересный жизненный поворот, историю, которую можно было бы использовать.

Толстой, как известно, вообще был не чужд социальным наукам, активно участвовал в первой в империи переписи населения, причем еще и мощнейше задонатил на это мероприятие из своих денег. И вот во время одного из таких полевых исследований был он в суде, на котором обвиняли некоего мещанина, который ударил ножом проститутку. Сделал обвиняемый это в состоянии ужасного алкогольного опьянения, а потому не смог причинить той никакого мало-мальского вреда, да и после одного удара упал без сознания, а утром вообще ничего не помнил.

Так вот, мещанина осудили только за нанесение телесных повреждений, хотя сторона обвинения просила судить за покушение на убийство, но приговор был более мягкий. Услышав решение суда, проститутка разразилась в зале проклятиями, бранила всех и каждого: досталось и судье, и прокурору, и адвокату, и, конечно, мещанину, который на нее напал. Толстой, уже сформулировавший для себя доктрину непротивления, подсел к той и начал ее увещевать: ну что ты, вот он в тюрьму сядет, а твоя злоба будет снедать тебя почище его наказания, лучше бы ты вообще его простила, и тебе легче станет, и Христос говорил прощать врагов своих. Выслушав все эти терапевтические словеса, проститутка ответила Льву Николаевичу фразой, будто отлитой в бронзе: "Пошел к черту, дед".

И это, в общем, типичная проблема для социального ученого, когда исследователь вместо того, чтобы собирать данные для своего исследования, близко принимает проблему к сердцу в процессе и начинает заниматься активизмом и пытаться исправлять мир, а мир, в свою очередь, начинает ему отвечать. Потому что не то, чтобы первое хорошо, а второе - плохо. Просто всегда получается, что либо первое, либо второе.

Такие дела.

Опять попал под лошадь в Форбс: рассказал о том, почему новогодние украшения на улице вывешивают с каждым годом все раньше и раньше.

"Когда-то праздник был временем исключения: моментом, когда «все дозволено» и может случиться что угодно, тогда как повседневная жизнь оставалась строгой, предсказуемой и регулируемой. Сегодня эта логика перевернулась. Повседневность стала источником турбулентности и неопределенности, а праздник, наоборот, зоной нормальности и эмоциональной стабильности.

В России, где новогодние выходные превращаются почти в отдельный сезон, это особенно заметно: люди ждут не возможности «оторваться», а возможности почувствовать порядок и соблюсти любимые ритуалы вроде тоста под бой курантов, нарезки салатов, киномарафон из всех фильмов про Гарри Поттера или трилогию «Властелин колец» подряд. Праздник сейчас становится не временем хаоса, а временем, когда хотя бы на какое время можно вернуть себе предсказуемость".

Как я уже отмечал неоднократно, наука и религия в наше время испытывают серьезные сложности, тогда как эзотерика как субстрат веры и конспирология как субстрат науки процветают, потому что очень продуктивно осваивают те преимущества, которые им дает современный капитализм. Например, давайте обратим внимание на важный парадокс, который, вообще-то размером со слона в комнате. Современных язык «тонких материй» спокойно вбирает в себя самое грубое социальное означающее – деньги. Астральные наставники обещают «поднять вибрации изобилия», «проработать установки бедности» и «настроить сознание на энергию денег».

Если оставаться внутри классической религиозной грамматики, выражения «энергия денег» и «денежный поток» выглядят как чистый оксюморон. Деньги – это материальная привязка к миру, источник страстей и соблазнов, объект религиозного подозрения. Но если выйти на уровень социальной теории, становится понятно, что мы имеем дело не с недоразумением, а с новой конфигурацией того, что Макс Вебер называл «духом капитализма».

У Вебера капитализм держится на странной смеси религиозного призвания и экономической рациональности: труд, аскеза, дисциплина становятся знаками избранности. Нынешняя «капиталистическая духовность» радикально упрощает эту конструкцию. Место аскезы занимает психотехника: вместо молитвы – аффирмации, вместо исповеди – «работа с убеждениями», вместо духовника – наставник по «денежному мышлению». Богатство больше не проблема, требующая оправдания, это индикатор того, что ты «в потоке».

С современной точки зрения деньги действительно похожи на энергию. Георг Зиммель в своей «Философии денег» писал, что деньги – это уже не столько только вещь, сколько чистая форма, абстрактный эквивалент, в котором свернута сеть социальных отношений. New Age переводит зиммелевский анализ с языка формы на язык «вибраций», не меняя структуры: деньги понимаются как универсальная сила, которая либо течет, либо блокируется.

Люк Болтански и Эв Кьяпелло описали «новый дух капитализма» как систему, которая очень успешно умеет себя оправдывать, присваивает язык свободы, креатива и самореализации. Поздний капитализм больше не обещает стабильность, он обещает «проект», «гибкость», «личный рост». Новая духовность идеально ложится на этот режим: ты не просто зарабатываешь, ты «реализуешь предназначение». Структурные неравенства аккуратно исчезают из кадра, их место занимают «внутренние блоки», «травмы рода» и «сценарий дефицита». Там, где могли бы возникнуть политические вопросы, возникает чувство вины за то, что ты плохо «работаешь с энергией», «ты не стараешься», «ты ноешь».

К этому добавляется описанный Петером Слотердайком «цинический разум». Все более-менее понимают, что перед ними просто бизнес: духовные практики стоят денег, духовные наставники продают пакеты услуг. Но это знание не разрушает веру, а встроено в нее. Клиент переводит деньги и называет это «обменом энергией», наставник выставляет счет и говорит о «равновесии потоков». Цинизм здесь не опровергает идеологию, а становится ее нормальным режимом.

Увы, люди стали верить, что можно одновременно служить богу и Маммоне. То ветхозаветное напряжение почти исчезло: денежный успех объявляется духовным достижением, денежный провал – духовной неуспешностью. В формуле цинического разума можно служить Маммоне правильно, духовно, экологично, и тогда бог отвернется и как бы не заметит этого. В итоге мы оказываемся в мире, где деньги становятся не только мерой стоимости, но и мерой истины: если практика «работает» (то есть монетизируется), значит, она верна. Капитализм больше не спорит с религией, он подряжается на роль ее инфраструктуры. Духовность превращается в сервис по обслуживанию субъекта рынка, а Маммона – в астрального наставника по финансовой осознанности. Все надеются, что бог отвернется ненадолго, чтобы можно было обогатиться, и никто не боится, что он отвернется насовсем.

Такие дела.

Конец года, много работы, ужас-ужасно, но я решил под конец года вернуть традицию лонгридов.
Под Новый год принято дарить подарки и смотреть советские фильмы, а потому я решил подумать, что такое дарообмен в системе советского блата.

Извольте-ка посмотреть!

https://telegra.ph/Sovetskij-blat-kak-izvrashchennaya-kultura-daroobmena-opyt-rezhissera-Daneliya-12-26

Под конец года еще одно маленькое достижение: вышла научная статья в уважаемом издании НИУ ВШЭ.

"В статье анализируется политико-теологическое измерение видеоигр через призму концепций Карла Шмитта и Шанталь Муфф. Будучи искусственно созданными мирами, игры неизбежно воспроизводят определенные модели политического воображения: от шмиттовской дихотомии «друг–враг», в которой конфликт рассматривается как экзистенциальное основание политического, до муффианской концепции диссенсуса как институционализированного и неустранимого противостояния. Большое внимание уделяется фигуре разработчика игры как своеобразного суверена, задающего «режим исключительных мер» (например, через обнуление серверов, блокировки или ограничения моддинга) и тем самым реализующего в цифровом пространстве логику политической теологии."

Если вы хотите вызвать в своем организме крепкий сон, вызванный грузом знания и научным языком, всегда пожалуйста!

Несколько слов философского одобрения коучей и прочих инфобизнесменов – не все же их ругать.

В “Что такое философия?” Делез и Гваттари задают важную рамку: философия мыслится как практика производства концептов. Концепт здесь понимается не как ярлык и не как обобщающее понятие, а как сконструированный интеллектуальный объект. Он имеет состав (компоненты и их взаимные связи), укоренен в определенной “плоскости имманентности” (то есть в способе развертывания мысли и допущениях, которые делают ее возможной), и неотделим от проблемы, в отношении которой он создан. Поэтому концепт работает не как нейтральное обозначение уже данного, а как средство упорядочивания поля: он устанавливает релевантные различия, фиксирует отношения и напряжения, формирует условия различимости того, что без него оставалось бы расплывчатым.

Если держаться этой логики, инфобизнес оказывается любопытной карикатурной параллелью философии: коучи и инфомошенники действуют так, будто понимают, что вход в аудиторию происходит через введение концептуальной рамки, которая собирает смутный опыт в узнаваемую схему. Инфоэкономика во многом строится на конкуренции за “право называния”: кто первым стабилизировал словарь, тот получил преимущество в интерпретации переживаний и проблем клиента. Отсюда тяга к неологизмам, “авторским методам”, закреплению словаря за брендом: “внутренний стержень”, “архитектура личности”, “управление состояниями” и подобные формулы. На этом рынке важны не столько аргументы, сколько способность предложить удобную и переносимую матрицу самописания.

Однако ключевое расхождение проходит по линии статуса концепта. У Делеза и Гваттари философия отделяется от режима коммуникации и информации: философская работа не ориентирована на производство мнений и согласия, ее задача – создавать условия мысли и новые способы различения и проблематизации. Поэтому философский концепт оценивается по консистентности в рамках соответствующего плана имманентности и по способности удерживать проблемную структуру, а не по степени социальной узнаваемости и “конвертируемости” в массовую речь.

Этим объясняется, почему “инфоконцепт” стоит рассматривать не как “испорченную” версию философского, а как иной тип концептуальности. Он, как правило, привязан не к проблеме в строгом смысле, а к среде обращения, то есть к рынку внимания и доверия. Отсюда его типичные свойства:

– максимальная обобщенность (для широкой применимости); психологизация и аффективная насыщенность (для быстрой субъективной релевантности);
– нормативность, встроенная в мораль эффективности и успеха;
телеологичность (обещание измеримого "результата", "прорыва", “трансформации”);
– самоподдерживающаяся интерпретация, при которой несогласие и сомнение легко включаются в схему как очередной симптом (“сопротивление”, “страх изменений”, “ограничивающие убеждения”).

Парадоксально, но эти современные софисты действительно оказываются ближе к философии, чем принято думать, как и их древние предшественники. Протагор и его последователи фиксировали простой простой факт: в условиях публичности решающее значение имеет организация дискурса, аудитории и ситуации. Сила речи может действовать автономно по отношению к претензии на истину, что, как мы помним, ужасно бесило Платона.

Таким образом, различие можно свести к простому критерию: что концепт делает с проблемой. Философский концепт не закрывает ситуацию готовой формулой, а делает ее более различимой: уточняет отношения, вводит новые различения, задает рамку, внутри которой возможны дальнейшие уточнения, споры, создает условия для приращивания знания.

"Инфоконцепт" (и вообще плохой концепт) работает наоборот: он стремится завершить проблему, быстро стабилизировать самоописание и дать ощущение контроля, поэтому сводит разнородные явления к одной схеме, вытесняет альтернативные описания и в пределе превращается в универсальный ключ, который объясняет все, а значит, по сути, уже ничего не объясняет, а просто редуцирует сложность опыта к собственному словарю.

Такие дела.

Кстати, сегодня годовщина смерти великого социолога Майкла Буравого, которого сбила машина. Помимо своего личного вклада в дисциплину, профессор Буравой был еще довольно значимым организатором профессионального сообщества, инициатором публичной социологии, возглавлял и представлял многие международные и американские социологические организации.

Глупость и дичь, конечно, несусветная, с этой машиной. Но, вспоминая, как Буравой критиковал Брюно Латура, есть в этом событии какая-то злая ирония: как сработала акторно-сетевая теория и как вещь дала сдачи социальной структуре.

Такие дела.

Возбужденная общественность спрашивает: почему же человек, который уже несколько лет преподает дисциплину «Понимание конспирологических теорий», до сих пор ничего не сказал по факту файлов Эпштейна и не покаялся, дескать, смотри, а ведь конспирологи были правы.

По первому пункту обвинений отвечу, что ученому хайповать не к лицу, нужно подождать, когда вся эта волна плясок вокруг утихнет. А вот по второму требуется подробный разговор, поэтому опять придется применить столь нелюбимый вами жанр лонгрида.

Итак, что же мы увидели в этих файлах и чего не увидели?
https://telegra.ph/Multifory-EHpshtejna-02-05

Унаги маки для женщин Восточной Европы

После «файлов Эпштейна» всплыл довольно любопытный и характерный тип реакции: «богатые и знаменитые мужчины всегда мишень охоты алчных развратниц, они сами виноваты, а моралисты — ханжи». Важно, что это часто подается как такое вот осторожное усложнение картины мира, дескать, надо уметь отделить ужасное преступление от просто преступления, а просто преступление от события хоть и постыдного, но неподсудного. И это работает как нормализация: раз так устроен мир элит, значит обсуждать нечего.

И самое интересно, что среди этих вот адвокатов про боно не только мужчины сильно половозрелого возраста из России, видимо, их триггерит какой-то личный опыт. Есть и женщины, особенно преуспела одна иноагентесса, которая буквально написала: "Люди ведут себя как девственница, которая по большому секрету узнала, что у мужиков есть такой «угорь», который любит заползать в женские дырки". Причем, в этой фразе она допустила две такие оговорки, что Зигмунд Фрейд прямо одобрительно кивнул ей со своего облачка: вместо угорь она сначала сказала Игорь, а вместо женские – детские. Ну да это все были бы проблемы ее психотерапевта, если бы она ходила к психотерапевту и верила в пользу психотерапии.

Но она предпочитает вывалить такие свои фантазии на русскоязычную интернет-аудиторию, и первая реакция на такое, конечно, совершенно нефилософская, когда хочется покрутить пальцем у виска. Но если призадуматься и вспомнить, как работает идеология, то все становится более или менее понятно. Представьте типаж «идеологического адвоката системы» из числа российских сталинистов. Он смотрит на факты, насилие, злоупотребления, эксплуатацию, произвол и не спорит с фактами напрямую. Он делает другое: переводит их в другой контекст, где они перестают быть преступлением и становятся «неизбежными издержками исторической/экономической необходимости». Просто посмотрите любой ролик Климсаныча и Димюрича про коллективизацию: «да, жестко, но без этого никак», «да, перегнули, но в целом идея верная», «да, есть жертвы, но альтернатива хуже», «да это же были бандиты».

Наша иноагентесса – это Климсаныч и Димюрич, вывернутые на консервативную изнанку. Она оправдывает капитализм, даже если ей ткнули в лицо факты. И она настолько уверовала в свою неоконсервативную идеологию, что во имя ее готова оправдывать любое преступление капитализма как системы. Ну и что, что богатые и знаменитые растляют девочек, зато они создают рабочие места, благодаря им летают на Луну, во имя их женщины варят сталь и дети падают ниц. Кстати, аргумент левых оправдателей Сталина тоже из этой же прогрессивистской серии – оставил страну с бомбой и запустил космическую программу.

Получается, что этот цинический разум – продукт такой вот моральной инверсии. Вместо вопроса «что произошло и кто пострадал?» появляется вопрос «а не покушаетесь ли вы на нашу картину мира?». И тогда любое расследование, любая эмпатия, любая попытка назвать насилие насилием объявляются ханжеством или недопониманием революционного момента, обвинение выбирайте сами. Идеология всегда так защищается: она не говорит «я защищаю власть», она говорит «я защищаю реальность от ваших нападок». Проблема только в том, что эта защита строится ровно на отрицании конкретных фактов, причем фактов системных, а не просто черрипикинга. И получается, что водка в малых дозах полезна в любых количествах.

Такие дела.

Идея умереть за что-нибудь великое, как и почти все на этой планете, была придумана древними греками. У них это называлось «славной смертью» и выражалось в двух вещах: публичной сцене и долгой памяти. Очевидно, что такая идея могла возникнуть только там, где сошлось несколько важных предпосылок.

Во-первых, существует общий мир, способный превращать частную биографию в историю, значимую для других. В античном полисе это обеспечивали соответствующие институты и жанры: надгробная речь, эпитафия, хроника, мемориальные ритуалы и практики, сама привычка равных судить о делах равных.

Во-вторых, такая конструкция стала возможной при наличии мировоззрения, в котором еще нет бессмертной божественной души, как в более позднем христианстве. Человеческая конечность компенсируется тем, что может пережить человека в этом мире: слава, признание, имя, память. Поэтому славная смерть — это, в сущности, частный случай более общего механизма: полис, являясь высшим благом античного общества, в знак благодарности за служение себе умеет превращать твое действие в то, что останется, так сказать, «после меня». В этом смысле слава выступает земным эквивалентом бессмертия — она дает человеку шанс не исчезнуть полностью.

Великая Ханна Арендт вернула эту логику в своих размышлениях уже в 20-ом веке. Мотив «славной смерти» возвращается в эпоху, когда вера в загробное бессмертие после долгого триумфа христианской идеи бессмертия души начала ставиться под сомнение под напором модерна. Политическое снова начинает претендовать на роль команды «сохранить как», только теперь гарантом выступает полис в своей новой ипостаси – национальном государстве. И люди пытаются оставить след не только в биографиях, а в вещах, которые переживают биографии: в конституциях, памятных датах, государственных ритуалах, названиях улиц, школьных канонах и т.д.

Эта логика появляется в Vita activa как часть различения публичного и приватного. Публичный мир, по Арендт, — пространство, где человеческие дела получают шанс на мирское бессмертие (earthly immortality): действие и речь могут пережить биологическую жизнь, если есть сцена, где их видят, обсуждают и помнят. Поэтому гражданское мужество является политической добродетелью «par excellence»: вход в публичность предполагает готовность рискнуть своей головой, потому что на кону стоит участие в общем мире.

Безусловно, у этой конструкции есть и теневая сторона: понятно, что доступ к публичности распределен неравномерно: он держится на исключениях и иерархиях. Поэтому «слава» никогда не бывает универсальной, она принадлежит тем, кого допускают на сцену и чьи дела считают достойными рассказа. Но эта арена поддерживала иллюзию доступности, а граждане так или иначе понимали тот путь, при помощи которого они могли обрести свое гражданское бессмертие.

Но век 21, увы, поставил эту возможность под большой вопрос. Во-первых, постмодерн деконструировал все «великие идеи», за которые можно было бы умереть. А, во-вторых, даже если в рамках метамодерна вы все же уверовали во что-то искренне и готовы за эту идею умереть – будет ли у вас посмертная слава? Ведь «славная смерть» требует относительно устойчивого публичного мира, который способен удержать повествование. Кажется, что как будто бы сегодня инструментов «увековечивания» стало больше, чем когда-либо, но есть ли там долговечность?

Современные информационные циклы не просто коротки, они практически моментальны. А символические формы еще и легко переписываются или обесцениваются. Ну вот был у вас публичный блог о том, как вы ежедневно ели, как приседали и что читали, и обрел он популярность. Увы, после вашей смерти он ее утратит очень быстро, ведь в этой деятельности нет ничего славного, Аренд называла такое labor, то есть чем-то, что связано с биологическим процессом жизни.

В такой среде сама возможность «славной смерти» становится проблемой. И злая ирония заключается в том, что мы живем в цивилизации, где все записывается, но мало что запоминается.

Такие дела.

Немного ностальгического потока сознания.

Сегодня любимому детищу под названием "Тотальный диктант" исполнилось 22 года. Как проект, наверное, он уже весьма зрелый, но если подходить с мерками человеческого возраста, то он еще совсем юный. Собственно, мне было на год больше, когда я и еще несколько моих друзей после того, как нас окатил потный вал вдохновения, придумали такую вот идею.

В 2004 году он прошел в первый раз в поточной аудитории Новосибирского госуниверситета, а сейчас будет проходить по всей планете, и это, конечно, большой шаг для такого молодого человека. Как и подобает талантливому ребенку, он, конечно, стал больше, лучше и умнее, чем его непутевые родители, но радует, что то, что мы тогда закладывали в идею Диктанта, осталось в том или ином виде до сих пор. Притом, что уже есть и общественный фонд, и Филологический совет Диктанта, и у него уже появились свои маленькие дети: тест TRUD и Недиктант.Дети. То есть мы, родоначальники, можно сказать, стали просветительскими дедушками и одной просветительской бабушкой.

Мы хотели, чтобы это мероприятие было бы сугубо добровольным, чтобы благодаря ему люди бы начали любить и понимать русский язык и литературу, а через это - любить и понимать друг друга. Не знаю, как вообще, но в рамках организаторов Диктанта это точно получается. Его делают потрясающие, увлеченные, веселые и в хорошем смысле очень сумасшедшие люди по всей планете. В студенчестве мы часто пели песню со строчкой "я ищу таких, как я, сумасшедших и смешных". Кажется, что мы их нашли уже какое-то значительное количество и продолжаем находить. И если уж подтягивать спич к теме этого скромного телеграм-канала, мы несколько успешнее, чем Диоген, ищем человека.

Такие дела.

P.S. Поздравляю всех причастных, приходите 18 апреля писать диктант в вашем городе, читайте хорошую литературу, берегите себя и ваши хорошие идеи.

Философы-гладиаторы: как в СССР появились свои “файлы Эпштейна”

В СССР старались догнать и перегнать Америку, а потому там появилось свое “дело Эпштейна” еще на 60 с лишним лет раньше. Любопытный нюанс в этой мерзкой истории был в том, что центре скандала там оказались профессиональные философы, о есть люди, чьей прямой обязанностью было определять границы нравственного и безнравственного для целой страны.

В феврале 1955 года на стол Хрущеву легло анонимное письмо от матери студентки, которую сделал своей секс-рабыней некий Константин Кривошеин, который был драматургом-литератором средней руки, который представлялся знакомым самого министра культуры. Итак, Кривошеин пообещал девушке карьеру в Большом театре и привез на свою подмосковную дачу в Валентиновке, где функционировало нечто вроде закрытого “мужского” клуба для высокопоставленных гостей. Когда прокуратура начала проверку, обнаружилась вторая жалоба, уже не анонимная: Зинаида Лобзикова, инструктор по культуре одного из московских райисполкомов, просила вызволить свою дочь Алину, студентку балетного училища, из того же самого притона.

Хрущев дал команду расследовать скандал, и тут выяснилось, что завсегдатаями “клуба” Кривошеина были люди, составлявшие интеллектуальную верхушку советской идеологической машины: министр культуры СССР, академик Георгий Александров, член-корреспондент Академии наук Александр Еголин, зам заведующего отделом науки и культуры ЦК КПСС Владимир Кружков, профессор Сергей Петров из Института мировой литературы. И схема там была вполне эпштейновская: Кривошеин играл роль сутенера-организатора, вербовавшего студенток творческих вузов обещаниями карьеры и знакомств, а номенклатурные гости выступали потребителями, между которыми и организатором действовал негласный договор — доступ к власти в обмен на секс-услуги.

Скандал разбирался на уровне бюро Московского горкома партии, куда Хрущев приехал лично. Говорят, что он долго кричал на виновных, а потом обратился к пожилому Еголину с вопросом, который стал легендарным: мол, Александров мужик молодой, тут все понятно (хотя тоже - а что понятно?), а ты-то в твои годы зачем в это болото полез? И Еголин, привыкший за десятилетия партийной работы к языку эвфемизмов и уклонений, пробормотал фразу, которая вошла в историю: "Так я ничего, я только гладил". Реплика мгновенно разлетелась по партийным коридорам, и к фигурантам скандала приклеился ярлык “гладиаторов”.

При этом скандал кончился, в общем-то, пшиком, потому что советская система своих номенклатурщиков не сдавала. Всех просто сняли с постов. Александрова сослали в Минск, Кружкова отправили в Свердловск, Еголина понизили до рядового научного сотрудника и перевели в Ленинград. Реальный срок получил только организатор всего этого мрака Кривошеин, да и то за спекуляции, а не за буквальную торговлю людьми. Публичного суда тоже не было.

Среди всех этих философов-имморалистов меня, конечно же, привлекла биография Александрова, это интересный экземпляр академической философской биографии. Например, в годы репрессий он выстроил систему интеллектуального рэкета: он вызывал к себе молодых талантливых аспирантов и сообщал им, что ему из ГПУ звонили и справлялись о них, что им грозит катастрофа, и единственное спасение состоит в том, чтобы написать книгу, например, в честь сталинских статей по лингвистике. Книга, разумеется, выходила затем под именем самого Александрова. Также он помогал Жданову травить Зощенко и Ахматову с “философских позиций”.

Интересно, конечно, что советская философия официально отвергала Канта как буржуазного идеалиста, категорический императив считался абстрактным морализмом, оторванным от реальной классовой борьбы. Александров много писал об этом в своих учебниках. Что ж, мало что из советского идеологического наследия укоренилось в советско-постсоветской культуре, как отрицание Канта и отношение к человеку всегда как средству и никогда - как к цели. Вся эта история - прекрасное тому подтверждение.

Такие дела.

В философии есть одно не слишком популярное, но очень полезное понятие — «словарь». Его предложил аналитический философ Ричард Рорти, которого я уже не раз упоминал в этом скромном канале. Итак, финальный словарь — это такой набор слов, при помощи которых человек описывает и оправдывает свою жизнь, свои убеждения, свое понимание того, что важно и что можно. Фокус в том, что за пределами этого словаря у человека нет способа подтвердить, что его словарь правильный, не прибегая к словам из того же самого словаря: любое обоснование оказывается круговым, замкнутым на самом себе.

Сменить словарь — значит, по существу, сменить мир, потому что мир дан нам через слова, которыми мы его описываем. Людвиг Витгенштейн сказал примерно то же самое короче: границы моего языка суть границы моего мира.

Все это важно потому, что язык оказывается чувствительнее его носителей. Он регистрирует сдвиги в культуре раньше, чем мы успеваем их отрефлексировать, и иногда достаточно обратить внимание на одно новое словоупотребление, чтобы увидеть, что за ним стоит уже произошедшая и довольно серьезная перемена.

К чему вся эта преамбула? В последние пару лет в русскоязычном пространстве совершенно буднично закрепилось словосочетание «контент-завод». И вот это как раз тот случай, когда стоит вслушаться в само это сочетание слов. Потому что творческую деятельность исторически описывали совсем другими словами: мастерская, студия, лаборатория, в конце концов, даже «фабрика грез» была когда-то ироничной метафорой, в которой еще слышалось удивление. А «завод» — это уже не метафора и не ирония, это самоописание. Люди, которые производят контент, сами называют свое дело заводом и не видят в этом ничего странного. А что видим мы?

Друзья, уже завтра, 18 апреля в 14.00 пройдет Тотальный диктант, к которому, как многие читатели этого канала знают, я имею некоторое непосредственное отношение. По традиции приглашаю вас писать его в том городе, в котором вы живете, все еще можно поискать подходящую площадку.

Но еще в этом году мне выпала честь в рамках, опять же, традиционного онлайн-марафона побеседовать с тремя очень интересными и содержательными гостями про язык, литературу и философию, так что подключайтесь (время по Москве):

- в 13.05 говорим с философом Максимилианом Неаполитанским про кринж, масиков и темпоральность,
- в 21.00 обсудим с доктором филологических наук и прекрасным писателем, а также автором Тотального диктанта 2015 года Евгением Водолазкиным читательский опыт, Пушкина и автора текста диктанта этого года Алексея Варламова
- в 22.00 - с доктором филологическим наук Валерием Ефремовым задорно пошутим над социально маркированными словами, языковыми играми и пораздражаем представителей естественных наук нашими гуманитарными метафорами.

Я буду диктовать в котокафе "Республика котов" на Литейном, так что получается, что на один день я стану диктатором Республики котов. Возвращаемся к истокам.

Такие дела.

P.S. Для затравки - анонс беседы с Максом.

До чего доводит социология: товарищ Михаил @bookzombie Фаустов написал книгу про свои книжные фестивали, используя теории Макса Вебера и Пьера Бурдье, великий русский писатель Виталий Сероклинов проверил, есть ли в его словах ошибки, а я – проверил, правильно ли он сослался на именуемых социологических боссов.

В результате на титульной странице мы присутствуем очень органично, буквально как Бывалый, Трус и Балбес.

Ловите Михаила на ближайшем к вам кинофестивале и требуйте автограф.

Такие дела.

Публичное осмеяние известных людей, как и почти все на этой планете, придумали древние греки. У Аристофана старая аттическая комедия работала именно так: на сцену вытаскивали известного политика, философа или богача, делали его смешным, и он на короткий ритуальный промежуток переставал быть фигурой авторитета. Сократа можно было показать софистом и шарлатаном, а, например, Клеона — пустобрехом. Аристотель (как без него) в "Поэтике" четко зафиксировал границу этого ритуала, когда комическое есть разновидность безобразного, которое не причиняет боли и не разрушает. Объект должен быть унижен, но не уничтожен. Поэтому очень важно сохранить за тем, кого осмеяли, право на ответ, ведь оно показывает, что его статус выдержал испытание, ритуал был контролируемым.

В наше время этот способ говорить со знаменитостями вернулся под именем «прожарка». И вот по состоянию на 2026 год можно сказать, что дискурс прожарки, такой вот способ говорения с вечным «подколом», стал основным коммуникационным стилем развлекательного контента. Ведь это не просто шоу на ТНТ, эта логика перекочевала и в "Натальную карту", и в шоу "Токсики", и, конечно, "ЧБД", где история от гостя – это просто повод, смотрели шоу именно из-за того, что на гостя накидывались всей стаей и начинали его "обшучивать".

И эта популярность кое-что может сказать нам об общественных настроениях. Общество, бесконечно потребляющее прожарки, живет в дефиците публичного возмездия и с мощнейшим запросом на него. Это бессознательный выплеск бушующего где-то в недрах общественного сознания рессентимента. При этом, конечно, в жанре нет никакой реальной критики элит, это ее симуляция. Более того, в капиталистической логике цинического разума, на самом деле это обслуживание той же самой элиты внимания, потому что в медийном обществе настоящей властью обладает не только тот, кто управляет, а тот, кто занимает экран. Зрителю кажется, что он смеется над "верхами", на самом деле он смотрит, как держатели внимания подтверждают свой статус через ритуальную процедуру десакрализации. Все довольны, кроме, возможно, понятия человеческого достоинства.

Более того то, в платформенной экономике это порождает еще и рой микропаразитов-комментаторов, лже-психологов, каких-то там коучей, блогеров, которые обсасывают эти скандалы, не имеющие реальной проблематики и никак не влияющей на жизнь. Бурдье назвал бы это перераспределением символического капитала. Ведь селебрити обладает символическим капиталом: узнаваемостью, престижем, легитимностью, доступом к вниманию. Прожарка — это способ перераспределить этот капитал внутри медийного поля. Сначала комики получают право временно паразитировать на статусе гостя, потом гость получает право подтвердить, что он "современный и трендовый", платформа получает просмотры и деньги за рекламу, блогеры получают материал для реактов и разборов, зритель получает чувство участия в символическом суде и бесконечный контент.

Современная прожарочная культура — это способ переработки социального неравенства в смех.

У этого, безусловно, тоже есть свои исторические корни: Михаил Бахтин это замечательно описывает как карнавальную культуру. Но у Бахтина карнавал хотя бы на время переворачивал социальный порядок: дурак, шут становился королем, простолюдин — епископом, происходит временная отмена официальной серьезности, иерархий и дистанций. Но современные шоу – это не стихия праздника, это индустрия.

В классическом карнавале временное низвержение власти не было полностью управляемым продуктом. А в современной прожарке оно производится студией, платформой, продюсерами, алгоритмами, нарезками, рекламой и личными брендами,  и поэтому она не разрушает иерархию, а обслуживает ее. Знаменитость падает с пьедестала ровно на ту глубину, которая нужна для просмотров, и затем возвращается обратно уже с дополнительным паблицитным капиталом «он умеет смеяться над собой» и гонораром за участие. А ты остаешься с теми же страхами, неуверенностью в будущем и другими проблемами современности в обществе, где уничтожаются последние остатки солидарности.

Такие дела.