стрелки не стареют
просто уходят - как жили, со скоростью выстрела
со скоростью полёта сквозь бесконечную темноту,
и если ты спросишь - почему никто и никогда не видел старого стрелка,
я отвечу:
есть те, кто быстрее пуль,
есть те, кто быстрее времени,
а возможно - и те, кто быстрее смерти,
и пока мы плачем о друге,
ушедшем куда-то в область легенды,
он где-то там ржет как уебок,
потому что просто всегда успевал быстрее всех
вот и теперь - не ушёл,
а просто окончательно стал быстрее всего,
даже света звёзд,
давным-давно, много миллионов веков,
летящих навстречу нам
с другого конца далёкой галактики

срывая горы разворачивая реки
поднимая и разрушая города и царства
свет далёких звёзд разворачивая в полете
сами кости мира перемалывая в костную муку
посыпая этой мукой поля
на которых прорастут и заколосятся и вновь опадут на землю
сотни и тысячи новых вселенных

течет сквозь бытие воля человеческая

и я не знаю
где то
что может поставить ей пределы

впрочем знаю

все возможные варианты
мы можем мысленно разделить на две группы

те в который весь доступный материал
был собран применен метаморфирован
но не хватило чего-то
и от материала осталось бесконечно пустое пространство
в котором медленно гаснут отголоски
несвершившейся воли

и те
где две воли
оказались друг напротив друга
посмотрели друг другу в то
что из физического тела мы назвали бы глазами
сумели любым возможным образом сказать
"здесь и сейчас - достаточно"
и любым возможным образом потекли в другую сторону

я знаю
что я всегда знаю слишком мало
но я знаю
что для того чтобы на костях мира прорастали новые миры
кости мира необязательно перемалывать

... и когда прорастет трава - это значит, что все в прошедшем, что давно догорел огонь, что давно отошли бои. Что земля до сих пор жива, что в том пламени сумасшедшем сохранила довольно сил, чтоб кормить нас, и чтоб поить.
Здесь, в камнях и в остатках стен было столько огня и стали -
Невозможно не то что жить, даже думать про слово "жизнь".
Только мы все равно встаем над землей, в которую пали,
Чтоб - осокой, крапивой, репьем - охранять свои рубежи.
Погляди на клинки травы, гордо вскинутые в салюте, погляди, что за ровный строй у крапивы на берегу:
За погибших и за живых мы встаем - поглядите, люди, это наша земля, и мы никакому ее врагу
Не сдадим. Даже если плох наш расклад, даже если толком ничего уже не успеть, не дожить уже до зимы, -
Погляди на чертополох - синим знаменем на обломках бастионов и белых стен - и поверь мне, что это мы.
Синим небом среди дымов, или острым листом крапивы, или каплей воды в реке, рассекающей окоем -
Ты запомни, что это мы. Ты поверь, что мы будем живы. Ну а если не веришь, то - ты поверь, что уже живем.
Я могу тебе рассказать, что за смертью - не так уж страшно, что за смертью - все тот же бой, и могу прошептать "не трусь"...
Но когда прорастет трава - остальное уже неважно. Я вернусь к тебе той травой. Что бы ни было - я вернусь.

2011 год || Падение Минас-Тирит, Первая Эпоха

А 25 марта 3019 года Третьей Эпохи был повержен тот, кто взял первый Минас Тирит и не сумел взять второй.
Трава проросла.
День настал снова.

Не планирую никуда уходить из Телеграмма, но на всякий случай - стихи выкладываются также в паблике в ВК, а проза только там и выкладывается.

[канон речного берега]

бывает так:
пробравшись сквозь густой тростник
перепачкав ботинки в рыжей прибрежной глине
ты выходишь на берег реки и смотришь на воду

подходишь к серебристой кромке
трогаешь - сначала ботинком,
потом расшнуровываешь один, второй
входишь в воду по щиколотку, по колено, по бедра
по горло…
потом ложишься на воду
и она берёт тебя, и подхватывает, и качает
и несёт мимо прибрежных тростников и рыжих глин
мимо густого леса и человеческого дыма
куда-то к дельте, к берегу моря,
где кончаются все реки и все люди

бывает ещё так:
ты приходишь к берегу реки
смотришь на воду, на тростник вокруг себя, на широкий нож и моток прочной веревки на поясе
берешься за нож и возвращаешься в заросли
к обеду, когда солнце станет высоким и жарким,
ты нарубишь достаточно тростника
к вечеру, когда замолкнут дневные птицы, а рубашка твоя насквозь пропахнет потом и солью,
ты свяжешь стебли тростника в прочный плот,
и, когда первая звезда закачается над берегом,
ты возьмешь в руки шест,
оттолкнешься,
и плот пойдет вверх по течению

бывает и так:
ты приходишь к берегу
на поясе у тебя не нож и не верёвка -
чехол с хорошей бумагой, тушь и кисть
внимательным взглядом бывшего стрелка
окидываешь воду, и берег, и рыжую глину,
записываешь породы здешних камней и деревьев
это ещё не работа - половина работы
работа начинается позже:
сначала на листе бумаги
прорастут мосты и насыпи
широкие каналы и высокие острова
дороги, дворцы, крепости и мастерские
потом на берег реки придут люди с инструментами
будут рыть песок, рубить тростник и возить из дальней земли камень
не один раз, и не дюжину, и не дюжину дюжин
сядет над рекой солнце и взойдут звезды
но однажды настанет день -
и русло изменит вся река

ещё бывает так:
ты приходишь к реке
долго, долго смотришь на воду
слушаешь птиц
видишь, как блестят витражи стрекозиных крыльев,
как медленно капля стекает по толстому стеблю тростника,
как золотые блики качаются на волнах,
как сохнет и застывает в изменённой форме глина
потревоженная твоей ногой
сколько-то раз садится солнце
сколько-то восходят звезды
никто не знает, сколько
только течёт река, кричат птицы, растёт тростник,
и уже никто не отличит человека, вошедшего в прибрежный лес,
от леса, проросшего сквозь человека

бывает так:
ты приходишь к реке
и стоишь
и смотришь на воду
и река стоит
и смотрит в ответ

- Полупризнанная земля, иначе говоря - полуземля...

Плод внебрачной связи автобуса и вездехода
Движется краем болота по неочевидной траектории:
Иногда обходит землю, выглядящую устойчивой,
Иногда - ныряет в очевидный бочаг и выныривает... где-то.

- Почему "земля"? - спрашивает один из пассажиров.
- Обычно говорят "полупризнанная страна" или хотя бы "территория"...

Ему в ответ хмыкает тот, что на месте стрелка и проводника,
Жестом подбородка указывает на темные провалы под колесами,
По которым, согласно законам физики,
Даже вездеход пройти не может, -
Но он берет и едет.

- А ты здесь страну или территорию видишь?
Не. Дураков претендовать не нашлось.
Кому нужен кусок мироздания,
Расползающийся по швам?
Те, кто признал вот это, по которому мы едем, землей -
Уже и так слишком рисковали.

[радужная пленка, неопределяемого в мире живых цвета туман, вода, которой нет, но она капает за воротник и стекает по спине]

- Отсюда начиналась большая война, -
Водитель не говорит этих слов, но пассажиры
Чувствуют их где-то на изнанке своего затылка,
- Отсюда ударили первые ракеты, -
Продолжает проводник, -
- К несчастью этой земли, там, где они упали,
Некоторые выжили.
И пожелали этой земле никогда не быть.

[рыжие пятна проступают на брючине и на руках, нужно, очень нужно ответить, сок или кровь, и нельзя ошибиться, и невозможно не ошибиться]

- И она не стала, -
Проводник выговаривает так буднично,
Что мир вокруг кажется еще более нереальным,
Хотя, казалось бы, куда ему -
- вездеход и так идет по изнанке щучьего хребта,
поросшего костяным лесом,
по птичьему ребру сквозь игольное ушко,
по фракталам тысячелистников и папоротников
туда, где зреют в огненных бутонах ржавые боеголовки.

- То есть, - кашляет в кулак мелкий рыжий
С криво заштопанным карманом форменной жилетки,
- По факту нас сейчас вообще не существует? Или существует? Или как?

- Парадокс наблюдателя, - пожимает плечами навигатор,
- То есть, правильный ответ - "да". То есть, зависит от того,
Насколько вы готовы признавать эту землю.

- Мы же не государственная организация, - щурится высокая, крепкая, в армейских ботинках,
- Точнее даже, принципиально не-государственная.
Мы не имеем права кого-то признавать или не признавать.
Нас попросили о помощи.
Мы приехали.
Остальное излишне.

Щучий хребет выворачивается ветхой линией электропередач.
Перо цапли - белым останцом лиственицы.
Ржавые боеголовки... ржавые боеголовки остаются.
Папоротники остаются тоже.
Рыжеватые, нездоровые, чахлые,
Проросшие на стенах старого бункера.

Навигатор разворачивается к пассажирам,
Поспешно жмурится, вслепую вынимает из кармана и так же поспешно надевает темные очки.

[высокая успевает поймать косой взгляд на свои ботинки, успевает вспомнить сказанное когда-то и кем-то "не смей совмещать. нельзя носить разметку тех-кто-помогает поверх формы. это лишает тебя права на защиту международных конвенций"; успевает заметить, что из глаз навигатора на нее посмотрело; не успевает задуматься; не успеет запомнить]

- Выгружайтесь, - сухо говорит навигатор. - Приехали.

- Но... - пищит мелкая, белобрысая, тоньше нижних веток мертвой лиственницы, - ...а как же... кому... а ведомость кто подпишет?

- Не беспокойтесь, - хмыкает навигатор. - Мы умеем быть благодарными тем,
Кто готов признать нас существующими.
И еще более - тем,
Кому плевать, кто мы и что мы такое,
И помогать без оглядок на это.
Некоторые из нас еще помнят, как быть людьми,
Еще умеют болеть, мерзнуть и умирать от голода.
Груз, который мы с вами везли - для них.
Выгружайтесь.
Не беспокойтесь.
Выгруженное я доставлю, и подпись тоже поставлю.
Дальше вам ехать сегодня не нужно.
Если вы посмотрите на тех из нас, кто менее устойчив в форме, чем я,
Вам будет слишком трудно вернуться обратно.
А нам очень нужен кто-то,
Кто не побоится второй раз приехать к нам с гуманитаркой,
Даже если - когда - проводника при них уже не будет.

И вовсе мы на них не охотимся,
ворчит рыжий, растирая окурок
сначала о подошву берца,
потом между кончиками пальцев.

Во-первых, они же все гребаные эндемики,
причем какие - кого-то на несколько гектаров хорошо если два десятка,
а кто-то вообще в нашем регионе остался в единственном экземпляре.
То есть за охоту на них если чего и дадут,
то знатнейших звездюлей; а узнать обязательно узнают.
У них эта... минтайная связь похлеще, чем наша мобильная.
То есть в рамках самообороны, конечно, можно -
Хренли всяким болотцам позволять собой завтракать?
Но вот браконьерствовать точно не советую:
Тебе же жизни потом не будет ни по ту, ни по эту сторону.
По эту в лучшем случае посадят.
По ту лучше бы посадили.

Это, кстати говоря, вторая причина.
Охотиться на чудеса - все равно что стрелять себе из дробовика в жопу:
Тупо, больно и некрасиво.
Да, я нарочно так пафос сбиваю.
Если не сбивать...
...ну представь себе самое-самое красивое в жизни, что только можешь.
Самое стройное дерево.
Самого быстрого оленя.
Самую звонкую птицу.
Самую светлую песню.
Самую волшебную женщину.
А потом представь себе, что жить ему осталось меньше минуты,
И что умирает оно от твоего выстрела.
Да ну нахер такую жизнь - пять минут красоты,
А потом вечные сожаления,
И вечное чувство, что таких уебков как ты,
Еще поискать надо, - да и то не факт что найдутся.

Нет, говорит он.
Мы туда не на охоту ходим.
И не за сокровищами.
Мы туда ходим подышать.
Почувствовать вкус, запах, цвет,
Которого здесь не бывает.
Ощутить себя хоть на пять минут чем-то,
Уместным в их огромном и правильном мироздании,
Где любят навсегда и умирают без страха,
Где кровь на мху и вереске нихера не похожа на ягодный сок,
А ягодный сок пьянит крепче любого вина,
А из яблоневых семечек прорастают песни и слова,
И летят лепестками по ветру.

Как нас называть,
если не охотниками, не сталкерами, не разведчиками и не изыскателями?

[если не героями, не спасителями, не воинами, не бардами?]

Сами мы обычно говорим:
"Я - переводчик".

яблоня во дворе дома под снос
совершенно невыносима
ей некуда бежать
негде прятаться
ей не дадут статус беженца
перемещенного лица
бесполезно писать петиции
заявления
жаловаться
она не попадает под действие
гуманитарного права
поскольку вообще не является человеком

и она цветёт

возможно
я просто не умею любить людей
так же сильно как яблони

но возможно
даже в мире
где мимо меня постоянно проходят
мертвые люди умирающие люди люди у которых умерли близкие люди у которых умер смысл жизни люди у которых умерла вся их жизнь
парень двадцати трёх лет умирающий от рака
младенец рождённый под новый двадцать третий год недалеко от Мариуполя
Украина Сирия Израиль
война голод чума
смерть собственной персоной

я не увижу ничего страшнее
цветущей яблони
во дворе обреченного дома

и ничего светлее

в одну воду не входят дважды
в одну реку не входят дважды
не начинается дважды один и тот же рассвет
одной и той же весны
и алые лепестки яблони
и белые лепестки черёмухи
и капли первого дождя
давно унесло вниз по течению
так далеко, что даже память о них
река не хранит больше

но что делать
что же остаётся делать
если ты вошёл в реку
под ливнем из алых лепестков, и белых, и серебряных дождевых капель,
и так
никуда
и не выходил?

это как если бы
все вокруг проводило ток,
а ты не проводил
все вокруг издавало одну ноту,
а ты - другую,
нет, не одну ноту - так слишком скучно
как если бы всё вокруг было нотами одной партитуры, а ты
даже не нотой - обертоном,
осколком нетемперированного строя,
грязью звучания, не укладывающейся вообще ни в одну тональность,
если бы говорил на языке, который сам по себе красив,
но ты - единственный его носитель,
и никто вокруг не только не понимает тебя,
но даже не понимает, как начать тебя понимать, -
потому что твой язык основан на запахах и биолюминисценции,
а всё окружающее не умеет светиться
и различает примерно одну десятую от привычных тебе оттенков запаха
те, кто считает, что быть подменышем круто
просто никогда не пробовали разговаривать,
имея для разговора со всей вселенной и всеми ее людьми и вещами
только светящиеся крылышки
и вообще нихрена, кроме гребаных крылышек,
и никакого понимания, где можно взять и как приставить к себе
хоть что-то кроме гребаных крылышек

Возле берега внезапно исчезают краски:
Под руинами мола - стальное море,
Над стальным морем - свинцовое небо,
Медленно на берег ложатся волны,
Медленно под волнами ходят твари,
Странные твари - в железной коже,
В костяной броне и глаза не моргают.

[она говорит: уникальная экосистема,
перенасыщение среды продуктами распада...
чего распада? всего распада]

А глаза не моргают, потому что слепы,
Впрочем, и не страшно: им и не надо,
Странные твари - костяные рыбы,
Железные спруты, огневые медузы, -
Страшные твари подходят к молу,
чуют тепло человечьей крови.

[она говорит: выживает самый приспособленный;
так вот, они охренительно приспособились,
мы уже понемногу придумываем термины -
беллофилы, танатофаги, арматоморфы -
такие, знаете... чтобы все было понятно,
но все-таки не по имени,
потому что имена тех, кто живет внизу...
лишний раз действительно лишний]

Подплывает рыба в чешуе горелой,
Глаз ее кровавый бельмом затянут;
Подплывает змей с маслянистой шкурой,
Пышут жутким жаром шестнадцать пастей,
А туда, где пляшут на воде медузы,
Черные, шипастые и слепые, -
Так туда и вовсе смотреть не стоит.

[она говорит: вы эту экосистему видели?
идешь над бухтой на плоскодонке, с минимальной осадкой,
так всё дно - железо, ржавчина и взрывчатка.
здесь не купаются даже в тихую погоду,
даже когда тепло и водорослей нет.
потом долго молчит.
потом добавляет: а я была дура.
пьяная дура, и пари к тому же проспорила.
так что залезла в воду, толком не протрезвев и сама не зная,
то ли хочу им всем показать, то ли к чертовой матери утопиться,
то ли...
вот тут они и пришли,
они очень хорошо чуют, когда кто-то хочет,
чтобы другие люди умерли

а я, говорит она,
я сразу и испугалась,
и не испугалась.
то есть их - не испугалась,
ну подумаешь, железные,
ну подумаешь, боеголовки из боков торчат,
я к четвертому курсу и не такое вскрывала,
и не в такой, заметим, степени разложения.
а вот когда поняла, что я могу приказать,
и эта... рыбина меня послушается...]

Женщина идет самой кромкой моря,
Женщина босая, в холщовом платье,
Держит в пальцах то ли дудочку, то ли ножик,
То ли ржавый ключ, то ли чашку с водою,
Женщина поет - негромко, сквозь губы,
И ложится солнце на камни мола,
И ложатся рыбы на дно залива,
И стихает ветер, и волны тоже.

[она говорит: я не то что не знаю,
как у меня это получилось,
я даже не знаю, что у меня, собственно, получилось,
и никто не знает, вы не первый приехали,
и для вас у меня точно так же нет ответов,
как для всех предыдущих.
мы просто как-то друг друга поняли -
она протягивает руку, рассеянно чешет кончик плавника
здоровенной черной твари,
похожей на акулу и на подлодку примерно в равной мере,
садится на корточки, пристраивается к боку, достает чемоданчик,
начинает расчищать бок/борт от ракушек -
я же обычный нормальный биолог,
не шаманка, не ведьма, даже не фольклористка,
так что у меня даже терминов внятных нет,
мне просто как-то стало их жалко,
я поговорила, поговорила, погладила, плавник вот обработала...
и осталась.
а то чего они такие... неисследованные?
и потом, они ведь вполне адаптивны
когда-нибудь случится одно из двух -
или они научат меня смерти,
или я научу их жизни;
я сомневаюсь, что я успею,
но если один человек придумал ядерный синтез,
а другой человек вообще взял и воскрес из мертвых,
то вероятно, категорию невозможного стоит поставить под серьезное сомнение;
ну и в конце концов,
если ничего не делать,
то ничего и не будет]

Хищная черная тварь покачивается на свинцовых волнах,
Маленькая женщина сидит рядом с ней на развалинах мола,
Солнце медленно опускается к краю бухты.
В этой истории не будет хорошего финала,
В этой истории не будет вообще никакого финала,
Только слезы сочувствия в карих глазах маленькой женщины,
Только искра понимания в алых глазах железной твари,
Только блики солнца, касающегося обеих.

*
как будто важно не оставлять следа
и правда важно не оставлять следа
ведь я вода не более чем вода
и блики солнца и ветер и жёлтый ирис

я легкий ветер паутинный дым
осенний лист над тростником седым
я снюсь как вы когда-то мне приснились

а может быть не снились никогда,
о, верьте, что не снились никогда

*
камеры и диктофоны не записывают
на пленке сплошная засветка
какие настройки не выставляй
достоверных свидетельств не существует
это примерно как пытаться увидеть магнитные изолинии,
как потрогать радиоволны,
расшифровать подобие огама, выписанное жуком-древоточцем,
удержать в ладони солнечный блик
я пробовал много раз
и кажется, мне довольно,
или, по крайней мере,
больше не хочется.

*
потому что мы отчаянно отравлены друг другом,
как городской воздух отравлен осенним туманом с запахом яблок
[как высокие травы и белые цветы отравлены
холодным железом и солью]
потому что твое колдовство протекает сквозь мои пальцы
[потому что твоя смертность колотится в мои ребра]
потому что очень хочется остановить мгновение
[потому что это мгновение никогда не повторится]
потому что спустя века ты даже не вспомнишь, как меня звали
[потому что мое золото превратится в листья,
но ты сохранишь эти листья в своей записной книжке,
как единственное хоть сколько-то сохраняемое]

потому что у одного из нас есть время
у другого из нас есть вечность
но у нас как единого целого
есть только сейчас и ничего кроме сейчас

и в этом сейчас
не пытайся ничего удержать
ничего
кроме моей руки

...и бросай его в воду, и бросай в воду -

все свое добро, всю свою славу,
что успел сделать и что не сделал,
свой надежный меч в золоченых ножнах,
парусов своих шелк и бумаги шорох;
все твои имена, все твои годы -
невесомей блика в волне прилива,
невесомей листка на воде соленой, -

- так бросай его в воду, бросай его в воду,

пусть волна несет, пусть волна качает,
пусть уносит ветер на все четыре
стороны света; пусть повторяют
над волнами моря твой голос чайки

- так бросай его в воду, бросай в воду,

где-то там, за самым последним морем
семена плодов твоих прорастают,
витражи из осколков твоих сложили,
и прибой говорит твоими словами, -

так бросай их в воду, бросай их в воду...

Баю-баюшки-баю,
Были мы с тобой в бою,
Спи, пока не начат новый,
Я на страже постою.

Баю-баюшки-баю,
Звезды на небе поют,
Тех, кто к ним ушел навечно,
Здесь уже не узнают,

Баю-баюшки-баю,
Страшно жить в родном краю,
Ходит смерть от дома к дому -
Где накормят, где нальют?

Травам в поле не расти,
Птицам песен не плести,
Нет ни сада, и ни дома,
Дальше некуда идти.

Баю-баюшки-баю,
Вот и встали на краю,
И стоим, и смотрим в небо -
Где искать судьбу свою?

Баю-баюшки-баю,
Отчего я не боюсь?

От того, да от того,
Что не осталось ничего.

...баю-баюшки-баю,
Проводи мою ладью.

Ты никогда не возвращаешься,
Даже ступая той же самой тропой
Сквозь те же самые холмы,
Даже в том же самом месте перепрыгивая через реку,
Даже надев те же самые ботинки с той же самой латкой,
Даже поздоровавшись с хозяевами этих мест
Теми же самыми словами.

Ты никогда не возвращаешься:
Из пня твоего старого ореха
Пророс молодой клён,
И зарянки давно не вьют гнезда там,
Где уже много лет
Нет никакого малинника.

И ты всегда возвращаешься:
Бесконечный летний день,
Бесконечный запах разнотравья,
Золотая и зелёная волна,
Идущая навстречу небу по склону холма.

Каждому человеку и каждой вещи на земле
Лишь единожды дается такой золотой полдень,
Но он дается каждому,
А значит -
Не кончается никогда.

…а там, где мы пили из двух родников,
Их вдруг оказалось три.
И у воды третьего - вкус не слез, и не крови,
Но солнечного блика
На лезвии клинка.

钢天

Если никогда не проигрывать,
Никогда не ошибаться,
Никогда не отступать,
И ничего не бояться,

Если делать то, что должен, и не просить награды,
Держаться данного слова, даже презирая того, кому оно дано,
Не щадить и не ждать пощады,
Не сомневаться даже в тех своих решениях,
Которые потом многократно - ежедневно - вернутся в кошмарных снах,

Если быть - одновременно тем, по чьему слову
Расступаются волны и склоняются скалы,
И тем, кто никогда не отдаст ни одного приказа, -
Потому что сам выбрал быть мечом, а не рукой...

...все, что у тебя останется -
пятнадцать минут по таймеру на слезы,
следы стяжек и крепежей под нижним слоем одежды,
и выжженное поле, от которого - снизу вверх - бьют рогатые молнии.

Если задуматься -
Больше
Чем у многих.

У каждого, решившегося назвать себя поэтом
Должна быть песня бесконечной радости,
В которую вплетены
И золотое солнце летнего полдня, текущее сквозь высокие травы,
И тепло родного дома, и запах хлеба,
И вкус вина, и огненные блики в чаше,
Поднятой за победу и славу,
И вкус губ единственной и любимой…

Если ему повезет,
Таких песен будет больше одной.

У каждого, решившегося назвать себя поэтом,
Должна быть песня, которая на самом деле была криком,
Или слезами, или отчаянным яростным воем,
Или вызовом, брошенным в лицо смерти,
Песня, написанная потому,
Что хочется бесконечно повторять чужое имя,
Но уже бессмысленно повторять это имя.

Если ему повезет,
Таких песен будет не больше одной.

У каждого поэта
На каждого поэта
Однажды наступает что-то,
Для чего не находится песни,
Не находится даже пары созвучных строк,
Даже пары слов,
Потому что а что тут уже говорить.

Если ему повезет…
Настолько никогда не везет.

не разговаривай с мертвыми
не разговаривай с мертвыми

не рассказывай им
куда им пойти
откуда им пойти
кем они больше никогда не будут
где их больше никогда не ждут

не рассказывай им
какая часть тебя
отхвачена ржавым ножом
брошена в поле
какой ветер ходит над полем
какие молнии бьют
какой огонь расплескивается из края в край

не стой посреди мертвого поля
раскинув руки
запрокинув лицо
навстречу рогатым молниям

ожидая того мгновения
когда переплетутся
кривые корни и витые сполохи
и можно будет разговаривать
с уже-никогда-не-мертвыми

Где-то по-над Атлантидой кружит парусник седой
Невключение в континуум не является бедой,
Невтечение в потоки, невпадение в моря…
Смотрит кто-то многоокий мотыльком из янтаря -
Наблюдатель, невидатель, невмешатель ни во что;
Льется день от даты к дате, как песок сквозь решето,
Ходят звёздные орбиты мимо жизней, мимо нот…

А при чем здесь Атлантида?
А не все ли нам равно?

история ходит в темноте кругами на ощупь

вот мне десять, каникулы, позднее лето,
вот я читаю про безоблачное небо над всей Испанией,
про интербригады, про пятнадцатилетнего солдата из Бильбао
и ветер из моей форточки пахнет мандаринами и пороховым дымом

вот мне тридцать семь, позднее лето, начало осени
я иду по коридору от медблока до изолятора
и тащу парням из интербригады,
годящимся мне в сыновья,
говорящим со мной на испанском,
лекарства в кармане хирургички,
синей-синей,
как самое безоблачное в мире небо

история ходит кругами в темноте на ощупь
лоб у истории в синяках и шрамах
и ничего не видно впереди
и слишком
страшно
обернуться