что меняется в мире, когда ты идешь сквозь него,
легкий и быстрый, как весенний стриж,
свободный, как солнечный луч,
радостный, как первое утро после самой долгой ночи?

что меняется в мире, когда ты врываешься в него,
яростный, как чёрно-синяя гроза, приходящая с запада,
грозный, небо за несколько мгновений до ее начала,
властный, как запах осени, спрятанный в сухих травах и опавших яблоках?

что меняется в мире
твоих слов и твоих песен,
от твоего смеха и твоего голоса,
твоего движения и твоего дыхания?

неужели ничего
и может ли быть
чтобы действительно ничего

видел три Волги

огромную синюю наклонившуюся к горизонту
с высоты птичьего
не птичьего
канатной дороги
полета
башни кремля
иконические совершенно
почти попсовые
чёрным вырезанные по алому закату
и потом вечный огонь
алым выписанный по черному
тоже мне ахейская керамика
ремейк первой половины двадцать первого

тихую видел
полусонную
медленно качающую за камышами
чаек и уток
зарастающую камышами и кувшинками
цепляющуюся за ноги
мелкую как будто вообще не Волга
идешь идешь
а она все еще по колено

третью видел когда-то и где-то
помню что была Волга
впервые была самая настоящая Волга
на самом деле существующая Волга
а какая она была - не помню
только помню - тоже был закат и пылью пахло
очень теплая весна
очень раннее лето
последнее ещё не взрослое
последнее
в котором впереди не было ничего плохого
и не умер пока что даже кот Барсик
не говоря уже о людях

вот бы всегда видеть
только одну Волгу
вот эту
которой совершенно не запомнил

это медленная, очень медленная работа
отнюдь не духа, носящегося над бездной вод, нет
скорее уж - маленькой люли,
качающейся на кромке вековечного шторма,
разыскивающей - если не берег, то хотя бы
бревно, плавник, водорослей клок, глины комок,
хоть что-то устойчивей, чем вечные,
вечные волны, каждая из которых
тысячекратно больше,
чем тысяча таких вот люль, -
и не находящей,
потому что нет в этом первозданном море никакого берега

только первобытные хищные твари,
поди узнай в этом левиафане,
кем он вырастет к кайнозою:
китом или мамонтом

но тварям-то пофиг
твари большие
твари каждая в себе тот еще дредноут,
который dreads nothing at all

но тварям-то пофиг,
а люле что делать
кроме как нырять до самого дна,
раз уж ближайшая земля в этом море -
в десяти километрах вниз?

и люля ныряет
и идут пузырики

сначала серебряные
(и плывущие мимо твари думают -
вот же дурочка,
могла бы завести себе гнездо
на чьем-нибудь теплом боку
вот на моем, например,
а что я в любой момент могу повернуться
нырнуть, как та рыба-кит,
и прости-прощай, всё,
что наросло на моей прочной спине -
так это уже совсем другое дело)

потом розовые
(и плывущие мимо твари думают -
нет, точно сумасшедшая,
зачем вообще это все,
какая земля, какой берег,
отлично же жили и без этого,
а что шторм - так он всегда шторм,
и без него-то как раз никогда не жили)

потом красные
(и плывущие мимо твари думают -
раздавило море люлю,
не видать нам больше люли)

потом никаких

а потом она выныривает
с горстью земли со дна морского в клюве

этот элемент техники
считается одним из самых сложных
и по праву:
все его элементы
цепляются друг за друга
все прорастают друг из друга
невозможно разделить его на отдельные движения
невозможно сделать паузу на середине наиболее заковыристых
можно только идти
и не останавливаться

этот момент бытия
считается одним из самых сложных
и по праву:
в нем нет ни надежды
ни выхода
ни смысла
ни цели
только черное, черное отчаяние человека
у которого позади все рухнуло
а впереди ничего не началось
который не может ни продолжать бой -
потому что в этом больше нет смысла,
ни сдаться -
потому что в этом тем более нет смысла

этот элемент бытия
осваивается точно так же
как аналогичный элемент техники:
ты разбиваешь морду
об ближайшую твердую поверхность,
а потом встаешь
и начинаешь сначала
и еще раз
и еще
и еще

рано или поздно ты -
нет, не "понимаешь" -
встречаешься с пониманием
как брать опору
ровно в том моменте,
в котором потерял все предыдущие,
как устроено динамическое равновесие
и почему оно во многом надежнее статического:

потому что только за безнадежные дела
стоит сражаться по-настоящему:
это тот огонь
в котором из твоего отчаяния
выплавляется что-то
что уже неподвластно никакому страху
а потому
в принципе не может быть остановлено

Откуда знаешь ты этот вкус, говорит мне дитя человеческое,
Откуда тебе, который весь - лето, и мëд, и травы золотые,
Знать, каково это -
Когда в каждом твоем дне
В каждом твоем вдохе и выдохе -
Понимание, что завтрашнего может и не случиться?
Когда каждый твой шаг -
Шаг в темноту,
Навстречу концу, полному и беспредельному?
Когда твой враг непобедим, неуязвим и упрям,
И в целом ему не нужно даже сражаться,
Достаточно подождать,
Потому что каждый прожитый тобой день
Падает ему в пасть,
Падает в бездну, края которой никто не видел?
Откуда тебе все это знать?
Как тебе всего этого бояться?

Оттуда, дитя человеческое,
Что я смотрю сейчас в глаза твои,
Как смотрел на отца твоего,
Деда и прадеда,
Как учился их хоронить, и провожать, и жить с горем без конца и края -
Горем обреченного раз за разом
Переживать тех, кто был ему дорог,
Как учился у них тому,
Что если нечего терять,
То и бояться нечего,
Как учился у них тому,
Что нет иного времени кроме сегодня,
И вот уж его-то никакая хищная тварь
Смотрящая из темноты и ожидающая своего часа
Сожрать не сумеет.

И если ты посмотришь в чашу,
Что стоит на столе перед нами,
То увидишь не золото трав, и не запах мëда почуешь:
Красно вино в моей чаше, и густо, как кровь, и горько, как рябина,
И я поднимаю её за день сегодняшний,
И за вас,
Научивших меня дорожить им больше любых сокровищ,
И в день, когда хищная тварь, идущая по пятам за каждым живущим,
Встанет на мой след,
Посмотреть ей в глаза
И не отворачиваться.

самое сложное обычно начинается после подвига
поэтому герою и правда лучше для всех - быть мертвым:
внешний зритель избавлен от проблемы интерпретации и нестыковки сюжета и образа;
внутренний наблюдатель - от проблемы всех странников и подменышей;
от невозможности жить постоянно в контексте героики
в сочетании с хищной и тухлой пустотой в отсутствии оной героики

живые герои - вечная проблема:
вдруг они скажут не то,
поддержат не тех,
поступят не так?

живые герои - вечная тоска
по миру, где было больно, и горько, и остро, и ясно,
по собственному страху ещё обыкновенного человека,
переплавляющемуся во что-то совершенно иное
слишком высокое для того, чтобы зваться по имени

живые герои - вечное упрямство:
если уж я смог
выиграть безнадежный бой,
победить непобедимого врага,
хотя бы дойти обратно,
после того, как сходил туда -
то как-то стыдновато уже ебнуться, спиться и помереть под забором

так что
где эти гребаные золоченые гру… ордена?
что за бардак творится в моем любимом Шире?
и откуда мне, черт побери, было знать,
что среди всего волшебства холмов
будет сильнее всего не хватать
обычных кофе и сигареты?..

сколько помнишь себя всегда знал как правильно
как ложатся знаки на бумагу и нити в полотно
и какой вкус у должного хлеба и должной воды
и какой формы должные чашки для вина и для похлебки
и каков должный блеск у мраморных плит
натертых к возвращению хозяина дома

не хватало малости: в той земле, где ты вырос,
никогда не растили шелка и не делали бумаги,
да и пол мостили все чаще досками,
а вместо круглого хлеба к праздникам
жарили на камнях плоские тонкие лепешки

так и оказалось, что все твое "должно" -
позавчерашнего года свадебная скатерть
которой должно лежать на столе между женихом и невестой
но в которой за дырами не видать нитей
и какое счастье войдет через эти дыры,
и не гнать ли такое счастье прочь негодными тряпками...
...да наподобие вот этой

вырастая, понимал:
всегда, всему миру, во все времена не хватало малости,
чашки воды для теста на должный хлеб,
достаточного количества ткани для теплого платья,
достаточно прочных стен городу,
не устоявшему перед волной или войной или обеими

вырастая, понимал:
весь мир - чашка в мелких трещинах
и тысячи, и тысячи тысяч рук
держат края этих трещин, не позволяя им разойтись окончательно

не от тебя зависело, растет ли в твоей земле должное зерно,
но только от тебя - будут ли в твоей земле
встречать пришедшего к порогу камнями вместо хлеба

привыкаешь к тому, что лед хрустит когда всегда
в том числе и прямо под поставленной на него ногой
а что ты тут поделаешь, мой дорогой
просто все, чем ты был, подхватывает вода
и несет
и лучше просто не думать, куда она это все несет

и до самого дна раскрывается такая вот глубина
ледяная, как небо перед стартующим шаттлом
и единственное, что в мире устойчиво и не шатко -
расстояние от края пропасти
до кривых клыков ее дна

но потому что ты всегда ходишь по этому льду
по этому слишком тонкому
слишком синему льду
потому что ты от века глядишь в эту синюю воду
(и потому что за тобой от века ходит эта вода)
понимаешь:
здесь ты можешь умереть, но не попасть в беду
здесь тебя могут убить (и даже сожрать) -
но никогда не сдадут
а значит - с тобой, даже сдохшим,
торчащим кверху ботинками изо льда, -
никакой настоящей дряни случиться не может,
и не случится уже никогда.

Где-то там рифмуются слова и трава
Проступает в трещинах горькая синева
Прорастает папоротник, огненный и лазурный,
Небеса расчерчивает кречетово крыло,
Ледостав проходит, близится ледолом,
И цветёт земляника в раскрошенных амбразурах.

И куда мне идти, и чем мне дышать, пока
Пролился Млечный Путь на золотой закат,
И высокие травы встали, как часовые?
Вот поет звезда, вот зовет за собой звезда, -
Значит, мне туда;
Ну а если бы и не туда,
Все пути прямы для идущего, - даже те, что были кривые.

на самом деле конфликт проистекает
не между реалистами и эскапистами -
господи ты мой боже, как тебя не существует,
ну что делить тем,
у кого и экологические ниши, и пищевые цепочки
толком даже не пересекаются?

раскол проходит по грани между
"забери меня туда" и "забери меня отсюда"
между желанием сбежать из опостылевшего дома
и желанием вернуться в долгожданный дом

и здесь многое можно было бы сказать
про романтичных девочек, мечтающих о властных пластелинах
и сексуальных драконах,
про мальчиков с пубертатными прыщами,
представляющих себя если не в бравом космодесанте,
то хотя бы рыцарем-попаданцем, побеждающим всех могучими знаниями C++

но дело ведь не в этом
дело в том, пуста ли твоя чаша
и есть ли в ней дно

можешь ли ты представить
сколько возьмет с тебя чудо -
руку, глаз, шрам от назгульского клинка,
жизнь, или того хуже -
вечную тоску по тому, что коснулось тебя однажды,
но ты сумел вместить только часть этого касания, -
и готов ли ты платить эту цену

или только фейские колокольчики,
яблоневые лепестки,
струнный перезвон,
и все это падает в воду и исчезает в ней,
и никогда, никогда недостаточно,
потому что давно нет ни дна у чаши,
ни у пьющего - ничего, кроме жажды чего-то,
что он при встрече
уже даже узнать не сумеет

стрелки не стареют
просто уходят - как жили, со скоростью выстрела
со скоростью полёта сквозь бесконечную темноту,
и если ты спросишь - почему никто и никогда не видел старого стрелка,
я отвечу:
есть те, кто быстрее пуль,
есть те, кто быстрее времени,
а возможно - и те, кто быстрее смерти,
и пока мы плачем о друге,
ушедшем куда-то в область легенды,
он где-то там ржет как уебок,
потому что просто всегда успевал быстрее всех
вот и теперь - не ушёл,
а просто окончательно стал быстрее всего,
даже света звёзд,
давным-давно, много миллионов веков,
летящих навстречу нам
с другого конца далёкой галактики

срывая горы разворачивая реки
поднимая и разрушая города и царства
свет далёких звёзд разворачивая в полете
сами кости мира перемалывая в костную муку
посыпая этой мукой поля
на которых прорастут и заколосятся и вновь опадут на землю
сотни и тысячи новых вселенных

течет сквозь бытие воля человеческая

и я не знаю
где то
что может поставить ей пределы

впрочем знаю

все возможные варианты
мы можем мысленно разделить на две группы

те в который весь доступный материал
был собран применен метаморфирован
но не хватило чего-то
и от материала осталось бесконечно пустое пространство
в котором медленно гаснут отголоски
несвершившейся воли

и те
где две воли
оказались друг напротив друга
посмотрели друг другу в то
что из физического тела мы назвали бы глазами
сумели любым возможным образом сказать
"здесь и сейчас - достаточно"
и любым возможным образом потекли в другую сторону

я знаю
что я всегда знаю слишком мало
но я знаю
что для того чтобы на костях мира прорастали новые миры
кости мира необязательно перемалывать

... и когда прорастет трава - это значит, что все в прошедшем, что давно догорел огонь, что давно отошли бои. Что земля до сих пор жива, что в том пламени сумасшедшем сохранила довольно сил, чтоб кормить нас, и чтоб поить.
Здесь, в камнях и в остатках стен было столько огня и стали -
Невозможно не то что жить, даже думать про слово "жизнь".
Только мы все равно встаем над землей, в которую пали,
Чтоб - осокой, крапивой, репьем - охранять свои рубежи.
Погляди на клинки травы, гордо вскинутые в салюте, погляди, что за ровный строй у крапивы на берегу:
За погибших и за живых мы встаем - поглядите, люди, это наша земля, и мы никакому ее врагу
Не сдадим. Даже если плох наш расклад, даже если толком ничего уже не успеть, не дожить уже до зимы, -
Погляди на чертополох - синим знаменем на обломках бастионов и белых стен - и поверь мне, что это мы.
Синим небом среди дымов, или острым листом крапивы, или каплей воды в реке, рассекающей окоем -
Ты запомни, что это мы. Ты поверь, что мы будем живы. Ну а если не веришь, то - ты поверь, что уже живем.
Я могу тебе рассказать, что за смертью - не так уж страшно, что за смертью - все тот же бой, и могу прошептать "не трусь"...
Но когда прорастет трава - остальное уже неважно. Я вернусь к тебе той травой. Что бы ни было - я вернусь.

2011 год || Падение Минас-Тирит, Первая Эпоха

А 25 марта 3019 года Третьей Эпохи был повержен тот, кто взял первый Минас Тирит и не сумел взять второй.
Трава проросла.
День настал снова.

Не планирую никуда уходить из Телеграмма, но на всякий случай - стихи выкладываются также в паблике в ВК, а проза только там и выкладывается.

[канон речного берега]

бывает так:
пробравшись сквозь густой тростник
перепачкав ботинки в рыжей прибрежной глине
ты выходишь на берег реки и смотришь на воду

подходишь к серебристой кромке
трогаешь - сначала ботинком,
потом расшнуровываешь один, второй
входишь в воду по щиколотку, по колено, по бедра
по горло…
потом ложишься на воду
и она берёт тебя, и подхватывает, и качает
и несёт мимо прибрежных тростников и рыжих глин
мимо густого леса и человеческого дыма
куда-то к дельте, к берегу моря,
где кончаются все реки и все люди

бывает ещё так:
ты приходишь к берегу реки
смотришь на воду, на тростник вокруг себя, на широкий нож и моток прочной веревки на поясе
берешься за нож и возвращаешься в заросли
к обеду, когда солнце станет высоким и жарким,
ты нарубишь достаточно тростника
к вечеру, когда замолкнут дневные птицы, а рубашка твоя насквозь пропахнет потом и солью,
ты свяжешь стебли тростника в прочный плот,
и, когда первая звезда закачается над берегом,
ты возьмешь в руки шест,
оттолкнешься,
и плот пойдет вверх по течению

бывает и так:
ты приходишь к берегу
на поясе у тебя не нож и не верёвка -
чехол с хорошей бумагой, тушь и кисть
внимательным взглядом бывшего стрелка
окидываешь воду, и берег, и рыжую глину,
записываешь породы здешних камней и деревьев
это ещё не работа - половина работы
работа начинается позже:
сначала на листе бумаги
прорастут мосты и насыпи
широкие каналы и высокие острова
дороги, дворцы, крепости и мастерские
потом на берег реки придут люди с инструментами
будут рыть песок, рубить тростник и возить из дальней земли камень
не один раз, и не дюжину, и не дюжину дюжин
сядет над рекой солнце и взойдут звезды
но однажды настанет день -
и русло изменит вся река

ещё бывает так:
ты приходишь к реке
долго, долго смотришь на воду
слушаешь птиц
видишь, как блестят витражи стрекозиных крыльев,
как медленно капля стекает по толстому стеблю тростника,
как золотые блики качаются на волнах,
как сохнет и застывает в изменённой форме глина
потревоженная твоей ногой
сколько-то раз садится солнце
сколько-то восходят звезды
никто не знает, сколько
только течёт река, кричат птицы, растёт тростник,
и уже никто не отличит человека, вошедшего в прибрежный лес,
от леса, проросшего сквозь человека

бывает так:
ты приходишь к реке
и стоишь
и смотришь на воду
и река стоит
и смотрит в ответ

- Полупризнанная земля, иначе говоря - полуземля...

Плод внебрачной связи автобуса и вездехода
Движется краем болота по неочевидной траектории:
Иногда обходит землю, выглядящую устойчивой,
Иногда - ныряет в очевидный бочаг и выныривает... где-то.

- Почему "земля"? - спрашивает один из пассажиров.
- Обычно говорят "полупризнанная страна" или хотя бы "территория"...

Ему в ответ хмыкает тот, что на месте стрелка и проводника,
Жестом подбородка указывает на темные провалы под колесами,
По которым, согласно законам физики,
Даже вездеход пройти не может, -
Но он берет и едет.

- А ты здесь страну или территорию видишь?
Не. Дураков претендовать не нашлось.
Кому нужен кусок мироздания,
Расползающийся по швам?
Те, кто признал вот это, по которому мы едем, землей -
Уже и так слишком рисковали.

[радужная пленка, неопределяемого в мире живых цвета туман, вода, которой нет, но она капает за воротник и стекает по спине]

- Отсюда начиналась большая война, -
Водитель не говорит этих слов, но пассажиры
Чувствуют их где-то на изнанке своего затылка,
- Отсюда ударили первые ракеты, -
Продолжает проводник, -
- К несчастью этой земли, там, где они упали,
Некоторые выжили.
И пожелали этой земле никогда не быть.

[рыжие пятна проступают на брючине и на руках, нужно, очень нужно ответить, сок или кровь, и нельзя ошибиться, и невозможно не ошибиться]

- И она не стала, -
Проводник выговаривает так буднично,
Что мир вокруг кажется еще более нереальным,
Хотя, казалось бы, куда ему -
- вездеход и так идет по изнанке щучьего хребта,
поросшего костяным лесом,
по птичьему ребру сквозь игольное ушко,
по фракталам тысячелистников и папоротников
туда, где зреют в огненных бутонах ржавые боеголовки.

- То есть, - кашляет в кулак мелкий рыжий
С криво заштопанным карманом форменной жилетки,
- По факту нас сейчас вообще не существует? Или существует? Или как?

- Парадокс наблюдателя, - пожимает плечами навигатор,
- То есть, правильный ответ - "да". То есть, зависит от того,
Насколько вы готовы признавать эту землю.

- Мы же не государственная организация, - щурится высокая, крепкая, в армейских ботинках,
- Точнее даже, принципиально не-государственная.
Мы не имеем права кого-то признавать или не признавать.
Нас попросили о помощи.
Мы приехали.
Остальное излишне.

Щучий хребет выворачивается ветхой линией электропередач.
Перо цапли - белым останцом лиственицы.
Ржавые боеголовки... ржавые боеголовки остаются.
Папоротники остаются тоже.
Рыжеватые, нездоровые, чахлые,
Проросшие на стенах старого бункера.

Навигатор разворачивается к пассажирам,
Поспешно жмурится, вслепую вынимает из кармана и так же поспешно надевает темные очки.

[высокая успевает поймать косой взгляд на свои ботинки, успевает вспомнить сказанное когда-то и кем-то "не смей совмещать. нельзя носить разметку тех-кто-помогает поверх формы. это лишает тебя права на защиту международных конвенций"; успевает заметить, что из глаз навигатора на нее посмотрело; не успевает задуматься; не успеет запомнить]

- Выгружайтесь, - сухо говорит навигатор. - Приехали.

- Но... - пищит мелкая, белобрысая, тоньше нижних веток мертвой лиственницы, - ...а как же... кому... а ведомость кто подпишет?

- Не беспокойтесь, - хмыкает навигатор. - Мы умеем быть благодарными тем,
Кто готов признать нас существующими.
И еще более - тем,
Кому плевать, кто мы и что мы такое,
И помогать без оглядок на это.
Некоторые из нас еще помнят, как быть людьми,
Еще умеют болеть, мерзнуть и умирать от голода.
Груз, который мы с вами везли - для них.
Выгружайтесь.
Не беспокойтесь.
Выгруженное я доставлю, и подпись тоже поставлю.
Дальше вам ехать сегодня не нужно.
Если вы посмотрите на тех из нас, кто менее устойчив в форме, чем я,
Вам будет слишком трудно вернуться обратно.
А нам очень нужен кто-то,
Кто не побоится второй раз приехать к нам с гуманитаркой,
Даже если - когда - проводника при них уже не будет.

И вовсе мы на них не охотимся,
ворчит рыжий, растирая окурок
сначала о подошву берца,
потом между кончиками пальцев.

Во-первых, они же все гребаные эндемики,
причем какие - кого-то на несколько гектаров хорошо если два десятка,
а кто-то вообще в нашем регионе остался в единственном экземпляре.
То есть за охоту на них если чего и дадут,
то знатнейших звездюлей; а узнать обязательно узнают.
У них эта... минтайная связь похлеще, чем наша мобильная.
То есть в рамках самообороны, конечно, можно -
Хренли всяким болотцам позволять собой завтракать?
Но вот браконьерствовать точно не советую:
Тебе же жизни потом не будет ни по ту, ни по эту сторону.
По эту в лучшем случае посадят.
По ту лучше бы посадили.

Это, кстати говоря, вторая причина.
Охотиться на чудеса - все равно что стрелять себе из дробовика в жопу:
Тупо, больно и некрасиво.
Да, я нарочно так пафос сбиваю.
Если не сбивать...
...ну представь себе самое-самое красивое в жизни, что только можешь.
Самое стройное дерево.
Самого быстрого оленя.
Самую звонкую птицу.
Самую светлую песню.
Самую волшебную женщину.
А потом представь себе, что жить ему осталось меньше минуты,
И что умирает оно от твоего выстрела.
Да ну нахер такую жизнь - пять минут красоты,
А потом вечные сожаления,
И вечное чувство, что таких уебков как ты,
Еще поискать надо, - да и то не факт что найдутся.

Нет, говорит он.
Мы туда не на охоту ходим.
И не за сокровищами.
Мы туда ходим подышать.
Почувствовать вкус, запах, цвет,
Которого здесь не бывает.
Ощутить себя хоть на пять минут чем-то,
Уместным в их огромном и правильном мироздании,
Где любят навсегда и умирают без страха,
Где кровь на мху и вереске нихера не похожа на ягодный сок,
А ягодный сок пьянит крепче любого вина,
А из яблоневых семечек прорастают песни и слова,
И летят лепестками по ветру.

Как нас называть,
если не охотниками, не сталкерами, не разведчиками и не изыскателями?

[если не героями, не спасителями, не воинами, не бардами?]

Сами мы обычно говорим:
"Я - переводчик".

яблоня во дворе дома под снос
совершенно невыносима
ей некуда бежать
негде прятаться
ей не дадут статус беженца
перемещенного лица
бесполезно писать петиции
заявления
жаловаться
она не попадает под действие
гуманитарного права
поскольку вообще не является человеком

и она цветёт

возможно
я просто не умею любить людей
так же сильно как яблони

но возможно
даже в мире
где мимо меня постоянно проходят
мертвые люди умирающие люди люди у которых умерли близкие люди у которых умер смысл жизни люди у которых умерла вся их жизнь
парень двадцати трёх лет умирающий от рака
младенец рождённый под новый двадцать третий год недалеко от Мариуполя
Украина Сирия Израиль
война голод чума
смерть собственной персоной

я не увижу ничего страшнее
цветущей яблони
во дворе обреченного дома

и ничего светлее

в одну воду не входят дважды
в одну реку не входят дважды
не начинается дважды один и тот же рассвет
одной и той же весны
и алые лепестки яблони
и белые лепестки черёмухи
и капли первого дождя
давно унесло вниз по течению
так далеко, что даже память о них
река не хранит больше

но что делать
что же остаётся делать
если ты вошёл в реку
под ливнем из алых лепестков, и белых, и серебряных дождевых капель,
и так
никуда
и не выходил?

это как если бы
все вокруг проводило ток,
а ты не проводил
все вокруг издавало одну ноту,
а ты - другую,
нет, не одну ноту - так слишком скучно
как если бы всё вокруг было нотами одной партитуры, а ты
даже не нотой - обертоном,
осколком нетемперированного строя,
грязью звучания, не укладывающейся вообще ни в одну тональность,
если бы говорил на языке, который сам по себе красив,
но ты - единственный его носитель,
и никто вокруг не только не понимает тебя,
но даже не понимает, как начать тебя понимать, -
потому что твой язык основан на запахах и биолюминисценции,
а всё окружающее не умеет светиться
и различает примерно одну десятую от привычных тебе оттенков запаха
те, кто считает, что быть подменышем круто
просто никогда не пробовали разговаривать,
имея для разговора со всей вселенной и всеми ее людьми и вещами
только светящиеся крылышки
и вообще нихрена, кроме гребаных крылышек,
и никакого понимания, где можно взять и как приставить к себе
хоть что-то кроме гребаных крылышек

Возле берега внезапно исчезают краски:
Под руинами мола - стальное море,
Над стальным морем - свинцовое небо,
Медленно на берег ложатся волны,
Медленно под волнами ходят твари,
Странные твари - в железной коже,
В костяной броне и глаза не моргают.

[она говорит: уникальная экосистема,
перенасыщение среды продуктами распада...
чего распада? всего распада]

А глаза не моргают, потому что слепы,
Впрочем, и не страшно: им и не надо,
Странные твари - костяные рыбы,
Железные спруты, огневые медузы, -
Страшные твари подходят к молу,
чуют тепло человечьей крови.

[она говорит: выживает самый приспособленный;
так вот, они охренительно приспособились,
мы уже понемногу придумываем термины -
беллофилы, танатофаги, арматоморфы -
такие, знаете... чтобы все было понятно,
но все-таки не по имени,
потому что имена тех, кто живет внизу...
лишний раз действительно лишний]

Подплывает рыба в чешуе горелой,
Глаз ее кровавый бельмом затянут;
Подплывает змей с маслянистой шкурой,
Пышут жутким жаром шестнадцать пастей,
А туда, где пляшут на воде медузы,
Черные, шипастые и слепые, -
Так туда и вовсе смотреть не стоит.

[она говорит: вы эту экосистему видели?
идешь над бухтой на плоскодонке, с минимальной осадкой,
так всё дно - железо, ржавчина и взрывчатка.
здесь не купаются даже в тихую погоду,
даже когда тепло и водорослей нет.
потом долго молчит.
потом добавляет: а я была дура.
пьяная дура, и пари к тому же проспорила.
так что залезла в воду, толком не протрезвев и сама не зная,
то ли хочу им всем показать, то ли к чертовой матери утопиться,
то ли...
вот тут они и пришли,
они очень хорошо чуют, когда кто-то хочет,
чтобы другие люди умерли

а я, говорит она,
я сразу и испугалась,
и не испугалась.
то есть их - не испугалась,
ну подумаешь, железные,
ну подумаешь, боеголовки из боков торчат,
я к четвертому курсу и не такое вскрывала,
и не в такой, заметим, степени разложения.
а вот когда поняла, что я могу приказать,
и эта... рыбина меня послушается...]

Женщина идет самой кромкой моря,
Женщина босая, в холщовом платье,
Держит в пальцах то ли дудочку, то ли ножик,
То ли ржавый ключ, то ли чашку с водою,
Женщина поет - негромко, сквозь губы,
И ложится солнце на камни мола,
И ложатся рыбы на дно залива,
И стихает ветер, и волны тоже.

[она говорит: я не то что не знаю,
как у меня это получилось,
я даже не знаю, что у меня, собственно, получилось,
и никто не знает, вы не первый приехали,
и для вас у меня точно так же нет ответов,
как для всех предыдущих.
мы просто как-то друг друга поняли -
она протягивает руку, рассеянно чешет кончик плавника
здоровенной черной твари,
похожей на акулу и на подлодку примерно в равной мере,
садится на корточки, пристраивается к боку, достает чемоданчик,
начинает расчищать бок/борт от ракушек -
я же обычный нормальный биолог,
не шаманка, не ведьма, даже не фольклористка,
так что у меня даже терминов внятных нет,
мне просто как-то стало их жалко,
я поговорила, поговорила, погладила, плавник вот обработала...
и осталась.
а то чего они такие... неисследованные?
и потом, они ведь вполне адаптивны
когда-нибудь случится одно из двух -
или они научат меня смерти,
или я научу их жизни;
я сомневаюсь, что я успею,
но если один человек придумал ядерный синтез,
а другой человек вообще взял и воскрес из мертвых,
то вероятно, категорию невозможного стоит поставить под серьезное сомнение;
ну и в конце концов,
если ничего не делать,
то ничего и не будет]

Хищная черная тварь покачивается на свинцовых волнах,
Маленькая женщина сидит рядом с ней на развалинах мола,
Солнце медленно опускается к краю бухты.
В этой истории не будет хорошего финала,
В этой истории не будет вообще никакого финала,
Только слезы сочувствия в карих глазах маленькой женщины,
Только искра понимания в алых глазах железной твари,
Только блики солнца, касающегося обеих.