В январе 2020 мы, утирая слёзы, вышибленные неурочным веденецким солнцем, искали возле Святой Маргариты мост, на котором стояла у Ходасевича синеглазая англичанка. И сошлись на том, что, скорее всего, вот этот, от аптеки к Пантелеймоновской церкви (да, я могу написать Сан-Панталон, но вы же первые захихикаете, как детсадовцы).

Мостов в округе три, но один ведёт в не самый туристический квартал, у другого перила сплошь металлические, нет того серого камня, на который опиралась англичанка, а здесь — пожалуйста, и тебе виды, и тебе каменные тумбы ограждения.

Зачем вообще взялись искать?

...Тогда-то
Увидел я тот взор невыразимый,
Который нам, поэтам, суждено
Увидеть раз и после помнить вечно.
На миг один является пред нами
Он на земле, божественно вселяясь
В случайные лазурные глаза.
Но плещут в нем те пламенные бури,
Но вьются в нем те голубые вихри,
Которые потом звучали мне
В сияньи солнца, в плеске черных гондол,
В летучей тени голубя и в красной
Струе вина.
И поздним вечером, когда я шел
К себе домой, о том же мне шептали
Певучие шаги венецианок,
И собственный мой шаг казался звонче,
Стремительней и легче. Ах, куда,
Куда в тот миг мое вспорхнуло сердце,
Когда тяжелый ключ с пружинным звоном
Я повернул в замке? И отчего,
Переступив порог сеней холодных,
Я в темноте у каменной цистерны
Стоял так долго? Ощупью взбираясь
По лестнице, влюбленностью назвал я
Свое волненье. Но теперь я знаю,
Что крепкого вина в тот день вкусил я —
И чувствовал еще в своих устах
Его минутный вкус. А вечный хмель
Пришел потом.

День рожденья Ходасевича нынче.

Сегодня день рожденья Йона Бауэра, которого я очень люблю.

А эту акварель 1907 года, "В огромный мир", особенно.

Всё в русской литературе можно выкрутить до упора вправо, довести до абсурда, самопародии и разрушения — всё, кроме Пушкина. И дело не в совершенстве, о совершенстве можно спорить, дело в одновременной подвижности и упорядоченности, в структурной незамкнутости, которая всё вберёт и организует, сделает частью себя, продолжится. Дай Александру Сергеевичу хоть немецкую романтическую новеллу, хоть Вальтер-Скотта, хоть боярина Георгия, хоть бы, вот, и смартфон, освоит, присвоит, и всё заработает.

С русским языком та же история. Всё обрастит префиксами и суффиксами, обустроит, пустит в дело. Прескриптивист, рыдающий о поруганной норме, по-человечески понятен, ему можно сочувствовать, у каждого из нас найдётся своё кофе, свой варик, от которого подёргивается багровой тьмой зрение, но язык возьмёт одно и отбросит другое, и так бесконечно, пока жив.

За это ощущение подлинной жизни мы их так и любим, обоих, друг без друга немыслимых.

Солнцестояние.

Во второй сцене пятого действия "Гамлета" Горацио, глядя вслед Озрику, которого задразнил принц, говорит:

This lapwing runs away with a shell on his head.

Lapwing — это чибис, которые, согласно комментарию Мих. Мих. Морозова, начинают бегать, едва вылупившись из яйца, почему поверье и приписывает им головные уборы; к тому же тут намёк на шутовской колпак. В шекспировском авиарии чибис означает ещё и обман, и хитрые стратегии, поскольку уводит хищников от гнезда, быстро отбегая и подавая голос издали. Так, в "Мере за меру" Луцио/Лючио говорит о приёмах флирта with maids to seem the lapwing, в "Много шума из ничего" Беатриче крадётся подслушивать, припав к земле, like a lapwing, — в переводе Щепкиной-Куперник чибис заменён на пеночку, а то некрасиво девушке на чибиса походить — в "Комедии ошибок" Адриана говорит, что неверный муж, как чибис, отбегает далеко от гнезда.

В наших переводах чибис бывал много кем.

У Вронченко (1828): "Улетела птичка с скорлупой яичка". Полевой (1837) эту реплику Горацио вовсе выбросил. Кронеберг (1844): "Улетела птичка со скорлупкой яичка"; Загуляев (1861): "Улетел ещё не оперившийся птенчик". 
А потом учёнейший Николай Христофорович Кетчер, в 1873 году переложивший "Гамлета" прозой, находит великолепное решение: "Полетела пигалица с скорлупой на голове". Пигалица — другое название чибиса, плюс дополнительное разговорное значение.

С лёгкой руки Кетчера пигалица бегает у Маклакова (1880): "Однако ж эта пигалица побежала теперь со скорлупкою на голове"; у Месковского (1889): "Эта пигалица вылупилась из яйца со скорлупою на голове"; у Каншина (1893): "Настоящая он пигалица, вылетевшая из гнезда с остатками яичной скорлупы на голове"; у Аверкиева (1894): "Пигалица убежала со скорлупкой на голове"; у К.Р. (1912): "Побежала себе эта пигалица с яичной скорлупой на макушке"; у Радловой (1937): "Побежала пигалица с яичной скорлупой на головке"; у Кружкова: "Умчался, как пигалица со скорлупкой на голове". И, конечно, у Лозинского (1933), каноническое:

Побежала пигалица со скорлупкой на макушке.

Но некоторым переводчикам пигалица не нравится.
У Соколовского (1881) читаем: "Он очень похож на грача с яичной скорлупой на голове", — Александр Лукич свой перевод называет "разъясняющим", но тут у него выходит какой-то Кэрролл, с вороном, похожим на письменный стол. Гнедич (1891) выбирает более понятный вариант: "Это цыплёнок с яичной скорлупой на голове". Россов птичку вообще отбрасывает (1907): "Умчался прирождённый шут". У Пастернака (1941): "Побежал, нововылупленный, со скорлупой на головке", — а теперь, пожалуйста, вслух со сцены. В прозаическом переводе Мих. Мих. Морозова (1954): "Этот чибис убегает со скорлупой на голове". У Раппопорта (1999): "Этот чибис убегает со скорлупой на шляпе". У Поплавского (2001) вообще: "Побежал выслуживаться дальше". У Чернова (2003): "Летит, как чибисёнок, со скорлупкой на темечке", у Пешкова (2003): "Чибис только что вылупился: скорлупа ещё на голове", у Цветкова (2010): "У этого птенца полскорлупы ещё на голове", у Лифшица (2017): "Запрыгал чибис — скорлупка на темечке".

Между тем, пигалица — не единственное название чибиса в русских говорах.

В Олонецкой губернии он пигалка и вьюха, в западных книгалка, в Рязанской пивик, во Владимирской луговка, в Костромской настовица, в Псковской и некоторых сибирских пиздрик и т.д.

Есть где разгуляться переводчику и постановщику.

Рийксмюсеум, возлюбленный, приглашает прогуляться по "Пейзажу с катающимися на коньках" Аверкампа — как я гуляла всю жизнь.

Сон разума, как известно, рождает сов и котиков; хоть Гойю спросите. А недостаток знаний — открытия.

Под давешний ролик с прогулкой по Аверкампу пришёл комментарий по поводу мужика с сеном, который идёт вправо на переднем плане. Дескать, автор "эссе по ссылке" — это про мой старый пост о "Зимнем пейзаже" — не увидел самого главного, того, что "разрывает ткань обыденности", а ещё утверждает, что всё детство рассматривал картину!.. Вот так у автора вся оптика и настроена, детали перечисляет, а главного не видит и т.д.

Мужик, между тем, скосил сухой камыш и несёт его домой, на пол постелить. Малый ледниковый период, отопление скудное, полы ледяные, их засыпают сухим тростником, потом накрывают ковром, кто побогаче, а кто победнее рогожей, или так. Ромео, помните, говорит, что танцевать не станет, let wantons light of heart tickle the senseless rushes with their heels, в переводе тщательной Щепкиной-Куперник "пусть беспечные танцоры камыш бездушный каблуками топчут"? Там дело летом происходит, но каменные полы всё равно засыпаны тростником, холодно иначе в тонкой танцевальной обуви.

А косят зимой, потому что сухой, раз, без листьев, два, и подойти по льду легче, три. Кто-то на коньках катается, кто-то тростник косит, такая ткань обыденности.

Целенькая, загляденье.

Джереми Бретт начал играть Холмса в 1984, уже в пятьдесят. А вот так Бретт выглядел, когда ему было столько, сколько Холмсу при знакомстве с Ватсоном.

Вот и перечитайте "Этюд", держа в уме это лицо.

К предыдущему.

Родословную классического детектива принято вести от "Убийства на улице Морг" Эдгара По. Это и в самом деле первый образчик чистого жанра, а Дюпен — первый гениальный расследователь в долгой череде умеющих шевелить серыми клеточками, не отрываясь от выращивания орхидей. Не сыщик, нет, он — плоть от плоти творца-энтузиаста романтиков, которому, в общем, всё равно, как взаимодействовать с мировой душой: посредством поэзии ли, музыки ли, театра, освободительной борьбы или, вот, игры ума и ассоциаций. Холмс тоже несёт в себе эти гены, отсюда его склонность к музыке и общий, как это называлось в викторианскую эпоху, артистизм натуры, но он ещё и профессионал-криминалист с навыками оперативной работы. Это, собственно, и делает его первым подлинным детективом-сыщиком мировой литературы, и Куприн, сказавший, что весь Конан Дойл со своим Холмсом укладывается в новеллу По, как в футляр, всё же не справедлив ни к сэру Артуру, ни к его герою.

Однако у пишущих о детективе есть ещё и красивый обычай возводить историю жанра через голову Эдгара По к Софоклу и его трагедии "Эдип-царь". Почему нет: расследование же, герой ищет убийцу и находит его... а что убийцей оказывается он сам, так правил детективного жанра по Рональду Ноксу в Афинах не знали; оно и к лучшему.

И, собственно, именно у Софокла мы впервые видим то, что можно назвать философией детектива: истина скрыта от людей, боги не говорят с ними прямо, изъясняясь туманными пророчествами и обиняками, но жестоко карают за неисполнение закона — незнание не освобождает от ответственности, да. Равновесие мирового закона нарушено, и человек должен его восстановить; Гамлет много позже очень жаловался на то, что эта обязанность досталась ему.

А сыщики классического детектива не жалуются, нет, у них работа такая. И, берясь за эту работу, они вступают в особые отношения с мирозданием, становясь исполнителями воли богов. Сыщик встаёт там, где в античности стоял царь или жрец, он оказывается в отеческой роли по отношению к общине, он — ритуальный взрослый, наделённый и властью, и мудростью.

А власть и мудрость в человеческой культуре принято ассоциировать с почтенным возрастом. Мавры "Песни о Роланде" уважительно говорят о своём противнике Карле, что ему "за двести лет", голова и борода его белы, как боярышник в мае... то, что историческому королю, ещё не императору, Карлу на тот момент едва тридцать, никого не волнует. Владыка, значит, старец.

Поэтому два балбеса, отставной военный врач и студент-недоучка, которым и тридцати нет ко времени знакомства, — Холмсу по общему согласию исследователей то ли двадцать шесть, то ли прямо на днях исполнилось двадцать семь, Ватсон на годок-другой постарше — в кино, как правило, состаривались. Холмс в традиционном представлении не может быть несолидным, он эксцентричен, да, но это взрослая эксцентричность, почти жреческая. Мы пришли к нему за исправлением мира, он должен прогнать бабайку, конечно, он папа.

А потом — бац, и романтиками же, открывшими для культуры ценность детства, заложенное взрывное устройство детонирует: взрослый перестаёт быть бесспорным авторитетом. Цивилизация начинает заискивать перед юностью и незрелостью: ах, они лучше нас, ах, они иной природы, ах, нам бы у них поучиться и т.д. И мистер Холмс стремительно молодеет, превращается запросто в Шерлока, у него обнаруживается насыщенная событиями юность, годы учения, далее везде, и вообще он начинает подозрительно напоминать Питера Пэна. Никто не хочет взрослеть, а Шерлоку можно, он же, здесь необходим курсив, не такой, как все.

Мы сидим на высоком берегу, наблюдая эти приливы и отливы, и тихо думаем о том, что Шерлок Холмс Дойла мог позволить себе бросить университет и месяцами валяться на диване лишь потому, что был младшим сыном состоятельной семьи, а старшего при нём исполнял Майкрофт.

Всё это, впрочем, не отменяет того, как смертельно хорош собой молодой Джереми Бретт, и желания увидеть Холмса в "Этюде" именно таким.

Меня тут упрекнули, что я запостила молодого красивого Бретта не в пятницу.

Исправляюсь.
Это он же, как раз в тех же летах и примерно похожих, хоть и попозже, модах, что Холмс в классических новеллах, играет поклонника Элайзы Фредди Эйнсфорд-Хилла в "Моей прекрасной леди" (1964).

Вот так и выглядел Холмс сэра Артура, извольте.

Пора.

Иллюстрация Ольги Миннибаевой.