Коллективным разумом в комментах под давешним тигром дошли до плодотворной дебютной идеи: передать Tyger как Тигре, звательным падежом — и тебе искомая архаика, и необходимые две стопы.

Считаю необходимым донести до почтенной публики, вдруг кто соберётся Блейка переводить.

Через пару часов Солнце достигнет осенней границы, помедлит на ней денёк — и пойдёт домой.

Равноденствие #осеннее_ночное_радио встречает английским XVII веком, тихим и чистым, без слов, самое то сегодня.

Кристофер Симпсон, "Сентябрь" из цикла "Месяцы", ансамбль Les Lucioles.

Как всегда в осеннее равноденствие, сходила постоять на мосту.

Сегодня день рожденья Жана-Филиппа Рамо, и #осеннее_ночное_радио отмечает его фрагментом мотета Quam Dilecta, одной из самых прекрасных музык на свете. Хотелось дать его целиком, но нынче двадцатиминутный ролик в телегу запостить сложно.

Как вожделенны жилища Твои, Господи сил.

Софи Дейнман и Les Arts Florissants, за пультом великий Уильям Кристи.

Послезавтра, 30 сентября, буду здесь.

Интересующиеся, обратите внимание: ссылка на трансляцию по запросу к организатору, запись обещают.

И опять о непереводимости.

Имя Ромео, понятно, происходит через латинское Romaeus от греческого Ρωμαίος, "римский гражданин, римлянин". Средневековье смещает значение на "тот, кто побывал в Риме", то бишь, паломник к святыням.

Поэтому, заводя в пятой сцене первого действия "Ромео и Джульетты" речь о губах-пилигримах, Ромео себя обозначает, можно сказать, снимает маску; что, конечно, многое о нашем мальчике говорит. И Джульетта эту игру понимает и принимает, начиная называть его самого пилигримом.

Но пилигрим по-английски — не только pilgrim от латинского peregrinus, "пришедший из другой страны, странник", но и palmer, "несущий пальмовую ветвь", собственно, паломник, поскольку именно ветки пальмы приносили из святых мест. Тут сложный эмблематический ряд, от библейской пальмы/феникса к пальмовой ветви как атрибуту ангелов и праведников, сейчас не о нём.

Джульетта говорит, что у святых есть руки, которых касаются паломники —

And palm to palm is holy palmers’ kiss.

Palm как "пальма" и "ладонь" сразу, паломничество как соприкосновение рук, остающееся при этом паломничеством — и называющее Ромео по имени.

Переводчик вздыхает и пытается что-то с этим сделать.

Есть то, без чего #осеннее_ночное_радио не обходится, потому что я сама без этого не могу обойтись. Гендель, например, куда без него. Или Филипп Жарусски, который, страшно сказать, двадцать лет сияет над моей жизнью одной из самых надёжных звёзд.

Он когда-то сам пел эту арию из "Радамиста", теперь — век контртенора короче кавалергардского — дирижирует, а поёт чудесная Эмёке Барат. В этом ролике только часть арии, но так хорошо на них смотреть. Полную запись положу в комменты.

Qual nave smarrita, как заплутавший среди мелей в шторм корабль — вечное в барокко уподобление мятущейся души кораблю.

Нет ей ни маяка, ни гавани.

Уже писала об этом, но с тех пор ничего не поменялось.

Мне всегда казалось, что совпадение Дня переводчика с Верой, Надеждой, Любовью и матерью их Софией — не просто совпадение. В конце концов, как иначе браться за перевод, если не с верой, надеждой, любовью и мудростью, если бог даст? Как и за всё в этом мире, впрочем; иначе зачем вообще.

А в качестве открытки — мои любимые святой Иероним со святой Екатериной из Рийксмюсеума. Переводчик и учёная дева, река, сад, лев, чтобы погладить, даль, чтобы дать отдых глазам, книга и меч, равно могучие и равно бессильные.

Всё, что нужно для счастья.

Между тем, у Старшины Шекспира 2999 подписчиков, ждём юбилейного.

Upd. И есть, и мы продолжим!

В эфире #осеннее_ночное_радио с итальянским XVII веком. Se t’ecclissi из оперы "Щедрый Роланд". Кто только не писал опер на сюжеты Ариосто, вот и Агостино Стеффани в 1691.

Если ты погаснешь, яркий факел, я останусь во мраке.

Великолепная Джулия Семенцато и венецианская лагуна, куда же лучше.

Подумала вдруг, что и Набоков в "Лолите", и Фаулз в "Коллекционере" рассказывают историю крота, от которого сбежала Дюймовочка. С его, кротовьей, точки зрения.

Ну как, сбежала.
Мы же понимаем, что такое побег на мёртвой ласточке в чудесную страну, где всё сбывается.

К предыдущему.

У "Русалочки" Андерсена, собственно, нет финала — ни хорошего, ни плохого; о том, что она никакая не славянская русалка на ветвях сидит, а морская дева с рыбьим хвостом, havfrue, и привычный нам перевод смешивает понятия, сейчас не будем.

Никакой сказочной окончательности, никакой даже окончательности классического романа — "дело ясное, герой романа должен жениться или умереть", как иронизировала умница Доротея Шлегель — Андерсен нам не даёт. Вот, заныли скрипки, заходил валами вагнеровский оркестр, грозный алый рассвет, нож в руках... и нет, разрешения не будет. Морская дева, стихийная сила, не заберёт то, что её по древнему праву — как забрала у Андерсена же дева Ледяная; впрочем, возможно, безымянный принц, в отличие от стрелка Руди, не так желанен стихии сам по себе, нет в нём ничего особенного. Но и проклятие небытия не сбудется, от морской пены отделится воздушное новое тело Русалочки, и для неё начнётся новое испытание. Долго ли муки сея будет?

Слили финал, негодует потребитель.