У Doctrina et Nobiles вышла энциклопедия готики, курс кратких лекций о готической традиции от соборов до кино. Я там рассказываю, разумеется, о классическом готическом романе, о чём же ещё.

Как некогда сказал один второкурсник, умоляя деканат позволить ему пересдачу в семестр, чтобы попасть ко мне в семинар: "У Катерины Борисовны ужасы, вдруг на будущий год не будет ужасов!".

Будут, куда денутся.

Во времена стародавние студенты писали лекции прямо вот от руки, и скачать было негде за отсутствием в природе интернетов. Соответственно, те, кто так и не дошёл до библиотеки и готовился по чужим конспектам, если вообще, приносили на экзамен сокровища, вроде памятника литературы итальянского Возрождения "Дикий Мирон" (это из "перловника" Дьяконовых, кажется), королевства бургундов, разрушенного цунами, Ореста, на которого напали именины (это выслушала лично я), и т.п.

Искусственный интеллект демонстрирует зайчатки разума подлинно человеческого: пишет, как услышал, если попалось незнакомое слово. Вот ему велели сделать субтитры к лекции, и он как только не называл бедных Хораса Уолпола, Энн Радклифф и Томаса Лава Пикока.

Но "Мельмутский талиц", конечно, вне конкуренции.

К юбилею мы не успели, Смысловая 226 ещё не запустила сайт. Но, чтобы признаваться любимым в любви, вовсе не нужны даты и поводы. А Гофмана я люблю и детским сердцем, — как волшебника-крёстного, дядюшкиного приятеля — и разборчивым филологическим умом, и чем-то ещё, по-гофмановски неуловимым, но несомненным, без чего жизни нет.

Спасибо Смысловой 226 за возможность о нём поговорить.

Передаём лёгкую музыку — вернее, то, что получится, если взять за её основу простой советский канон Пахельбеля.

О пользе хорошей школы, о чём же ещё.

Напоминаю, что у меня есть отдельный канал со сказками. И там обновление.

Всё думала: не пропустить — и опомнилась уже в третьем часу, пропустив двадцатое. Заболталась, отвлеклась, просочиняла, ну как так можно!..

Ведь был день рожденья Лозинского, он родился сто сорок лет и один день назад, 8 июля (20 по новому стилю) 1886 года.

Я привычно говорю, что Михаил Леонидович — бог, от него сияние исходит, и эта привычность несколько сглаживает остроту любви и восхищения, которые сияние, исходящее от МЛ, породило во мне однажды и рождает всякий раз при соприкосновении.

Он был наделён тем абсолютным — не хочется произносить высокопарное "поэтическим", скажем спокойнее — языковым, словесным слухом, который уважают даже поэты божественно-оголтелые, с магмой в голове и лавой во рту. Потому что есть одышка вдохновения, а есть свободное дыхание гармонии, простого верного порядка.

И в "Гамлете" вдруг появляется "тишина" там, где у всех "молчание", "ни слова" и т.п., а в "Отелло" — "тревоги", в которое dangers оригинала проходит, не нагибаясь, пе-ре-во-дит-ся, как старинная переводная картинка, не наклейка, но та, на прозрачной кожице, сошедшей в воде с бумажной основы. Lose the name of action — теряют имя действия. Увидев и осознав это впервые, лет в двенадцать, я поймала, запомнила впечатление: слова просто преодолевают межъязыковую мембрану и остаются собой, теми же, сохраняют строй, смысл, пульс... и это стало называться "Лозинский".

Уже потом любовь и восхищение обросли подробностями, уточнились, прорисовались по массиву подмалёвка. Гумилёв, говоривший, что инопланетянам, буде прилетят, надо показывать Лозинского как лучший пример человека; и до дрожи прекрасные "Пятистопные ямбы", посвящённые Лозинскому же. Ахматовское "Лозинька" и его в ответ: "Такого знака нет, но вам — можно". Чемодан книг, работа над Данте в проходной комнате без окна, "надо оставаться на посту", "надеюсь, на Петроградской" и вечный камертон, истинный север моего компаса: "Перевод тем ценнее, чем он объективнее", — при полном, ясном осознании, что тождество с оригиналом невозможно.

И равенство тоже.
За что я отдельно преклоняюсь перед Лозинским, так это за высокое смирение в работе. Быть линзой, доносить свет без искажений, не лезть в соперники автору, чего бы там ни говорил Жуковский. Не вставать на оригинал, чтобы прочесть себя прекрасного, но подставлять ему спину: полезай, пусть тебя увидят все.

Кругловатую вчерашнюю дату я прошляпила, простите, Михаил Леонидович. Но я и в любой другой день скажу то же:

Лозинский — бог, от него сияние исходит.

Имеет ли право творец взять классический текст и обойтись с ним, как обходились авторы рыцарского романа, барочной оперы, ироикомических поэм, далее везде?

Безусловно.

Имеет ли право публика фраппироваться и напихать творцу в коринфский шлем всего, чего пожелает?

Безусловно и оба как-то заняты

Здесь нужно сказать, что довольно долго мне приходилось смотреть все вариации на тему текстов из списков чтения для первого-второго курса, потому что дети смотрели, и потом на экзамене мои старшие коллеги недоумевали, с чего котяты вещают про Брисеиду, дочь Приама, и атнашения Беовульфа с матерью Гренделя?.. а никакой забористой травы, просто кино сняли нам на радость.

Честная попса и комиксы — это даже весело: Кракен, там, в гавани Аргоса, король Артур, благословляющий на смертном одре любовь Гвиневры и Ланселота, и т.п. Это как усы и очки пририсовать классику в учебнике, дело понятное. Но Одиссей с ПТСРом, заедающий лотосом травму — это уже другое.

Я тут посмотрела промо-интервью Нолана, где он говорит, что на первый-то взгляд гомеровские герои от нас очень далеки, но чем дольше с ними взаимодействуешь, тем больше видишь, как мы похожи; вечные темы, да, written in the stars. Когда такое несли котяты на первом колловиуме, вопросов к ним не было: школьная программа за плечами, большой русский роман, автор поднимает вечные темы, чему нас учит эта книга, что делать, кто виноват куды бечь.

Но когда эту шарманку заводят взрослые люди, можно предполагать, что они ничему за взрослую жизнь не выучились, или, о боги, желают собрать бабла с тех, кто не выучился.

У всякой "вечной темы" есть время, место и обстоятельства рождения; да, и про Родину, и про любовь, и вообще у всех. И если переодевать современников с современной картиной мира в современных головах богами и героями, то не надо стесняться, пусть поют контртенором в кружевах, пусть Кракен в Аргосе, а Персей, сын Посейдона и американской домохозяйки, едет в летний лагерь полубогов.

Потому что иначе Одиссей, который в одиссею угодил ровно за то, что себя не стыдился ни в чём, схлопывается и Одиссеем быть перестаёт.

Если, цик­лоп, из смерт­ных людей кто-нибудь тебя спро­сит,
Кто так позор­но тебя осле­пил, то ему ты отве­тишь:
То Одис­сей, горо­дов раз­ру­ши­тель, выко­лол глаз мне,
Сын он Лаэр­та, име­ю­щий дом на Ита­ке ска­ли­стой.

Нет, если кто хочет посмотреть на состаренную настоящую бронзу, послушать в IMAX, как мачта гнётся и скрыпит, и сандалии, тоже настоящие, поглядеть, кто ж ему запретит.

Вдогонку.

Первокурсникам я год за годом говорила, что Гомера надо читать в хронологическом порядке, хотя "Илиада" шестнадцатилетнему уму даётся труднее. И однажды кто-то из чистых душою котят на экзамене выдал:

— Вы сказали, сначала "Илиаду", потом "Одиссею", и да, после "Илиады" начинаешь "Одиссею" и так — ва-ааа!..

Это "ва-ааа" выражало на котячьем смесь облегчения, восторга и осознания — объёмности и разнообразия мира, бесконечной возможности, которой он живёт и творится, всего того, что в "Одиссее" можно потрогать и умом, и сердцем, и едва ли не руками.

Искать за этим близкие актуальному моменту, прастихоспади, смыслы... ну такое. Видеть себя сиюминутного в Одиссее, или в любом другом, как это называлось на том же котячьем, богонаравном герое — напомню, у Гомера богоравны все, от царя до свинопаса — есть туннельное зрение понятное, но скучное. А перекраивать Гомера так, чтобы до себя сократить, ещё скучнее.

"Если я так думаю и чувствую, значит, так думали и чувствовали все и всегда".

Спасибо, достаточно, приходите на пересдачу.

По-моему, вам совершенно необходимо минуточку послушать, как Эмма Кёркби и Флориан Франке поют Дауленда под лютню Бернхарда Райхеля. Неделю назад в Венеции пели, на неделе Монтеверди.

#нельзяне

Сегодня день рожденья одного из самых любимых моих людей, Григория Семёновича Цинмана. Ему было бы семьдесят пять.

Родной наш ТЮЗ Киселёва в честь этого открыл до понедельника доступ к его спектаклю "Очень простая история". Конечно, запись полного представления не даст, и состав, честно говоря, не мой любимый, но всё равно на это стоит найти время.

Посмотрите.

Харри Донохью в нельзяграмме заметил, что Одиссей Нолана — да, я опять — больше похож на Энея, чем на Одиссея. И всё со щелчком встало на место: ну а как ещё-то, разумеется!..

Потому что главный, фундаментальный эпический текст западной цивилизации — никакая не "Одиссея" и даже не "Илиада", но "Энеида", конечно. Европа начнёт массово читать по-гречески только в середине XV века, когда после падения Константинополя византийская учёная традиция будет вынуждена влиться в ту, что родилась на руинах западной Римской империи. А до этого латынь и то, что на ней написано, до начала Ренессанса язык — это латынь, если нет уточнения "народный". Данте в лимбе видит величественную тень Гомера, но заговорить с ней не может, языка не знает; с Вергилием, напротив, можно поговорить обо всём.

И даже о будущем гадать по "Энеиде", открывая наугад, не говоря уже о встраивании в мозг посредством чтения. Главный герой Троянского цикла для Европы — Гектор, отсюда и обилие Гекторов-Экторов-Этторе в романских странах, главный сюжет о трагической любви — Дидона и Эней, и даже "Золотая ветвь" оттуда; Одиссей-то по-простому пошёл в загробный мир с жертвенным бараном на плечах.

Эней, как однажды сказал кто-то из моих котят-первокурсников, уже не богонаравный герой, у него и прозвище-то не по личным качествам, он не быстроногий, не хитроумный, он благочестивый. Ему до Италии плыть, сохраняя отряд и сына, ему исполнять волю богов и становиться основателем рода Юлиев, ему нельзя остаться у женщины, к которой привязался, ему нельзя не воевать опять, будто не навоевался на пять жизней вперёд, ему самому, лично, ничего не уготовано, и даже в царстве теней, куда он с золотой ветвью добирается, ему рассказывают не о нём, но о грядущей славе Рима.

Это безрадостное благочестие и служение в европейской традиции сцеплено с эпосом на уровне каком-то почти генетическом. С эпосом общей, высокой традиции, к стволу которой привито христианство со всем его превозношением мученичества и самоотречения, не просто же так Вергилий допущен в земной рай, в четвёртой эклоге его "Буколик" средневековье отчётливо читало пророчество о рождении Христа.

You always get back to the basics, как ни собирай, получается автомат. Хочешь снять про богоравного Одиссея, который бессмертных одолеет, потому что домой хочет, а снимаешь про благочестивого Энея, у которого и дома-то нет, и слава не нужна, и оставь меня, старушка, я в печали.

И, что характерно, Рима тоже не будет, ничего не будет, один сплошной IMAX 70mm, да и то не везде.