Форзиция, она же форсайтия, несмотря ни на что зацвела в нашей деревне Тропарёво.

Много уже лет назад мы с Олей Поволоцкой, в ЖЖ murmele, сочнили вдвоём историю о юности мисс Марпл. Вернее, коллизию сочнила Оля, а мне рассказала, жалуясь, что не выстраивается, как хотелось, противоречит канону. Пф, ответила я, да вот же как можно. И тогда вот как, и вот как, и ещё вот так.

"Напиши, а? — попросила Оля. — Не то я так и буду в двух предложениях суть пересказывать, а хочется, чтобы живое было".

И я села и написала; вернее, приподнялась на локтях, поскольку тяжело болела той зимой, даже сидеть могла с трудом. Эта история меня понемногу вытащила из болезни, вывела в весну, и я, дописав, встала на ноги.

Форзиция, она же форсайтия, зацвела в сюжете вместо Олей придуманного шиповника, потому что нам нужно было, чтобы события завершились к концу марта. Она и дала истории имя.

Оли нет уже скоро восемь лет как. В память о ней, с надеждой на всё-таки весну — "Жёлтые цветы".

Согласно словарю Даля,

Мартына-лисогона, день 14 апреля. На Мартына на лисицъ нападаетъ курячія слѣпота. На Мартына переселеніе лисъ со старыхъ въ новые норы.

14 апреля по старому стилю, по новому нынче, Мартын Лисогон, время лисе нору менять.

Московская лиса смотрит в окно и думает: а ну вас, не пойду никуда.

Сибата Дзэсин, "Лиса у тайного огня", эпоха Эдо; собрание Музея Метрополитен.

Котики дона Мануэля Осорио Манрике де Суньига с портрета работы Гойи из собрания Музея Метрополитен.

Все мы сегодня отчасти эти котики.

Временами я гоняю в телефоне овец — ну, надо же поддерживать иллюзию того, что ты хоть что-то в этой жизни можешь упорядочить, хотя бы нарисованных овец вывести с лужайки, пока они не повзрывались. И не говорите мне, что не играете в телефонные игрушки, у вас просто другие стратегии самосохранения.

Как бы то ни было, я гоняю овец, и уровни игры перемежаются рекламой. Чаще всего других игрушек, иногда зачем-то московских новостроек, метр в которых стоит больше, чем я вся, если меня разобрать на запчасти, продать, украсть и ещё раз продать. А недавно стали появляться приложения с любовными романами, написанными нейросетями.

То, что нейросетями, очевидно уже по одной странице, которую показывают в качестве заманухи. Все эти города Олдинск и Градовск, все эти Аделаиды Сидоровы и таинственные миллионеры Ивановы с родовым гербом на двери лимузина!.. Этот неповторимый стиль: "Новость ударила меня сильнее удара"; "Ветер лишил её острых элегантных черт лица всякого тепла" и т. д. Услада филологического сердца среди взрывающихся овец.

Разумеется, филологический ум при этом фоново осуществляет полевые исследования основных мотивов вот этого вот всего.

Понятно, богатые тоже плачут, понятно, damsel in distress, она же Женщина в ОПАсности, как научил меня называть такую сюжетообразующую коллизию знакомый сценарист, — Саша, привет! — понятно, вариации на тему "Памелы" Ричардсона вплоть до всех оттенков серого, но. Довольно существенная часть этой продукции создана в любезном народу жанре фэнтези. То есть, всё то же "моё прекрасное лицо страшно побледнело" и "его мускулистая фигура надвинулась на меня, как грозовой фронт", и всё заверте... — но с блэкджеком оборотнями и королевствами.

И тут из кустов появляется промпт.

Который гласит, что сюжет должен быть локализован, поскольку читателю интересно про понятное. Миллионер Иванов, родовое поместье в Деревенске, и бегать в колхоз по малину. Поэтому клан могущественных волков-оборотней будет носить фамилию, скажем, Соколовы, а не менее могущественных вампиров — Семёновы. Ужас Валдайской возвышенности, гроза Нечерноземья.

"Моё сердце страшно забилось. Боль, ломая кости, пронзила виски. Король ликанов, верховный владыка всех стай! Он возвышался надо мной, как скала, от него пахло дождём в сосновом лесу и опасностью.

— Простите, король Олег, — прошептала я".

Король Олег.
Помилуй бог, это тянет на жанровое определение.

Заболоцкий начинает работу над переводом "Слова о Полку Игореве" в 1938 году, переводит вступление и первую часть. И, ради сохранения выбранного размера, передаёт "шизымъ орломъ подъ облакы" так:

Как орел, под облаком парил.

Но сизый орёл оригинала перелетает неожиданно в другой текст, написанный тогда же, в 38-м году — "Катюшу" Михаила Исаковского, про него, про сизого орла, заводит песню Катюша, выйдя на высокий берег, на крутой.

Это очень устойчивый фольклорный образ, птицы сизые и сизокрылые, хоть голуби, хоть просто пташки, хоть, вот, орлы. Батюшка сизой орёл, орел сизой летал, орёл мой сизокрылый и т.д. Что именно пела Катюша, одному Михаилу Васильевичу ведомо, но мне нравится вот это.

"Орёл сизокрылый", фольклорный ансамбль "Ваража".

Много лет назад я защитила диссертацию о механизмах культурной памяти и с тех пор продолжаю видеть их всюду: то "Гамлета" Полевого в анекдотах, то глупого мышонка у Набокова.

Или, вот, "On the Grasshopper and Cricket" Китса, сонет 1816 года, тот, который The poetry of Earth is never dead. У нас его переводили много, всяк по-своему. Пастернак в 1938 году, Сухарев, Спендиарова, Покидов, Чухонцев, Новикова, Лукьянов и т.д. Нас интересует финал, там, где о песне сверчка зимним вечером:

And seems to one in drowsiness half lost,    
The Grasshopper’s among some grassy hills —

И чудится тому, кто в полудрёме, [песня] кузнечка среди каких-то поросших травой холмов.

У Пастернака:

И, словно летом, кажется сквозь дрёму,
Что слышишь треск кузнечика знакомый.

У Сухарева:

И кажется — звенит самозабвенно
Всё та же трель кузнечика с холма.

У Спендиаровой:

И чудится в дремотном сновиденье
Кузнечика полуденное пенье.

У Новиковой:

И дремлющему кажется уму
Не умолкает на лугу кузнечик.

У Лукьянова:

Что кажется, забывшись в полусне,
Кузнечик это на холме зелёном.

Но в 1943 году Маршак создаёт хрестоматийный школьный перевод и заканчивает сонет так:

И в ласковом тепле нагретых печек
Нам кажется: в траве звенит кузнечик.

В траве звенит кузнечик.
В траве звенит кузнечик.

До "Незнайки" и песни коротышек на слова Цветика одиннадцать лет.

Завтра у Булгакова день рожденья. Довольно кругло ему, сто тридцать пять, то есть, повод — все напишут. Я Михаила Афанасьевича праздную каждый год, хоть юбилей, хоть нет, но не люблю массовых мероприятий, с детства.

Оттого нынче вспомним — про М.А., котов и Ивана Грозного.

Немного неожиданно на нашем канале, но, если ещё не видели, досмотрите до 4.20.

И об актуальном.

Нет, конечно, я не пойду смотреть "Гамлета" в МХТ — ни даром не нать, ни с деньгами не нать, особенно за деньги и особенно за такие. Поэтому булькать возмущённо не стану, без меня есть кому.

Тут ведь как: "Гамлет" — текст, который почти невозможно прочитать в первый раз; если ты, конечно, не дивное создание, некогда делавшее вид, что учится у меня на отделении журналистики, но таких единицы. Голыми глазами, как говорили обэриуты, без хоть какого предзнания, без бытьилинебыть, "Гамлета" увидеть современному человеку никак. А уж такому, который в театры ходит, и вовсе.

Как афиняне V века до н.э. шли в театр не узнать, чем там дело кончилось, так и нынешний московский театрал идёт на "Гамлета" посмотреть, как его прочитали режиссёр с исполнителями, и что у них по этому поводу наболело.

Скажу отдельно и в сторону: набаливает, как правило, что-то в рамках привычной клинической картины, очень непросто откопать в утоптанном за четыре столетия тексте то, чего не находили до тебя многажды. Да и зачем, говорим всё равно о себе, всегда, так устроено искусство.

Театр, однако, устроен ещё и так, что в него заходит бог, театр — храм не в том смысле, что туда в джинсах нельзя и выражаться, а в том, что там совершается ритуал, священнодействие, в ходе которого происходит — предполагается, что происходит, происходит, если бог откликнулся на призыв — чудо соединения исполнителя и зрителей в едином живом состоянии. Это не обязательно пресловутый катарсис, это больше похоже на общее затаённое дыхание стадиона, когда опасная передача, бросок... а-ааа!.. Выход за пределы личного ритма, волна, вещи более телесные, чем интеллектуальные, и более таинственные, чем телесные.

Вы заболели текстом?
Вы хотели рассказать о своём важном, не всегда удобном в быту, но способном заставить почти тысячу человек дышать и не дышать в унисон?
Вы звали богов?

А, ну извините.

Иван Грозный смотрит на эксперта Бочкину с большим интересом.

И о единорогах, дополнительное чтение.

Классе в десятом я читала английскую книжку в бумажной обложке, стандартный ужастик о маленьком городке имени Готорна; да, это придумал в XIX веке Натаниэль Готорн, великий и ужасный, а вовсе не Стивен Кинг, но сейчас не о том.

Мы тогда хватали всё на языке, просто для практики, не публичным же домом "Прогресс" единым — ист., шутка внутренняя, Progress Publishing House, советское издательство иноязычной литературы, перевод троечника. Книжки попадали к нам самыми причудливыми путями: от англоязычных визитёров, взявших что-то с собой почитать, с барахолок, от моряков торгового флота, как угодно.

Тот ужастик я пыталась найти долгие годы. Не потому, что он был особенно хорош, просто я же помнила, что в сцене, где героиня находит труп, из трейлера орёт Bad Moon Rising, и сына её зовут Дэнни, и старички-соседи... а названия и автора не помнила. Это как камешек в туфле, идти можешь, но мешает.

Я спрашивала в жежешных сообществах. Спрашивала в покойном фейсбуке. Пыталась искать в сети, даже вот по Криденсам. Вотще. Может быть, говорили друзья, она тебе приснилась? Может, сядь да напиши?

А сегодня меня осенило: иишечка же! Ей можно пересказать, что я помню, и она найдёт!

Она нашла.

Книга, сказала, которую вы ищете, это роман такой-то писателя такого-то, там ведь вот про что — и очень похоже изложила сюжет. Героиня, говорит, Лиза, приятель её Майк, сын Дэнни. Я пошла искать и не обнаружила ни писателя такого, ни книги. Не существуют.

Он в другой раз закинул невод.

Как же, как же, ответил искусственный интеллект, это роман такой-то писателя такого-то. На этот раз писатель нашёлся, и пишет правда что ужасы, но романа такого у него нет. Я на всякий случай прочла описание всех книг, подходящих по году — нет, ничего подобного.

Он и в третий раз ходил за ёлкой, и иишенка опять наврала. И только с четвёртого книжка нашлась, настоящая, изданная, с тем самым сюжетом. Мальчка, правда, зовут не Danny, а Denny, но это детали.

И вот я думаю: многие ли станут перепроверять?

Книжка, если кому не хватало старомодного ужастика, называется The Wanting, автор Campbell Black.

В день Вознесения, часов около трёх пополудни, чрез Чёрные ворота в Дрездене стремительно шёл молодой человек и как раз попал в корзину с яблоками и пирожками, которыми торговала старая, безобразная женщина, — и попал столь удачно, что часть содержимого корзины была раздавлена, а всё то, что благополучно избегло этой участи, разлетелось во все стороны, и уличные мальчишки радостно бросились на добычу, которую доставил им ловкий юноша...

Так начинается одна из лучших в мире историй одного из лучших в истории рассказчиков.

Злополучный студент встретится с прелестными моими кузинами и бесценным дядюшкой, произойдут события поистине удивительные и волнующие, и регистратор Геербранд явится к конректору Паульману по морозу в шёлковых чулках, это важно, потому что всех ожидает блаженство — на свой лад, на свой лад.

Но начинается всё сегодня, в день Вознесения. Вы ещё успеваете уронить в торговых рядах корзину яблок, отдать проклятой бабе все свои деньги и сесть под бузинным кустом в полном одиночестве, оплакивая своё невезение.

Именно тогда всё и произойдёт.