По-моему, вам совершенно необходимо минуточку послушать, как Эмма Кёркби и Флориан Франке поют Дауленда под лютню Бернхарда Райхеля. Неделю назад в Венеции пели, на неделе Монтеверди.

#нельзяне

Сегодня день рожденья одного из самых любимых моих людей, Григория Семёновича Цинмана. Ему было бы семьдесят пять.

Родной наш ТЮЗ Киселёва в честь этого открыл до понедельника доступ к его спектаклю "Очень простая история". Конечно, запись полного представления не даст, и состав, честно говоря, не мой любимый, но всё равно на это стоит найти время.

Посмотрите.

Харри Донохью в нельзяграмме заметил, что Одиссей Нолана — да, я опять — больше похож на Энея, чем на Одиссея. И всё со щелчком встало на место: ну а как ещё-то, разумеется!..

Потому что главный, фундаментальный эпический текст западной цивилизации — никакая не "Одиссея" и даже не "Илиада", но "Энеида", конечно. Европа начнёт массово читать по-гречески только в середине XV века, когда после падения Константинополя византийская учёная традиция будет вынуждена влиться в ту, что родилась на руинах западной Римской империи. А до этого латынь и то, что на ней написано, до начала Ренессанса язык — это латынь, если нет уточнения "народный". Данте в лимбе видит величественную тень Гомера, но заговорить с ней не может, языка не знает; с Вергилием, напротив, можно поговорить обо всём.

И даже о будущем гадать по "Энеиде", открывая наугад, не говоря уже о встраивании в мозг посредством чтения. Главный герой Троянского цикла для Европы — Гектор, отсюда и обилие Гекторов-Экторов-Этторе в романских странах, главный сюжет о трагической любви — Дидона и Эней, и даже "Золотая ветвь" оттуда; Одиссей-то по-простому пошёл в загробный мир с жертвенным бараном на плечах.

Эней, как однажды сказал кто-то из моих котят-первокурсников, уже не богонаравный герой, у него и прозвище-то не по личным качествам, он не быстроногий, не хитроумный, он благочестивый. Ему до Италии плыть, сохраняя отряд и сына, ему исполнять волю богов и становиться основателем рода Юлиев, ему нельзя остаться у женщины, к которой привязался, ему нельзя не воевать опять, будто не навоевался на пять жизней вперёд, ему самому, лично, ничего не уготовано, и даже в царстве теней, куда он с золотой ветвью добирается, ему рассказывают не о нём, но о грядущей славе Рима.

Это безрадостное благочестие и служение в европейской традиции сцеплено с эпосом на уровне каком-то почти генетическом. С эпосом общей, высокой традиции, к стволу которой привито христианство со всем его превозношением мученичества и самоотречения, не просто же так Вергилий допущен в земной рай, в четвёртой эклоге его "Буколик" средневековье отчётливо читало пророчество о рождении Христа.

You always get back to the basics, как ни собирай, получается автомат. Хочешь снять про богоравного Одиссея, который бессмертных одолеет, потому что домой хочет, а снимаешь про благочестивого Энея, у которого и дома-то нет, и слава не нужна, и оставь меня, старушка, я в печали.

И, что характерно, Рима тоже не будет, ничего не будет, один сплошной IMAX 70mm, да и то не везде.

По-моему, вам совершенно необходимо послушать, как лютнист Томас Данфорд, руководитель Jupiter Ensemble, любовь моя, и виолончелист Николас Альтштедт неделю назад играли на фестивале в Ментоне не только Вивальди.

#нельзяне

Пять минут — и двадцать четыре секунды, если точно — лирики на нашем канале.

Давным-давно, столько не живут, A-Ha записали песню Take On Me и сняли на неё абсолютно революционный клип, где героиня в комиксы проваливалась и бегала нарисованная от злодеев с нарисованным же парнишкой; помните ведь, динозавры?.. помните, по глазам вижу. Восьмидесятые в полный рост, синти-поп, причёски "взрыв на макаронной фабрике", накладные плечи, яркая пластмасса, электричество — и голос Мортена Харкета, высокий и ослепительный, как солнце в июне. Говорят, пять октав диапазона, хотя Мортен признавался, что никогда не проверял. Но рекорд по-прежнему держит, его двадцатисекундное на одном дыхании aaaask в Summer Moved Оn так никто в попсе и не переплюнул, но не о том.

Годы, как положено, прошли.
Широкие штаны с защипами снизу заново носят, дурацкие флюоресцирующие цвета, во льдах теряться, как говорила тётя Ира, снова вспыхивают вырвиглазно в толпе, международное положение, как это называлось в давние годы, опять, сами видите. Мир живёт по спирали, это мы по прямой. У Мортена Харкета недавно обнаружили болезнь Паркинсона, лечение сказалось на голосе, разумеется.

Но ещё несколько лет назад он спел Take On Me в акустике, и это оказалось удивительно хорошо. Если не дёргаться, не бежать и осознавать, что произносишь, появляется смысл. Хотелось бы, по крайней мере, надеяться.

Мортену очень идут очки.

По известному поводу громче обычного зазвучало всегдашнее: "Что *любая классика* может дать современному читателю?". Ему, дескать, непонятно и неинтересно, пусть классика постарается его увлечь; бельё, что ли, купит затейливое, устроит романтический ужин, как-то оживит, я не знаю, атнашения.

Так получилось, что я долгие годы скармливала эту самую классику, старые, обросшие опятами традиции, тексты тому самому младому незнакомому племени, которое призвано стереть нас с лица земли. Надо, стандартом специальности положено, но у них же иное мышление, скорости, объём информации, что там принято говорить, всё пишите, в общем — им непонятно и неинтересно.

Во-первых, объяснишь толково, будет понятно. Во-вторых, научишь понимать, станет если не интересно, то хоть доступно, сделается вопросом предпочтений, а не отсутствия знания.

В-третьих, скажу непопулярное. Без условной "Одиссеи" можно жить. Миллионы живут, работают, платят налоги, рожают детей, не делают зла ближнему — смутно зная, что был такой чувак, долго домой ехал, или не зная ничего вовсе; теперь-то, после Нолана, осведомлённость повысилась, но пусть будет не "Одиссея", пусть "Орестея".

Суть традиции в том, что это к ней приходят приобщиться, а не она бегает за потребителем, заглядывая искательно в глаза. Если предельно упрощать, хочешь сохранить мозг и то, что его подпирает — следи за питанием и двигайся, не хочешь — вольному воля.

Нет, если он, конечно, не сдаёт зарубежку, но профессиональные атлеты не в счёт.

Романтики, как известно, придумали современность во всей её отвратительной полноте, и нет ничего, что при тщательном рассмотрении не оказывается придумано романтиками; многое — трубадурами, или вовсе римлянами и греками, но сейчас о романтиках.

Иронию как высшую логическую красоту, понятие истории и исторического, искусство, в конце концов, не в виде мимесиса, но в виде генезиса и где-то онтологии, мы из себя уже не вычтем никогда, да и не надо. Тысячу и одну страсть, нечто и туманну даль, тоску по Востоку, позу изгнанника на скале и как лейкоцит в крови даже удалимся под сень струй мало-мальски тренированный ум ловит на подлёте, опознаёт и, если всё же использует, то по тому или иному выражению Лиала.

Но есть то, что проходит гематоэнцефалический барьер и подчиняет себе мозг, неуязвимое для рефлексии: романтическое я (ну хорошо, мы)/они. Мы, творцы, энтузиасты, наделённые душой — душою! — высокой, чувствующей, сердцем, через которое прошли все трещины мира, и они, филистеры, обыватели, им, гагарам, недоступно, и песен о них не споют. Картина мира, как нынче принято говорить, дофаминовая, потому что какое же уязвлённое недолюбленное создание — а какое создание должным образом долюблено, спрошу я тебя, читатель?.. — не верит всей уязвлённостью и недолюбленностью, что оно — тайный собачий принц, избранный, не-такой-как-все? Что однажды, однажды откроется дверь и — и!..

В шкафу обнаружится волшебная страна, и ты станешь там королём. Тебя заберут с работы, потому что у тебя мидихлорианы из ушей брызжут. Сова, будь она неладна, прилетит. Жизнь внезапно изменится, и ты окажешься в пятне света, смысла и значимости. А если нет, то хотя бы гордо понесёшь свои знаки отличия от всех них, которые как-все.

И так восемь с лишним миллиардов раз, на том стоит мир, но именно романтики посадили его на суперклей. Достаточно осознать себя избранным, et voilà — поздравляем, вы избранный. Здесь, конечно, нужен Гофман, который из-под маски Крейслера, безусловного энтузиаста и музыканта, скажет, что никто не будет осуждён, всех ожидает блаженство, но на различный лад... да кто же захочет делиться блаженством.

Хотя бы и сомнительным, самим в себя заворачивающимся блаженством ощущать, что все вокруг — жалкие, ничтожные люди, а у тебя в душе свой жанр есть.

Всё, всё, последний раз, больше не буду.

Афина как галлюцинация в ПТСРе и воплощение страдающей совести — это, конечно, богохульство хорошо, но зачем останавливаться в творческом поиске!..

Например, даже дети знают, что у Афины есть сова. Можно, конечно, долго рассуждать, кто из них у кого есть, атрибут ли сова, или архаичный, доолимпийский образ богини, черты которого она сохранила, о чём далее, но примем в качестве базового положения, что у Афины есть сова, и она вылетает в сумерки.

Более того, это не просто сова, это сыч, достаточно посмотреть на античные афинские монеты, с которых при всей условности изображения смотрит собой несомненный сыч. Да и родовое название сычей — Athene. Athene noctua — Сыч домовый, Athene brama — Сыч браминский, Athene cunicularia — Сыч кроличий и т.д.

Стоп, начинается путаница.
В видовом названии самого привычного нам сыча, домового, Athene noctua, Athene — вовсе не сыч, но сама Афина, а noctua — собственно сова, от nox, ночь; то есть, в официальной науке домовый сыч именуется торжественным кеннингом, "ночная (птица) Афины". Но как-то же эта сова называлась у греков, не "ночной птицей Афины" же? Сычи на Пелопоннесе, в конце концов, водились задолго до того, как сложился олимпийский пантеон, и Афина обзавелась личной совой.

А назывался сыч у греков γλαῦξ, традиционно считается, что это производное от γλαυκός, "яркий, светлый", потому что у совы глаза горят. И как раз это роднит сыча и богиню, Афина у Гомера γλαυκῶπις, что романтический Жуковский переводит как "светлоокая" — Зевсова дочь Афинея Паллада, Вересаев же ближе к тексту, у него Афина "совоокая".

То есть, Афина смотрит сычом. Примерно как приведённый выше сыч, заснятый орнитологами-любителями на одном из греческих островов.

Вы только представьте, как бы это роскошно было в кино: выползает Одиссей на берег, измочаленный гневом Посейдона, а на ближайшей скале — сидит.

Богоподобен сычу, Введенский знал.

2 сентября. Переводчик и литературовед Екатерина Ракитина на Вакуровских встречах.
«Тише, это «Гамлет»!:

Если попросить назвать пьесу Шекспира, девять человек из десяти назовут "Гамлета". За четыреста с лишним лет эта трагедия обрела собственную историю, обросла мифами и вышла далеко за пределы театра. Попробуем разобраться, как это вышло, и почему в России так прижились и "Гамлет", и сам принц датский.

Забронировать место по телефону +7-917-023-19-54 или в сообщениях телеграм-аккаунту @vakurov_vstr.

Территория кофе, Московская,9. 19.00
#вакуровскиевстречи

Отдельно к предыдущему: речь в объявлении, конечно, о родном моём Саратове, не доглядела.

Покажу вам зато, какую красоту видела при посадке самолёта.

А по поводу "будет ли в Москве или где-то ещё" — как только позовут, будет.

Завтра Лев уступает место Деве, и на нашем канале начинает работу ежегодное #осеннее_ночное_радио

Чем встречать Астрею, я давно решила — Dalla porta d'Oriente Джулио Каччини. Во-первых, я очень эту вещь люблю, во-вторых, она как раз о прекрасной Деве, входящей в мир вратами Востока, и о том, как само солнце пылает от любви к ней.

А вот выбрать исполнение было сложнее. Есть прекрасный, обожаемый мой Марко Бизли с ансамблем Constantinople, врата Востока так врата Востока, все в золотой чеканке. Есть дивная Селин Шин, есть божественная Эмма Кёркби, много кто Каччини пел.

Но поставлю, пожалуй, Джованну Бавьера, очень люблю эту запись, и к случаю она подходит как нельзя лучше.

Iam redit et Virgo —
От врат Востока, озаряя небесный свод и окрашивая облака, встала ясная лучистая заря, Дева зажгла в небе розы.