Нет, я знала, что трамвай в Ленинграде пошёл уже весной 42-го, после самой страшной зимы, сперва только грузовые вагоны, потом и пассажирские.

А вот то, что пассажирское движение заново запустили в день рожденья Гумилёва — это у меня в мозгу звякнуло, совместившись, только сегодня, 15 апреля, в тот самый день.

...Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Жизнь иногда позволяет себе то, что вымарал бы любой редактор.

По вполне сознательной филиации идей который день катаю в голове семантический ореол четырёхстопного хорея в русском стихосложении.

Гаспаров пишет, что у него устойчивая связь с песней, как лирического, так и эпического рода, а за пределами песенного жанра — с духовной одой, образцом для которой служит протестантский религиозный гимн. То есть, когда Ломоносов перелагает Псалом 14 —

Господи, кто обитает
В светлом доме выше звезд?
Кто с Тобою населяет
Верх священный горних мест?

— именно этим размером, традиция вполне отчётлива.

Отчётлива она и у Жуковского в балладах, он и Шиллера так переводит, и сам пишет. Пушкин тоже так или иначе поддерживает песенно-балладную интонацию, от лёгкой юношеской поэзии до поздних стилизаций, но к ней в какой-то момент добавляется ещё и метафизическая, тревожно-субъективная: "Дар напрасный, дар случайный...", "Зорю бьют, из рук моих...", и, конечно, хрестоматийный школьный пример хорея вообще, "Мчатся тучи, вьются тучи...". Четырёхстопный хорей у Пушкина 1828-1830 гг. маркирует переход от реального к ирреальному, замечает Гаспаров.

Лермонтов, у которого четырёхстопным хореем — "На воздушном океане, без руля и без ветрил..." — перебивается ямб, по мнению Михаила Леоновича, прямо наследует Жуковскому. Возражать мэтру не стану, но, по мне, тут сплетаются все линии: и песенно-балладная, и духовная, от Ломоносова, и пушкинская метафизика.

А теперь немного отсебятины.

Пятистопный хорей в русском стихосложении почти всегда говорит о движении, с этим более-менее согласны все исследователи. Вечно в нём кто-то куда-то выходит: то один на дорогу, то на подмостки, то на высокий берег, на крутой, проходит разряды насекомых, или хотя бы тени побежали по воде, или тучи ходят хмуро. Ввязываться в спор о правомерности термина "лермонтовский цикл" мы не станем, боже упаси, не сейчас.

Хорей же четырёхстопный временами тянет запеть и поднять глаза к небу — или это желание запеть, глядя в небо, тянет за собой четырёхстопный хорей. От ломоносовского "выше звезд" к пушкинскому "в голубом эфира поле", — сквозь которое, конечно, просвечивает державинский темно-голубой эфир, но там не хорей, поскольку не песня — через лермонтовский воздушный океан к знакам Зодиака над просторами села и архангелам-владыкам, возникающим из воды. И круг замыкается, с псалмов начали, к Божьему причалу пришли.

Механизмы культурной памяти, так они и работают.

Много уже лет назад я рыла по работе артуриану и негодными глазами прочла в описании миниатюры, выданном библиотечным поиском, "Gawain and Gaheriet, his brother, encounter 2 squires carrying a dead body" не squires, a squirrels. Мир засиял сразу волшебными красками — и погас обратно, едва открылась страница.

А как бы, подумала я, хорошо было:

И вот сэр Гавейн и брат его сэр Гахерис долго ехали по лесу среди густой листвы. Вдруг видят: две белки несут прекрасного мёртвого рыцаря в полных доспехах, но только с непокрытой головой и всего в крови от смертельных ран.
— Увы! — сказал сэр Гавейн.

А правда, хорошо, отозвалось мироздание. Лили Сейка Джонс нарисует.

Золотые языки и список кораблей внутри. Нашенький, усохни моя душенька, филолог.

Есть безымянное и трудноуловимое переживание, которое я для себя называю "набоковским моментом" — имея в виду, по схожей с набоковской же привычкой к двоякому дыханию значений, и momentum тоже. Учитель физики ругивал нас за определения посредством "это когда", — всякая неуклюжесть есть леность, не-давание себе труда — но здесь некоторая косолапость формулировки уместна, ибо речь о бессилии как таковом. Итак, набоковский момент — это когда проёмы и скважины мироздания вдруг совмещаются и сами по себе, и с оными в уме, и всё объединяется превосходящим выражение смыслом, нанизанное на луч столь явного ощущения, что оно притворяется пониманием.

Никакого собственно понимания, ведущего к устойчивому знанию, в этом нет, механизмы сдвинутся, луч погаснет, и ты останешься с глупой улыбкой и затихающей в лобных костях волной; вот уже и нет ничего. Объяснить, что ты только что пережил, не выйдет, выйдет мычание и бубнёж, дюжина слоёв аэропупырчатых подобий, в которые ничего не завёрнуто, в которые завёрнуто ничего. Так волшебный народ не даёт рассказать о том, что открыл тебе лично, ты хохочешь, плачешь, поёшь да злишься, пытаясь.

Есть лишь один способ, Набоков так описывал перевод: воссоздать не само явление, но его воздействие, не дерево, но тень его, построив ни для чего другого не пригодную машину.

Фёдор Константинович видит зеркало, выгружаемое из мебельного фургона. Фёдор Константинович фокусируется в раздражении немецкой пошлостью на трамвайном попутчике, который оказывается русским. Безымянный рассказчик "Себастьяна Найта" бодрствует у палаты брата, слушая его дыхание, чтобы утром узнать, что брат вчера умер, и медсестра перепутала фамилии. Пнин роняет в мыльную воду щипцы для орехов и, уже пережив гибель аквамариновой чаши, извлекает из мойки, нет, разбитый бокал. Несчастное чудовище Гумберт поднимается на веранду Хейзов. Ганин смотрит на стропила строящегося дома.

Именинник переживает очередное "это когда" и воссоздаёт "когда" в полноте и отчётливости, мучительно знакомых мигренозникам. Боль и бессилие, которые мы приветствуем быстрой улыбкой.

Как радугу или розу.

Вдогонку.

Именинник нынешний в человеческой среде работает вроде лакмусовой бумажки; Набоков, Набоков, а вы что подумали? Сам бы он, разумеется, не отказал себе в удовольствии дать прямую кальку с Lackmusmilch, лакмусового молока, и ещё как-нибудь сыграл бы в пристенок с молоком человеческой доброты из "Макбета", которое у нас зачем-то "молоко сердечных чувств" в переводе Пастернака.

Вот некто посинел от прилива жёлчи при упоминании Набокова, дескать, это не Настоящая Русская Литература имени Мариванны, которая Учит Добру, далее везде. Сгущённая ad absurdum синева эта даёт Набокова-педофила, вы читали "Лолиту", меня стошнило, так нельзя написать, если сам не такой — а Достоевский убил дедушку лопатой, то есть, бабушку топором, а сэр Энтони Хопкинс убил всех и съел, а Чуковский взял и клюнул таракана, потому что нельзя, если не сам, не-воз-мож-но. Не троньте тех, кто так думает, это хорошие люди, лучшие люди, на них земля держится, они налоги платят.

Потому что с другой стороны некто цедит кисло, что в юности, да, был очарован плетением словес, плетением-с очарован был-с, но с годами осознал, что фиглярство это всё, пустое, и раскаялся, и отрёкся через печать. И краснеет, от осознания и раскаяния, вестимо.

Таких я опасаюсь, я вообще опасаюсь тех, кто отрёкся от того, чем был очарован в юности, и, вспоминая об этом, исполняется не благодарной нежности с опаловым переливом самоиронии, но толстомордого удовлетворения, что вырос и — поумнел. Нет, хочется пискнуть Петрушкою поверх ширмы, именно ты — не поумнел, просто был дураком с надеждой, что с тобой, дураком, чудо случится, ведь ты такой особенный, а потом, дурак, понял, что не особенный, да постановил, что и чудес не бывает.

Набоков умеет чудо для неособенных дураков, оно у него складывается из ерунды, завалявшейся по карманам, возникает на краю зрения, мелькает в прорехах вещественного плотного мира, где дважды два кушают овёс и сено, а текущая ситуация характеризуется нарастанием процессов. Радуга или роза, выгружаемое из фургона зеркало, ореол над сковородкой, ива, похожая на скай-терьера, запах бензинового выхлопа и цветущих лип.

Техническая возможность прекрасного мгновения без его остановки и сдачи души по договору. Он вам душу сберегает, а вы его фокусником считаете.

Ему бы понравилось.

Традиционно уже много лет вешаю этот фильм Барри Пёрвза в шекспировский день. Хотя нынче у знатоков принято заводить со значением глаза, мы, дескать, не знаем, когда родился Шекспир, крестили 26 апреля, вот 26 и будем отмечать... ну, пусть их.

А у нас праздник.

Ну и — гулять так гулять! — расскажу, что у Старшины теперь есть тэг #живойШекспир для фрагментов спектаклей или просто чтения оригинального текста разными понимающими людьми.

Сегодня там Рейф Файнс, бывал и раньше. И другие бывали, полистайте.

Форзиция, она же форсайтия, несмотря ни на что зацвела в нашей деревне Тропарёво.

Много уже лет назад мы с Олей Поволоцкой, в ЖЖ murmele, сочнили вдвоём историю о юности мисс Марпл. Вернее, коллизию сочнила Оля, а мне рассказала, жалуясь, что не выстраивается, как хотелось, противоречит канону. Пф, ответила я, да вот же как можно. И тогда вот как, и вот как, и ещё вот так.

"Напиши, а? — попросила Оля. — Не то я так и буду в двух предложениях суть пересказывать, а хочется, чтобы живое было".

И я села и написала; вернее, приподнялась на локтях, поскольку тяжело болела той зимой, даже сидеть могла с трудом. Эта история меня понемногу вытащила из болезни, вывела в весну, и я, дописав, встала на ноги.

Форзиция, она же форсайтия, зацвела в сюжете вместо Олей придуманного шиповника, потому что нам нужно было, чтобы события завершились к концу марта. Она и дала истории имя.

Оли нет уже скоро восемь лет как. В память о ней, с надеждой на всё-таки весну — "Жёлтые цветы".

Согласно словарю Даля,

Мартына-лисогона, день 14 апреля. На Мартына на лисицъ нападаетъ курячія слѣпота. На Мартына переселеніе лисъ со старыхъ въ новые норы.

14 апреля по старому стилю, по новому нынче, Мартын Лисогон, время лисе нору менять.

Московская лиса смотрит в окно и думает: а ну вас, не пойду никуда.

Сибата Дзэсин, "Лиса у тайного огня", эпоха Эдо; собрание Музея Метрополитен.

Котики дона Мануэля Осорио Манрике де Суньига с портрета работы Гойи из собрания Музея Метрополитен.

Все мы сегодня отчасти эти котики.